Als die Mauer einstürtze

Утро началось не совсем обычно. Во-первых, оно началось в отрыве от вечера. Натурально. Вильгельм не помнил, что было вечером и, тем более, ночью. Во-вторых, у него затекла рука, спёрло дыхание и неприятно давило на грудь. В-третьих, он был не один. На нём кто-то лежал. В-четвёртых, утро началось с Мюнхена, влетевшего в комнату с ноги и включившего свет ударом такой силы, что переключатель треснул. — Вы не поверите! Там Эссен с Кёльном!.. — Людвиг, мать твою конями, выключи свет! — Вильгельм закрыл свободной рукой глаза. — А. Вы, я так понимаю, тоже?.. — Людвиг остановился. — Что «тоже»? — Вильгельм попытался встать, но именно, что попытался. — Бер, мать твою, слезь с меня, мне дышать тяжело! Берлин только что-то буркнул, даже не думая пошевелиться. Твангсте силой спихнул с себя друга и встал, держась за стену. — Ну так что, я могу осчастливить всех вестью, что вы-таки встречаетесь? — Мюнхен смотрел на собственную столицу со всевозрастающим интересом. — Ещё одно слово, и я брошу в тебя ножом, — зло ответил Твангсте. Голова раскалывалась. Кто его на этот раз споил? Дрездена вчера не было, неужто Франкфурт? — Да ладно тебе, Кёниг, — беззлобно хмыкнул Людвиг. — Вся Европа эту весть который век ждёт. — Если у нас и есть любовь, то это определённо любовь дружеская, — Вильгельм подошёл к стулу, на котором висел его пиджак. — Дружбу сексом не испортишь, — Мюнхен улыбнулся. — Ладно-ладно, я молчу, не надо мне опять голосовые связки резать, у меня ещё сегодня выступление, — баварец подмигнул и вышел из комнаты. — Бер! Бер, скотина ты эдакая, вставай! — Вильгельм слегка пнул друга в спину. — Восьмой час уже! — Кто бы говорил, Кёниг, — Берлин сонно уставился на друга. — Ты же всегда в пять поднимаешься. — Из-за вас не поднимаюсь, — мрачно ответил ему Кёнигсберг. — Ещё и рёбра болят. Ты когда себе столько жиру отъел? — Готовлюсь к спячке, — Берхард встал и со вкусом потянулся. Вильгельм смотрел на него с лёгкой завистью — мало того, что друг умел переваривать абсолютно всё, даже гвозди, пули и тайскую кухню, так у него ещё и никогда не было сушняка. — Зима близко. — По-моему, у вас любовь совсем не дружеская! — крикнул откуда-то с первого этажа Мюнхен. — Заткнись, Людвиг! — заорал ему Вильгельм. Берхард только хмыкнул. Он давно смирился с тем, что бесполезно переубеждать окружающих, что они лучшие друзья и влечения к друг другу не имеют. Они спустились в столовую, где уже пил кофе бодрый Франкфурт, варил яйца мрачный, как некормленый черт, Кёльн и вяло ел йогурт Бреслау, он же Вроцлав. — А где Эссен? — Берлин вытащил из холодильника бутылку молока и начал пить прямо из горлышка. — Он уехал два часа назад, — зло ответил Кёльн. — Что, поматросили и бросили? — Вильгельм увернулся от кухонного ножа, воткнувшегося в дверь. — Карлус, с тебя новая дверь, — невозмутимо сказал Франкфурт. — Заткнитесь, а то зарежу, — процедил Бреслау. — И будет наконец тишина. Все замолчали. Вроцлав шутил крайне редко. Обратно в Берлин Вильгельм поехал вместе с другом, о чём успел пожалеть уже на десятой минуте. Чтоб он ещё хоть раз оказался в одной машине с Берхардом за рулём. — Ты там молишься, что ли? — друг как ни в чем не бывало повернулся к нему. — На дорогу смотри! — Вильгельм зажмурился. Господи, на какой они вообще скорости? — Да ладно тебе! — Берхард похлопал его по плечу. Вел машину он одной левой. — Придурок косорукий, кто так вообще поворачивает?! — Отче наш… — С каких это пор ты молишься на русском? — С тех пор, как ты планируешь особо изощрённое самоубийство с помощью машины. Да возьми ты руль обеими руками! — Ладно-ладно, только молись по протестантскому обычаю, а не православному. Уши режет. Да поворачивай ты, идиот! Когда они наконец доехали, Вильгельм упал в дружеский диван лицом и не вставал ещё минут пять. — Стареешь, — Бер кинул в него пледом. — Раньше ты и не такое вытворял. — Не все такие же неубиваемые психи, как ты, — простонал Вильгельм, накрывая пледом голову. Бедная его голова… — Держи. От похмелья, — друг поставил на столик перед диваном поднос с таблетками и стаканом воды и сел сам, с трудом уместившись на краю. — Что хочешь на обед? — Что-нибудь лёгкое и не бутерброды. Что происходило вечером и ночью? Последнее, что я помню — пятый тост Мюнхена. Дальше всё отрывками. — Ну… Всё случилось как обычно, только ярче. Гамбург умудрился чуть не утопиться в ванне, Дюссельдорф пытался убить Кёльна, но его остановил Эссен, которому это хотелось сделать самому, Франкфурт с Бонн первую часть ночи танцевали в саду, потому в общем веселье не участвовали, посреди ночи приехал Дрезден и оказалось, что он умеет реанимировать людей даже в стельку… — Кто в стельку? Реанимируемый или Дрезден? — Оба. Кёльн с Эссеном набили друг другу морды, а потом куда-то делись… Вильгельм слушал спокойный голос друга, чувствовал его тёплый бок и чувствовал себя так покойно, словно он был ребёнком, слушающим сказки родителей. — Мюнхен посреди ночи вызвал проституток… — Видимо, хотел поговорить с родственными душами, — сонно пробурчал Твангсте. — Моральная шлюха, чтоб его. — Наверное. Он сидел с ними в столовой два часа, не знаю, что они делали, но стонов я не слышал. — Откуда ты всё так хорошо знаешь? — Во-первых, я был навеселе, но не пьян. Во-вторых, часть мне рассказала Бонн, потому что «начальник должен знать, что в головах его подчинённых». В-третьих, если прикинуться спящим, можно много всего услышать. — Да пошёл ты… Бер коротко рассмеялся и ушёл. Вильгельм лёг на спину, накрыл глаза рукой и сонно задумался. Берхард был весьма интересной личностью. Он точно не был хорошим человеком, но и плохим его можно было назвать с натяжкой. Шпрее никогда не делал плохого просто так, но если решал, что это необходимо, то его не могли остановить ни мораль, ни Божье слово, ни здравый смысл, ни инстинкт самосохранения. По правде говоря, ему было просто плевать на понятие добра и зла. Берхард был из тех людей, кто может перед завтраком зверски убить конкурента, с удовольствием поесть, подписать приказ о массовом убийстве, покормить бездомных собак у офиса, с тем же удовольствием пообедать, скрашивая еду приятной беседой, продолжить работать, не принимая никаких взяток, вечером посетить благотворительный ужин, в ходе которого договориться о разделе сфер влияния, отдать четверть зарплаты на сохранение европейских медведей, поехать домой, уснуть, не видя никаких снов, и это всё — через запятую. Добро, зло, мораль, общее благо, спасение планеты, Шпрее не было до этого дела, его интересовало лишь одно — насколько он близок к цели. Среди знакомых Вильгельма Берхард был самым большим индивидуалистом. Твангсте даже не был уверен, а нужен ли другу социум вообще. Беру было глубоко плевать, какие сейчас мода, веяния, он жил в собственном мире, мог поддержать светскую беседу, если считал это выгодным для себя, но редко действительно в неё погружался. Ему было просто всё равно на всех. Есть он, его выгода и его цели. Остальное — не важно. У Шпрее вообще были проблемы с эмоциями. Он мог чувствовать четыре основные: радость, страх, грусть и гнев — и ещё несколько дополнительных, но остальное он играл на лице, не чувствуя их на самом деле. Им всем повезло, что Берлин способен искренне привязываться. Вильгельм подозревал, что, если бы их ненаглядная столица не умела даже это, она была бы чудовищем. Тварь, не обращающая внимания ни на кого, без совести, раскаяния, вины, облечённая огромной властью и влиянием, расчётливая, хладнокровная, опытная, бессмертная — когда Вильгельм представлял это, ему становилось дурно. Словно в противовес его почти животным эмоциям интеллект Берхарда был одним из самых разносторонних, мощных и быстрых среди всех, кого знал Вильгельм. Шпрее был живой вычислительной машиной, он просчитывал множество факторов, а его пространственное мышление делало честь многим архитекторам, хотя в работе не было нужно. Вильгельм знал, что эту способность Бер обрёл совершенно случайно и отнюдь не по хорошей причине, что он не раздумывая пожертвовал бы этой способностью, чтобы вернуть всё назад, но факта бешеного ума это не отменяло. Вдобавок, Берлин отличался невероятной даже для воплощений живучестью. В детстве, будучи ещё неопытным мальчишкой, он упал с коня, сломав позвоночник в двух местах, но уже через полтора месяца полностью восстановился. В девятнадцатом веке его карету террористы перепутали с экипажем императора и зашвыряли его бомбами. Все оторванные конечности, разбитый череп и ожоги Берлин восстановил меньше, чем за два месяца. Господи, да даже после тотальных бомбардировок его города во Второй Мировой Шпрее не получил критических повреждений, не впал в кому, был полностью в сознании, адекватен — если это слово вообще применимо к нему — и почти здоров. И вот это нечто с животными эмоциями, бешеным интеллектом, нечеловеческой целеустремлённостью, неубиваемое и неконтролируемое никакими нормами, было искренне привязано к нему.

***

Берлин открыл глаза, сорвал с шеи руки Мюнхена, швырнул Людвига в стену и ударил его в грудь ногой. — Хватит пытаться меня убить, Виттельсбах, — Шпрее наступил подчиненному на руку. Тот взвыл. — Надоел. Он ещё раз дал баварцу в солнечное сплетение, Мюнхена стошнило на пол, а Берхард потянулся и вышел из комнаты. Надоело. Скучно. Ску-чно. Всё как обычно. Ничего нового. Мюнхен его ненавидит, Эссен ненавидит всех, Бонн перестала скрывать свою садистскую сторону, а Кёльн — мазохистскую, Франкфурт собирает компромат, Дрезден отрывается, Кёнигсберг… Стоп. Кёнигсберг. А где он? В затуманенной спиртом голове Берхарда зажглась тревожная лампа. Отсутствие Вильгельма хуже, чем его присутствие. Если Вилли не уничтожает всё вокруг здесь, он делает это где-то ещё, где не получится скрыть. Надо найти Вилли. Шпрее медленно обыскивал дом, дёргаясь на любой крик — вдруг друг опять кого-то убивает — но находил только развлекающихся коллег. Кёльн с Эссеном… Неожиданно. Надо им подарить парные валентинки, главное, не забыть надеть бронежилет. Мюнхен опять кого-то в христианство обращает. Или в секту. Лучше второе, тогда его можно будет шантажировать. Дрезден что-то откачивает. А. Гамбурга. Лучше бы убил, проблем меньше будет. Кёнига нигде нет. Вилли нашёлся в маленькой гостиной на втором этаже. Он спал на диване, раскинув руки. Кажется, на его пальцах кровь, но в темноте видно плохо. Хватит. Он устал. Он хочет спать. А с Вилли безопасно. Ещё с ним тепло внутри. Только они на диване не поместятся. Берхард поднял друга с дивана, уложил на ковёр и лёг рядом, уткнувшись носом в его волосы. От Вилли вкусно пахло кофе и дымом. Вилли тёплый и забавно посапывает. С ним безопасно и хорошо. Берхард прижался к другу, положил голову ему на плечо и уснул.