Als die Mauer einstürtze

В небольшой столовой пахло кофе и венскими вафлями, тихо тикали напольные часы из тёмного дуба, редкое зимнее солнце отблескивало на хрустале люстры и стеклянных рамках фотографий. – Ну что, мальчики, как у вас всё прошло? – Вена изящно отпила кофе из тонкой фарфоровой чашки и улыбнулась. Вильгельм вздрогнул. – Нормально, – уклончиво ответил Берхард. – И всё? – разочарованно протянула Мария. Теперь передёрнуло уже Берлина. В нём до сих пор жил детский, неосознанный страх перед этой маленькой, хрупкой, светлой девушкой, которая когда-то правила бал всей Европе. Её улыбка, осанка, походка и, главное, взгляд – свысока и до самой глубины души – заставляли вспоминать о царственности и мощи Австрийской Империи. Вена всегда говорила, что помнит те времена, когда была простым римским лагерем, и, глядя в пронзительно-синие глаза, Берлин думал, что это правда, что Мария Габсбург действительно прожила две тысячи лет. – Я-то думала, что вы разругаетесь на всю улицу, а потом у вас будет примирительный секс. Вильгельм поперхнулся кофе. – Знаете, Мария, наши отношения до такого не дошли, – Берхард ошарашенно хлопал друга по спине. – А жаль. Буду ждать. Вильгельм закашлялся ещё сильнее. Берхард протянул ему салфетку. – Мальчики, вы всю Европу своими отношениями дразните. Так гладко сойтись после такого разлада и стольких лет разлуки не всякие смогут. – Да куда я от него денусь, – Вильгельм поморщился. – Мы связаны географией. – Поэтому и пытались помириться без особых кровопролитий, – мрачно добавил Берхард. – Нехорошо. Закопанные обиды будут вам мешать. Спустите пар друг на друге. Подеритесь, поругайтесь, посуду побейте, займитесь любовью уже наконец. Берлин мысленно порадовался, что не успел отпить кофе. – Что вы так на меня смотрите? Мне что, объяснять вам как детям? Мальчики, вы меня разочаровываете, – она отпила из чашки. – Кстати, давно хотела спросить: вы помните свою первую встречу? – Да, – сказал Берхард. – Нет, – сказал Вильгельм. – Вилли, ай-яй, ну как так можно, а ты, Бер, расскажи, – это прозвучало скорее как приказ, чем просьба. – Это был конец тринадцатого века. Меня потащили в крестовый поход на балтийских язычников. Я гулял вокруг замка и забрёл в лес. Там спал Вильгельм. Я его напугал. Он приставил мне к горлу меч и спросил, что я здесь делаю. Я ответил, что гуляю. Он вывел меня из леса. Конец. – М-да, – протянула Мария. – Негусто. Вилли, почему ты не помнишь, как чуть не убил Бера? – Для меня это была рядовая ситуация. Я не стал её запоминать: столько этих экскурсий на язычников водил, что сбился со счёта. Так они и беседовали: Мария смеялась, Берхард мрачно отвечал, Вильгельм вздрагивал. – Ну что же мальчики, спасибо за рассказы, было очень интересно, – Вена улыбнулась. – Вилли, ты свободен. Бер, останься на пару слов. – Спасибо за кофе и вафли, – Вильгельм встал и отвесил легкий поклон хозяйке. – Хорошего дня вам, Мария, до встречи, Бер. Вена дождалась, когда хлопнет входная дверь, и повернулась к Берлину. На её лице не было и следа веселья, одна холодная сосредоточенность. – Как он? – она могла даже не уточнять, о ком речь. – Очень плохо. – Думаешь? – Мария видела это не хуже него, но ей было интересно, как на это смотрит Берхард. – У него глаза побледнели. Они не такие яркие, как обычно. – Он мог не выспаться или забыть поесть, – цвет глаз Вильгельма менялся от любой мелочи, пару раз они были даже синие – когда тот был в синьку пьян. – Много маленьких ранок на руках от невнимательности, потому что он душевно истощён и плохо соображает. Желтые следы на пальцах, потому что много курит, пытаясь успокоиться. Достаточно? – Продолжишь позже, – позже Мария стрясёт с него все признаки, даже те, которые он предпочел бы унести в могилу. – Приглядывай за ним, дорогой, хорошо? Я знаю, что он никогда не говорит, что ему плохо, но я не думаю, что он сможет быстро и качественно справиться сам. – Зная его, он скорее ударится в работу и светскую жизнь, а потом упадёт где-нибудь в обморок от истощения. Другой вариант: суицидальное поведение. Будет водить машину на высоких скоростях или ездить в опасные места. – Короче говоря, саморазрушение, – Берхард знал, что Вена прекрасно понимает, и как Вильгельм будет справляться с ситуацией, и почему именно так, и как его можно остановить, но говорить об этом она не будет. Мария Габсбург будет только молча смотреть и улыбаться, пока мир вокруг неё летит в тартарары. – Как… скучно. Я разочарована. – Сейчас всё гораздо легче, чем в юности. Тогда он ввязывался в очень опасные авантюры, из которых с трудом вышел. – Вышел победителем, завоевав титул столицы Тевтонского Ордена, – холодно отрезала Вена. – Я знаю, почему он вступил в борьбу за власть. "Надеялся, что кто-нибудь его всё-таки убьёт и закончит эту чертову жизнь", – невысказанные слова повисли в воздухе. – Не только поэтому: ему нужно было как-то спустить пар, дать выход ярости и ненависти ко всему живому, – Мария знала всё это и даже больше, но её взгляд приказывал говорить дальше. – Он, бывшее воплощение языческого племени самбов, оказался на стороне христианских рыцарей, своих злейших врагов. Разумеется, он был озлоблен и ожесточен. – Как ты вообще решил с ним подружиться? – Я не решал, оно само. – Да ладно тебе. Не верю, что такая дружба могла образоваться сама. – Первые лет двести мы друг друга недолюбливали, а потом на престол Герцогства Пруссии взошла та же династия, что в моём Маркграфстве Бранденбург, и у нас не осталось выбора, кроме как учиться взаимодействовать. Позже случилась Тридцатилетняя война, и Вильгельму пришлось помогать мне справляться с внутренними демонами. Так и сблизились. – Не было счастья, да несчастье помогло? – Габсбург улыбалась. – Именно. Такой себе опыт, не советую, хоть и рабочий. – Берлин, – Вена посмотрела на него иначе, она будто глядела в самую душу. – Если бы тебе дали выбор: или убить навсегда Москву и Лондона, или спасти Кёнигсберга, что бы ты выбрал? – Спасти Вильгельма. Я бессмертен, у меня будет ещё бесконечное количество возможностей прикончить Московского и Темзенда, а Кёнигсберг у меня был и будет только один. Вена долго молчала, глядя в потолок, прежде чем открыть рот. – Мальчики, серьёзно, поебитесь уже наконец.