Брат твой сей был мертв и ожил, пропадал и нашелся

А отец сказал рабам своим: принесите лучшую одежду и оденьте его, и дайте перстень на руку его и обувь на ноги; и приведите откормленного теленка, и заколите; станем есть и веселиться! ибо этот сын мой был мертв и ожил, пропадал и нашелся. И начали веселиться. Лук. 15:22-24

Гости ушли уже час назад, а может, и больше, а Андрей все пребывал в той стадии опьянения, когда лень встать с кушетки и закрыть за ними дверь. Ничего же не случится, если она побудет открытой еще немного. Вообще такая беспечность для него была нехарактерна, это Миха никогда двери не запирал. Внезапно дверные петли скрипнули, в прихожей раздалась возня. Андрей тут же подорвался, подобрал с пола пустую бутылку из-под коньяка, моментально трезвея. Один разок решил попроебываться, и вот, пожалуйста, проебался! Незваный гость в пару шагов пересек прихожую. За эти секунды Андрей решил, что швырять свое единственное оружие в пришельца он не будет, сначала попробует договориться, а уж потом будет пиздиться, если придется. — Привет, Андрюх, — раздался знакомый голос, и в следующую секунду на пороге комнаты возник Миха, звеня пакетом с бутылками. Андрей обвалился обратно на кушетку, роняя бутылку на пол. — Привет. Я уж думал, кто-то пришел мне хату выставить, — сказал он с облегчением, разглядывая Миху. Тот, как всегда, после психушки был тощим и обросшим патлами и выглядел жутко, хотя совершенно точно провел минимум пару дней дома и даже побрился. Этот распорядок Андрей хорошо знал, поскольку сталкивался с ним не впервые: отлежаться у предков, поесть стряпни Татьяны Ивановны, а потом начать шлындать по городу, обозначая свое возвращение в мирскую суету. Куда Миха шел после родителей, предсказать было трудно. Пару раз он из отчего дома отправлялся прямиком к барыге. В этот раз он нарисовался у Андрея. Впрочем, отказываться от версии, что первой точкой маршрута Михи был адрес барыги, было нельзя, и Андрей внимательнее присмотрелся к Михе. Тот распознал знакомый взгляд, скорчил в ответ на него недовольную рожу: — Да чистый я, — сказал он. Вообще-то Андрей был очень рад видеть друга. Не будь он все еще подшофе, они бы уже обнимались на пороге и били друг друга ладонями по спинам, а потом, может быть, и поборолись бы в шутку, поскольку радость встречи им никогда не надо было выражать словами. Но вместо того, чтобы встать и подойти, он почему-то спросил у Михи: — Надолго? "Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке, да, Андрюша?" — тут же подумал он. Пока Миха поправлял здоровье в дурке, Андрей просто ждал его, смирившись: Солнце днем на небе, Луна на небе ночью, Миха подлечится, вернется, и мы продолжим делать музыку, общаться, проводить время вместе. А пока что можно было писать стихи и музыку, чтобы потом принести их Михе на зацен. Точная дата выписки никогда не была известна заранее и зависела от состояния Михи, а то Андрей, может, и календарик бы завел, чтобы вычеркивать дни до возвращения. В этом состоянии Андрей чувствовал себя чем-то вроде комбика, который ожидает подключения гитары, микрофона вне рук вокалиста — полностью эмоционально отрешенным от проблем, которые непременно возникали, когда Миха был рядом. Но оказалось, что под этой гладью воды неспокойны, в них таятся водовороты и жуткие монстры, и чудовища по имени Обида и Разочарование только что вынырнули на поверхность. — Как получится, — ответил Миха, скалясь в ухмылке. — Я устал, — сказал Андрей. Ухмылка пропала с Михиного лица. Андрей продолжил: — Мы все устали. Сколько можно, Мих? — Я не знаю, — пожал тот плечами с равнодушным выражением лица. До этого раза они как-то не обсуждали наркозависимость Михи в таком ключе. Андрей говорил: "Надо завязывать. Надо подлечиться. Ты себя гробишь". Миха, по настроению и состоянию, в ответ слал нахуй, однажды согласился, но чаще всего на лечение его отправляли родители. В такие моменты Андрей старался держаться нейтрально. У Михи была огромная проблема. У Андрея подобной проблемы не было, у него были свои, сильно поменьше. Поэтому свои чувства Андрей старался не показывать — с Михи сталось бы и назло начать творить всякую хуйню, о которой потом все бы пожалели. — Сколько у тебя клинических смертей уже было, Мих? — спросил Андрей. Ему хотелось бы съехать на нейтральную тему, но он не мог — его уже понесло. — Да хуй его знает, — ответил Миха. Он по-прежнему топтался на пороге комнаты с пакетом в руках, явно решая, стоит ли ему продолжать разговор, или съебаться и распить купленное с людьми, которые будут рады его возвращению просто так, без всякой бубнежки про его поведение. — Я, может, каждый раз, когда у меня передоз был, думал: Андрюха расстроится, потому и возвращался, — сказал он примирительным тоном. — Пиздишь, — сказал Андрей. — Пизжу, — согласился Миха. — Ты же сказки не любишь, так зачем их мне сочиняешь? — Андрей снова старался звучать нейтрально, как будто он просто такое замечание сделал и вовсе не обиделся, что Миха пытается ему лгать. — Ну хоть придумал бы что поинтереснее. — Смерть встречал, и она мне говорила: "Возвращайся, Горшок, там тебя Князь ждет". Миха впервые с начала разговора посмотрел на него серьезно. Андрей выдержал пару секунд, потом покачал головой и отвел глаза. Потянулся за пачкой сигарет, валявшейся рядом на кушетке, достал одну, закурил, полностью концентрируясь на этом нехитром действии, как будто он в стельку пьян и пытается не подпалить себе брови зажигалкой. Миха молча наблюдал — Андрей почти ощущал на себе его взгляд. Он продолжал делать вид, что он вовсе не оттягивает момент, когда придется поднять голову, чувствуя, как его маленькая передышка становится огромным нелепым памятником его трусости. Дожили, с Михой говорить не можем, так держать. — Слабый сюжет, — начал Андрей, собираясь сказать, что про такое он песню писать бы не стал, скучно. И тут Миха снова заговорил, перебивая: — Ну ждал же? Он, наверно, хотел сделать утверждение: да, знаю, что ждал. Но прозвучало если не тем тоном, каким Миха с похмелья просил пива, то близко к тому. — Ждал, Мих, — признал Андрей, разом растеряв всю злость. Добавлять, что всегда ждет, не стал — это и так было понятно. Миха торопливо подошёл к кушетке, сел рядом, толкнул Андрея плечом. — Я... — начал он, и тут уже Андрей перебил его: — Если ты опять мне сейчас пиздеть собрался, что завяжешь... Никакого "то" для этого "если" Андрей не придумал, да и заговорил лишь затем, чтобы уберечь себя от еще одного будущего разочарования из-за лживого обещания. — Я скучал, — сказал Миха и положил ладонь Андрею на спину. — Веришь? Или уже нет? Андрей неожиданно для себя вздрогнул. Вот так они теперь общаются? Он держит язык за зубами, потому что уже намозолил его в попытках упросить Миху не торчать. Миха врет ему и тут же спрашивает, осталась ли между ними хоть капля доверия. Что за нахер? Он шумно выдохнул, как перед стопкой водки, развернулся к Михе и обнял его, притягивая к себе. Сидеть так было жутко неудобно, Миха заерзал, пытаясь найти более комфортное положение, и Андрей неловко расцепил объятия, опасаясь прожечь сигаретой одежду Михи. — Да ты че, нормально все было, верни на место, — заворчал Миха, но Андрей уже убрал руки. Тогда он отодвинулся, но лишь для того, чтобы плюхнуться на бок, уронив голову Андрею на колени. Андрей машинально, даже не задумываясь, тут же опустил свободную руку Михе на голову, чтобы потрепать его по волосам, да так ее там и оставил. Миха протянул руку, забрал у Андрея сигарету, затянулся, роняя пепел на штаны Андрея. — Расскажи что-нибудь, — попросил он. — Жил да был блудный сын. Устал он странствовать по свету, решил домой вернуться. Пришёл он в родную деревню к отцу своему. А тот давно умер, и все его стада частью были раскрадены, а частью передохли. Выходит, не заколол никто ему тучного тельца. Так он с голоду и помер. Миха засмеялся, а потом перевернулся так, чтобы на коленях Андрея оказался его затылок, и заглянул Андрею в лицо. — Я не обещаю, что я брошу. Но я буду стараться, — сказал он серьезно, пытаясь заглянуть Андрею в глаза. Андрей помолчал немного, в мыслях кляня себя доверчивым идиотом, кивнул, а потом закрыл Михе глаза ладонью, чтобы скрыть надежду, против воли загоревшуюся в глазах. — На репу сегодня поедем? — спросил он. — Впадлу, давай завтра, — сказал Миха. Ладонь с лица он не пытался убрать, так что глаз его Андрею не было видно, но Михин рот широко улыбался.