Кукловод

На первой лекции Андрей сразу же внушил преподу, что пишет конспект, достал тетрадку и ручку, и принялся рисовать. Стараться в путяге он не планировал. Протянет как-нибудь до выпуска, а там будет думать, что дальше делать — маляром ему работать не особо хотелось. Он, конечно, мог бы сколотить состояние, просто внушая людям мысль дать ему денег, но все-таки не настолько отбитый он был. Сила у него была колоссальная, и он старался ей не злоупотреблять, добиваясь всего сам. И провалы собственные старался принимать с достоинством. Ну не поступил в худвуз, что ж теперь. Разве что от мелких незначительных вещей отлынивал. Занятый этими мыслями, Андрей нарисовал глупую рожу в лихо заломленном колпаке, потом дорисовал, как дурень размахивает в воздухе метлой, и тут же решил, что метла нужна, чтобы гонять ей ветер. Он пририсовал порыв ветра, добавил травы под ноги человечку и стога на заднем плане — битва между смельчаком и ветром проходила в поле. Страничка закончилась, Андрей перевернул ее, и стал набрасывать замок. "Круто!" — услышал он чужую мысль. Он повернулся в ту сторону, откуда она исходила. Лохматый парень, чья прическа выдавала попытки все-таки справиться с волосами, одетый в отглаженную рубашку и брюки, наклонился к нему и аж шею вытянул, пытаясь заглянуть Андрею в тетрадь с другого ряда. "Странный чувак, — думал парень. — Башка эта его бритая, жесть. Но рисует клево". — Молодой человек на последней парте! Парень повернулся к преподу: — Это вы мне? — Вам-вам. Как вас зовут? — Горшенев Михаил, — представился парень. — Горшенев Михаил, перестаньте пялиться в чужие конспекты и начните уже писать свой! Горшенев кивнул, наклонился над своей тетрадкой и стал водить по ней ручкой, выводя какие-то каракули. "Какие еще конспекты? — думал он. — Чудила сидит рисует, а я пропиздон получил. Несправедливо!" Андрей ощутил, как чужая голова наполнилась воспоминаниями о всех тех случаях, когда с подобной несправедливостью он сталкивался в школе. Горшенев стиснул кулаки. Его парта накренилась и с нее покатилась ручка. Андрей не поверил своим глазам: ножка парты согнулась, будто была не из металла, а из пластилина. — Горшенев! Что у вас там опять? — окончательно разозлился препод. — Парты у вас хлипкие, — с вызовом ответил тот. — Будьте любезны выйти вон с занятия! Горшенев, насупившись, кинул в портфель тетрадь, подобрал ручку и вышел из класса. Андрей, размышляя над увиденным, вернулся к рисованию. Каковы были шансы, что в одной реставрационной путяге окажутся два мутанта?

***

Горшенев догнал его на лестнице: — Эй! Эй, постой! Андрей развернулся: — Чего тебе? — Меня Миха зовут. Для друзей — Гаврила. Клево рисуешь! — Я Андрей. Князев. Для друзей — Андрей. Спасибо, — Андрей был не очень настроен на общение, ему как раз в голову пришла пара удачных строчек, и он торопился к какой-нибудь горизонтальной поверхности, чтобы их записать. — А покажешь рисунки? — Не сейчас, — сказал Андрей и заспешил вниз по лестнице к подоконнику. — Да чего ты? — преградил ему дорогу Горшенев. — Записать кое-что срочно надо. — Что? Андрей сам не знал, зачем он это сказал: — Стихи. — А! Так щас! — Горшенев спустился на пару ступенек ниже, наклонился: — Давай тетрадь на спину клади мне и пиши. Андрей подумал, что чем дольше он будет препираться с этим настырным пацаном, тем больше вероятность, что четверостишие он забудет, так что воспользовался предложением. — Так картинки покажешь? О, и стихи тоже! — Ну пошли, — Андрей направился к подоконнику. Они уселись рядом, Андрей раскрыл тетрадь, не давая ее Михе в руки. — Круто! — оценил Миха. — Вот это же мужик ветер метлой гоняет? Вообще класс! А стихи? Андрей открыл тетрадку на последней странице и показал текст. Миха наклонился над ней, вчитываясь. — Слушай, так это ж песня! — наконец сказал он. — Вот припев добавить какой-нибудь, и прям готовый текст! Мотивчик еще какой-нибудь… Та-да-да да-да-да… Андрей аж в голову к нему влез, так он удивился внезапному восторгу. Подлизывался, что ли? Но Миха действительно радовался, как ребенок, и соображал, как бы так попросить Андрея, чтобы он разрешил использовать стихи про охотника как текст песни для их группы. — Слушай, у нас тут… — Группа, — сказал Андрей. — Да, панк-рок играем. — "Контора" называется. — Охуеть, — удивился Миха. — Ты как будто мои мысли читаешь. Андрей замер на секунду, принимая решение. — А ты как будто металл гнешь.

***

После пар они пошли на детскую площадку. — Ну смотри, — сказал Миха, — я не так крут, как ты, но… — Да показывай уже, Гаврила! — сказал Андрей и тут же задумался: — А почему Гаврила-то? Я вот Князем в школе был, по фамилии. А тебя бы у нас в школе Горшком назвали. — Хоть горшком назовите, только в печь не сажайте! — сострил Миха. — Горшок? Прикольно звучит. — Значит, будешь Горшком, — утвердил Андрей. — Ну так показывай уже. — На карусельку сядь? — предложил Миха. Андрей сел. Миха нахмурился, вскинул руки. Карусель закрутилась, набирая скорость. Андрей на всякий случай положил руки на железку, которая соединяла сиденье с осью. Он и так-то был уже слишком здоровым, чтобы помещаться на сиденье, влез буквально половиной задницы, а от вращения он начал сдвигаться к краю, вылетая за низенький поручень. Детская каруселька явно не была предназначена для взрослого лба и для таких оборотов. — Ты как, держишься? — крикнул Миха. — Держусь! — ответил Андрей, сжимая руки крепче. Карусель разогналась совсем уж сильно, Андрей почувствовал, что его руки соскальзывают, но тут поручень, который его уже не удерживал, зашевелился. Он обогнул бедро Андрея, поднялся на уровень его плеча, не давая упасть. Карусель стала замедляться, пока не остановилась совсем. — Ты как? — спросил Миха, подходя к карусели. — Горшок, — сказал Андрей, — ты… Тот как-то сжался. Не надо было быть телепатом, чтобы понять — он ожидает выволочки. Должно быть, доставалось ему не раз. — Ты просто невероятный, — сказал Андрей. Миха просиял.

***

— Да что ты, приходи на репу, — убеждал его Миха. — Ты же автор, тебе совсем не интересно, как твою песню споют? — Ну так я-то не музыкант, что мне там делать? — сопротивлялся Андрей. Одно дело было дружить с Михой, таким же обладателем паранормальных способностей, как Андрей, и другое — общаться с его друзьями. — Так если тебе неловко, что ты играть не умеешь, давай научу! Ты башковитый, быстро освоишь! Андрею не давало покоя восхищение, с которым Миха к нему относился. Он даже залезал в Михину голову несколько раз в поисках фальши, и не находил ни единого ее следа. После очередного раза он решил смириться — Миша-Горшок именно такой, и его не нужно испытывать, все он уже доказал. Раз он говорит, что Андрей гитару освоит на раз-два, значит, действительно так думает, а не просто подбадривает. — Ну учи, — согласился Андрей. — А у тебя дома можно? — Миха выглядел смущенным. — У меня просто батя не особо это все любит… — Да без проблем, — сказал Андрей. — Ты только скажи, когда придешь, чтоб мама и на тебя еды приготовила. — А сегодня, получается, нельзя? — Миха выглядел ужасно расстроенным, как будто за пару секунд после согласия Андрея понастроил планов. — Можно, — разрешил Андрей. Никогда еще его мама не прогоняла его друзей, и Миху не станет. И действительно, маме Миха понравился. Они пробренчали до одиннадцати, потом им сказали закругляться. Миха поделился тем, что дома их с братом пытаются заткнуть с девяти, так что он назло колобродит до полуночи. Мама Андрея заставила Миху позвонить домой, предупредить, что он у друга, затем отобрала у Михи трубку и долго разговаривала с его мамой о том, какие непутевые у них сыновья. Тем временем Андрей достал из-за шкафа раскладушку. Годы и гости семьи не пощадили ее, пружины настолько растянуты, что всякий, кто пытался на нее лечь, оказывался в таком положении, что его плечи и задница провисали, а поясницу подпирала алюминиевая трубка. — Починить можешь? — спросил Андрей. Миха сосредоточился, подтянул пружины, осторожно опустился на раскладушку, и под его задницей расползлась ткань. — Ладно, — вздохнул Андрей, — со мной тогда ляжешь. — Да ты чего, я на пол лягу, — засмущался Миха. — Да не волнуйся, ты тощий. В тесноте, да не в обиде. Миха лег рядом, оказавшись нос к носу с Андреем, полежал так немного, и потом резко перевернулся на другой бок. — Эй, Мих, ты чего? — удивился Андрей. — Да ты же сам можешь все у меня в башке прочитать, — очень агрессивным тоном ответил Миха. Андрей положил руку ему на плечо. Миха вздрогнул от этого касания. — Мих, я не буду читать твои мысли, и не буду тебе ничего внушать, если ты сам не разрешишь или не попросишь. — Правда? — спросил Миха как-то по-детски. — Даю слово, — пообещал Андрей. Он почувствовал, как под его ладонью расслабляется напряженное тело, потрепал Миху по волосам и убрал руки. Проснулись они, прижавшись друг к другу, как две ложечки. — Эй, Княже, спишь? — спросил Миха. — Чего тебе? — зевнул Андрей. — На репу сегодня пойдем? Даже не думай соскочить, три блатных аккорда ты теперь знаешь. — Ну теперь у меня нет оправданий, — согласился Андрей.

***

— Горшок, пойдем выйдем, покурим? — спросил Андрей минут через десять после того, как они зашли на репточку. — Так тут курить можно, — не понял Миха. — Пойдем, пожалуйста, — сказал Андрей и потянул Миху за руку. На улице Миха закурил. — Князь, ты чего? — спросил он, когда увидел, что Андрей и не думает доставать пачку. — На, держи, у меня еще есть, — протянул он только что прикуренную сигарету. — Мих, а почему ты мне не сказал, что у твоей группы у всех сверхъестественные способности? — Че? — разинул рот Миха. — Хуй через плечо! — разозлился Андрей, забирая у Михи сигарету и затягиваясь. — Балу превращается в какое-то животное типа леопарда, у Поручика… как это, блин, называется… слово еще есть… короче, кости у него гнутся, ему чуть ли не специально приходится их прямыми удерживать. Вообще хер знает, как он у вас барабанит при этом. — Андрюх, я сейчас в таком же ахуе, как и ты, — сказал Миха, отбирая сигарету обратно. — Я реально не знал. Ну хочешь, в башку мне влезь? От этого Андрей как-то сразу растерял всю свою злость. — Да не буду, — сказал он. — Верю. Делать-то что с этим будем? — Как что? — удивился Миха. — Рассказать друг другу надо. Я же до тебя думал, что я какой-то мутант хренов, что это все нездорово, и если кто узнает, меня на опыты сдадут. А как с тобой познакомился, так легче стало. Я не один такой. Не настолько крутой, конечно… — Ладно, как мы им это скажем? — перебил его Андрей. Комплименты от Михи отчего-то было выслушивать неловко. — Понятия не имею. — Хорошо, тогда у меня есть идея. Идея Андрея менее крепкого духом человека довела бы до кондрашки: Горшок вернулся на точку, жонглируя в воздухе летающими шарами, которые он сделал из козырька над ближайшим подъездом, а Андрей передавал мысль: "Вы не сошли с ума, просто Горшок умеет управлять металлом, а я — читать мысли". После ссоры, где друг друга покрыли хуями, все же объяснились. На радостях собрали мелочь по карманам, сходили за пивом, а потом Миха показал всем Андрюхины стихи, и Андрей, немного смущаясь, но больше лучась от удовольствия, принимал похвалы.

***

— Тебе правда нужно в армию? — как-то тоскливо спросил Миха. — Ты же знаешь, я не люблю злоупотреблять своей силой, — ответил Андрей, отчего-то чувствуя себя виноватым. — Ну так это ж не для баловства, а для нас. — Мне придется как минимум пяти людям мозги промыть, Мих. И если я использую свои способности, они работают в моменте. А потом что? Вдруг я, как у Брэдбери, на бабочку наступаю? — Да хоть всех ебучих бабочек растопчи, — с досадой сказал Миха. — А если я твой поезд под откос пущу? — Мих, давай без глупостей, — Андрей хлопнул его по плечу, да так и оставил там свою кисть. — Да и не сможешь ты поезд под откос пустить, — наконец сказал Андрей, просто чтобы заполнить паузу. — Метр рельсов состав даже не заметит. — Ах вот как? Спорим? — у Михи в глазах загорелся уже знакомый Андрею огонек, который обычно означал, что Миха сейчас впрыгнет в махач, совершенно не умея драться, или начнет кричать на патруль "мусора хуже говна", или решит пройтись на руках, не умея ходить на руках. Секунду назад они мирно пили пиво и раскуривали на двоих пару полочек плана, сидя в зарослях полыни под линией электропередач. И вот Михе что-то взъебло в голову. Андрей считал, что каждому из них нужно максимально развивать свои способности. Для Балу это не означало ровным счетом ничего, он и так хорошо контролировал свои превращения в зверя и обратно. Пор, испытывавший проблемы со своими костями во время игры на барабанах, стал лучше справляться. Самому Андрею не нужно было учиться читать мысли — он учился защищаться от них. Особенно актуально это было на сквотах, куда они иногда ходили. Невероятно мощные тягучие ощущения от сознаний невменяемых людей выбивали Андрея из колеи. Он чувствовал этот давящий кайф, и это было мучительно, тот наваливался со всех сторон, и Андрей терял себя в этом мутном болоте чужих гашеных мыслей. В первый раз Михе аж пришлось выносить его на руках и растирать ему лицо снегом. Потом Андрей постепенно привык, и стал лучше изолировать свой разум от них. Он не представлял, что заставляет людей нырять в это стремное состояние, где разум блуждал, запинаясь о самого себя. Что до Михи — тому хорошо удавалось управление мелкими предметами, трансформации. Он мог вытянуть метровую рельсу в тончайшую проволоку, но управление более крупными предметами ему не давалось. Какой уж там состав. Миха поднялся на ноги, вскинул руки, направил их в сторону опоры ЛЭП. Андрей встал вслед за ним, заглянул ему в лицо. Миха хмурился, его лоб покрылся потом, он оскалился, демонстрируя дырку на месте резцов. Михины руки задрожали, и Андрею показалось, что он услышал какой-то необычный звук со стороны опоры у него за спиной. Его внезапно захватил момент: Миха пытается сделать что-то колоссальное, чтобы доказать ему, что он может. — Мих, точка контроля… она между страхом и уверенностью, между гневом и спокойствием. Он говорил про себя, но надеялся, что Михе поможет этот совет. Миха зажмурился. Потом он снова открыл глаза, его лоб разгладился, он заглянул в глаза Андрею и улыбнулся. За спиной Андрея раздался странный, ни на что не похожий звук. Он повернулся и увидел, как огромная опора электропередач наклоняется вбок, смутно напоминая физкультурника на разминке, как с нее обрываются провода, падают почти до земли и вновь взмывают в воздух. С открытым ртом он наблюдал, как металл разгибается обратно, занимая прежнее место, и как провода соединяются на месте обрыва. Потом он развернулся к Михе. Тот стоял, согнувшись, покрытый потом, и тяжело дышал. Он поднял голову, чтобы взглянуть на Андрея: — Так че там про эшелон? Андрей набросился на него, обнимая, роняя в траву: — Миха! Как же это, блядь… ты невероятный! Миха обнял его в ответ, уткнулся лбом в плечо. — Ты же все равно уедешь? — Я буду часто писать, — пообещал Андрей.

***

Андрей не соврал и писал часто, Миха с такой же регулярностью отвечал. Андрей знал и про концерты, и про новые песни на его стихи, и сам пару вещей в армии написал и исполнял. Все было настолько хорошо, насколько вообще могло быть в два года службы. Больше всего радовало, что он знал — на гражданке его ждут с нетерпением, и стоит ему вернуться, как все станет, как прежде. Это "прежде" было чем-то вроде путеводной звезды. Несколько раз Андрей падал духом, думал внушить кому-нибудь, чтобы его комиссовали по здоровью, потом заставлял себя взбодриться на одном лишь упорстве: если уж ты пошел на принцип, чтобы отправиться в армию по-честному, то будь так любезен, отслужи. Часто ему хотелось написать Михе: "Приезжай". Ему казалось, что Миха бы и впрямь приехал. Но было неловко. Они так много времени проводили вместе до армии, что у Михи непременно образовалась бы пустота, которую надо было чем-то заполнить. Или кем-то, — с недовольством думал Андрей, надеясь, что Миха нашел себе телочку, а не нового друга, с которым еще пришлось бы побороться за Миху.

***

— Привет гражданским! — сказал Андрей, входя на репточку. — Княже! — радостно воскликнули Балу и Поручик, вскочили со своих мест, чтобы подбежать к нему и заключить его в двойные объятия. — Я вернулся, так что я проставляюсь, — Андрей встряхнул пакет, где зазвенели бутылки. — А Миха где? — Горшок… придет позже, — сказал Поручик, и Балу добавил: — Наверно. Андрей был не особо хорош в сравнениях банальной физиологии с какими-то еще явлениями. Будучи телепатом, он точно знал, какие мышцы напрягаются и расслабляются в организме при разных ощущениях. И вот сам внезапно испытал чувство, которое нельзя было назвать иначе, как "сердце замерло". Он прошел, чуть ли не по-армейски печатая шаг, к колченогому стулу, сел на него, достал бутылку дешевого коньяка из пакета, скрутил пробку, сделал большой глоток и только после этого почувствовал в себе готовность сказать: — Ну, рассказывайте. И Поручик с Балу рассказали. Если откинуть все лишние обстоятельства, их рассказ сводился к одному: Миха сел на хмурый. Поручик нетвердым шагом ушел около семи. Андрей с Балу проводили его до ближайшего ларька, взяли пива и вернулись на точку. Понижение градуса на Балу, казалось, никак не повлияло, а вот Андрей почувствовал, что расклеился. — Шур, ну как так-то? Как же вы… почему? — Князь, ну ты же знаешь Гаврилу, — сказал Балу. — Если ему что втемяшится, так его никто не остановит. — Да нихуя это не так! — возмутился Андрей. — Нормально он умеет договариваться! Балу явно нуждался в передышке перед следующим диалогом. Для этого он выпил еще пива, а потом заговорил: — Это с тобой он умел договариваться. А ты ушел, — он сделал маленькую, почти неощутимую паузу, но Андрей все равно ее заметил без всякой телепатии, — в армию. Андрей внезапно заметил, что в глазах все расплывается. Балу подошел к нему, сел перед ним на корточки, положил руки на колени: — Князь, ты не виноват. Только тогда Андрей понял, что плачет.

***

Когда Андрей приехал по первому из списка адресов, что им удалось коллективно раздобыть, его за пару метров до входа накрыло чужими знакомыми ощущениями. Все тот же мутный кайф, не похожий ни на алкоголь, ни на траву, ни на кокаин, ни на кислоту, ни на PCP, ни на амфетамины. Андрею никогда не нужно было употреблять, чтобы хорошенько ознакомиться с разными веществами, и он точно знал — это героин. Он закрыл свое сознание, оставаясь лишь на чуточку более восприимчивым, чем обычный человек, чтобы убедить пропустить его. Миха нашелся по пятому адресу.

***

— Горшок, что ты чувствовал, когда умирал? — спросил Князь. Ему действительно было интересно, какие ощущения человек испытывает при клинической смерти. В голову Горшка он, как и обещал, не лазил. Еще он отчего-то не чувствовал в себе силы называть Миху Михой. Как будто торчал Горшок, а где-то еще был припрятан Миха, который не ширяется. — Да ничего особенного. Просто приход. Короче, ты в конце концов вырубаешься, даже когда все как обычно. И это… Никаких спецэффектов. А потом ты приходишь в себя, и вот это уже не как обычно. Как будто на тебя ебнулось все небо разом. Понимаешь? И тогда ты жалеешь, что вообще пришел в себя. Клиническая смерть, хуическая, поебать, лучше бы сдох, чем с этим дело иметь. — Вот оно как, — выдавил из себя Андрей бессмысленную реплику. Он отчего-то ожидал каких-то объяснений в духе "да жалко вас всех оставлять было, я вернулся к жизни, к тебе, дружище".

***

Андрей находил невероятно ироничным то, как Горшок без всякой телепатии собрал рок-группу из людей со сверхъестественными способностями. Яша, способный слышать на инфразвуковых и ультразвуковых частотах, и неспособный сыграть гитарную партию без лажи. Реник, умеющий за секунды брать в уме тройные интегралы или какую-то такую хуйню — Андрей в этом не разбирался — и абсолютный кретин в человеческих взаимоотношениях. Все тот же Балу и все тот же Поручик. Телепат Андрей. И сам Горшок. Горшок, который начал с помощью своей силы пиздить у людей монетки, часы, украшения, чтобы набрать на дозу. Это было невыносимо с самого начала, с тех пор, как они воссоединились после возвращения Андрея из армии. Он надеялся, что годы сгладят, но лучше не становилось. Ему иногда казалось, что становится больнее с каждым часом, который Горшок проводил под кайфом. Он закрыл свой разум от любых чужих мыслей, оставив лишь крошечную щелочку, и жил, как почти обычный человек. Это было мучительно, словно он потерял конечность, но лучше было так, чем чувствовать вмазавшегося Горшка. Пацаны смотрели на него, как на ебнутого, и иногда даже пытались намекнуть ему: Князь, твои способности могут все это прекратить за несколько дней. Он и сам знал, что может, один мысленный приказ, и Горшок перестанет постоянно искать дозу, переломается, и больше никогда не вернется к герычу. Но он не мог. Обещание, данное еще в путяге, держало его. Не лазить в башку к Михе. Не внушать ему ничего. Только честность между ними, только правда, какой бы она ни была неприглядной. Иногда от этой правды Андрею хотелось ткнуть себе в глаз длинным строительным гвоздем, чтобы ее не видеть, а потом насадиться на гвоздь дальше, чтобы раз и навсегда отключить ту часть мозга, которая могла бы внушить Горшку, что он прямо сейчас бросает наркотики. Кроме того, он знал, что давно обманул Миху. Честность между ними? Андрей долгое время и сам не знал, что с какого-то момента стал пиздеть сам себе, а заодно и Михе. Он понял это лишь в армии. Тогда он стоял на посту в областном центре возле Вечного Огня, куда их откомандировали в честь Дня Победы, пялился в бесконечную ночь, стараясь не заснуть, и все-таки задремал. В полудреме он увидел, как к посту подходит Миха, машет ему рукой, прижимает палец к губам, а потом подходит к нему и целует. Он тут же проснулся, долго тер губы тыльной стороной ладони, нарушая устав, который предписывал стоять по стойке смирно. На губе он перечистил, кажется, тонну картошки, и вместе с кожурой снимал с себя слои пиздежа: лучший друг? восхищение способностями? музыкальные таланты? приятно, что он хвалит тексты? Ха-ха-ха-блядь-ха.

***

Андрей лучше других знал, что у человеческой психики есть предел, но никогда не думал, что однажды дойдет до своего. После концерта в гримерке Горшок был так близок к отходам, к ломке, что страшно становилось даже думать об этом — вдруг в стене между Андреем и чужими мыслями образуется хоть мельчайшая трещинка? И все же, даже отстраняясь изо всех сил, приходя на помощь, лишь когда его помощь была нужна (эту ниточку между ними он так и не нашел в себе сил прервать), он дошел до точки невозврата. — Горшок, — сказал он. — Ты же знаешь, что я могу помочь избавить тебя от тяги? Все это время мог, но думал, что ты сам справишься. — Че-то ты поздновато раздуплился, Князь, — рявкнул на него Горшок. — Что ты делал эти — сколько там, бля? — лет? — Как и обещал, не делал ничего, — сказал Андрей, чувствуя непереносимый груз вины и в то же время раздражение: он сделал все правильно, как обещал, так какого хуя Миха на него говнится? — Ах ты ж мой Павлик Морозов! Моя Зоечка Космодемьянская! — расхохотался Горшок, зачем-то вспомнив героев пропаганды из их детства. — Пионер, блядь, герой, верный своему слову! Пошел в армию! Не лазал в чужие головы! Я б памятник тебе воздвиг нерукотворный! — Хуявлик Хуезов! — огрызнулся Андрей. — Я с тобой, Горшок, вел себя, как с человеком, со свободной, ебать ее, волей! Как ты хотел! Не в силах сдержать злость, он схватил бутылку с ближайшего стола — кажется, это был коньяк — и швырнул ее в зеркало. — Моя свободная воля — ширяться! А твоя — съебать нахуй в армию и воображать, что тут все замерло в ожидании твоего возвращения! — проорал Горшок. Стулья с железными болтами, складной столик на алюминиевой основе, микрофоны, даже бутылки алкоголя с жестяным ободком взмыли вверх. Андрей, как всегда, почувствовал восхищение перед этой невероятной силой. На миг он задумался: а как же Горшку удавалось сдерживаться все это время? Андрей не помнил ни секунды после своего возвращения, когда тот использовал свои силы по-настоящему, не для мелких краж. Почему? Он хотел знать ответ. Он хотел просто поговорить не с чудовищем на ломах, не с вмазанным овощем — с Михой. Он снял барьеры лишь самую малость, чтобы помочь немного унять тягу, ровно настолько, чтобы достучаться до мозга Горшка. Навыки за долгие годы заржавели, ему пришлось поднести пальцы к виску, чтобы сконцентрироваться, и даже произнести вслух: — Горшок, героин не принесет тебе мира. — Да в рот ебал я мир, — огрызнулся Горшок. Все предметы, что висели в воздухе, внезапно обвалились на пол с диким грохотом. Андрей понял, что у них считаные секунды до того, как придут какие-нибудь организаторы, начнут мандеть про ущерб, и лазейка, через которую удалось вывести Горшка на разговор, закроется, потому что время будет потрачено на какую-то душную хуету. Тогда он схватил Горшка за запястье, потянул за собой: — Съебываем! Они скатились по лестнице с черного хода, лишь чудом себе ничего не переломав, сныкались за одинокую тачку на стоянке, сели прямо наземь — и внезапно сдавленно захихикали, как будто им было снова по семнадцать и они накуролесили в путяге. — Ну ты даешь, — с усмешкой сказал Горшок, — Из нашего гонорара теперь еще придется за зеркало платить. — Да поебать, Мих, — ответил Андрей и привалился к нему плечом. — Зато как раньше вышло. — Угу, — промычал Миха. Каким-то образом из объебоса-Горшка он снова стал для Андрея Михой за эти считанные минуты. — Миш, — начал Андрей, — я сейчас, наверно, реально стремной хуйни тебе предложу, только ты сразу не отказывайся, ладно? — Угу, — снова так же невнятно согласился Миха, сложив руки на поджатые колени и уткнувшись в них лбом. — Если ты вдруг хочешь бросить, я могу тебе помочь. Я ж могу к тебе в башку влезть и половину твоей ломки забрать. Ну и потом, когда тяга будет, тоже внушить, что не хочешь. Я знаю, что обещал этого не делать, и не делал, но я, блядь, больше не могу так, — вывалил Андрей. Миха помолчал, а потом ответил: — Я не хочу, чтобы ты был в моей голове. — Да что такого я там увижу? — не выдержал Андрей, повышая голос. — Ну хочешь, посмотри в ответку в мою, до самого донышка? — Ты меня возненавидишь, — Миха как будто и не услышал, что Андрей ему сказал. — Я тебя не возненавидел после всех этих лет, долбоеб, — сказал Андрей. — Это ты меня скорее возненавидишь. — Пиздишь! — Миха поднял голову и в глазах его читались вызов и упрямство, наверно, те же самые, что заставили его в детстве попробовать зацепиться зубами за турник. — Ах вот как? Спорим? — Андрей и не подозревал, что пронес в памяти те слова Михи под линией электропередач. — Спорим, — сказал Миха и протянул ему руку. Андрей взял его за ладонь и открыл свое сознание. Ужас перед вмазанными людьми, отвращение к этому состоянию, решение об армии, о котором он сто раз пожалел, возвращение, шок от того факта, что Миха торчит, еще больший шок от того, что Миха не хочет жить, блокировка способностей, существование, как у простого человека, и напоследок — сон с поста, и все осознания после него. Кушайте, Горшенев Михаил, не обляпайтесь. Миха замер на несколько минут, переживая цунами чужих воспоминаний в голове. — Это ты всегда так живешь? — пробормотал он, хватаясь руками за виски. — Да нет, я привык, а потом не пользовался особо, — пожал плечами Андрей. — Пиздец, — сказал Миха и замолчал. Взгляд у него был расфокусирован — видимо, он пытался утрясти в голове не свои мысли. Андрей, ожидая реакции Михи, закурил, и тот довольно быстро отреагировал на табачный дым, пришел в себя, отобрал сигарету. — Ну что, любезность за любезность, Княже? Заходите в мой дом, мои двери открыты, — пропел он хрипло. — Точно? — спросил Андрей. — Да хватит сиськи мять, е-мое, давай уже! Андрей очень осторожно коснулся края сознания Михи. Он осторожничал не столько из страха навредить, сколько из боязни вновь почувствовать то мучительное состояние объебоса, с которым он сталкивался в притонах. Ничего подобного не было, вместо этого была зарождающаяся боль и крепкая тяга. Андрей, даже не задумываясь, зацепился за них и перенаправил в себя. Его обожгло короткой судорогой в ногах и желанием поставиться немедленно, но он все-таки был чертовым мастером манипуляций с мозгом. Хоть его навыки долгие годы не применялись на других людях, в своей башке он до сих пор мог с легкостью перетасовать мысли. Он отодвинул нынешние ощущения Михи на задний план, расчистив себе дорогу, и нырнул глубже. Первое, с чем он столкнулся, была безнадега. Плотная, всеобъемлющая, мрачная, она закрывала проход куда бы то ни было. Но Андрей знал — надо дойти до ее ядра, познать его, и тогда можно будет двигаться дальше. И он направил свое сознание, преодолевая сопротивление, туда, где было темнее всего. "Я конченый. Кому я, нахуй, нужен? Я даже Князя заебал в корки. Сколько еще он будет меня спасать? А главное, зачем? Нахуй мне так жить? Скорее бы все прекратилось". Андрея затянуло в водоворот этих мыслей, на миг ему показалось, что он проваливается в него, но он тут же взял себя в руки: это не его мысли, он в чужом сознании, эти ощущения нереальны, не иди за ними, если не хочешь действительно утонуть в них. Он огляделся в поисках прохода дальше. Тонкая ниточка тянулась от "заебал Князя" куда-то дальше. Он последовал за ней, и из концентрированного отчаяния он вывалился в огромное пустое пространство. Он огляделся по сторонам: нить, которая привела его сюда, пропала, вокруг была серая хмарь, и он чувствовал, что конца и края у этого нет. Тут не было Михи. Тут не было ничего. Даже себя Андрей ощущал с трудом. Похоже, это была именно та пустота, которую Михаил пытался залить алкоголем и заполнить содержимым баяна. Андрей сделал несколько шагов наугад, вертя головой по сторонам, но вокруг не было ни намека, что делать дальше, как добраться до Михи. Вдруг он догадался: закрыл глаза, подумал о Горшке, вспомнил его на концерте, в гримерке с закрытыми глазами, пока ему рисуют демоническую рожу, терпеливо ждущим, когда ему на башке соорудят иглы, спящим в поезде; перешел к воспоминаниям о Михе, спорящим с Андреем из-за музыки для новой песни, шутки ради превращающим под руководством Андрея нижнюю часть водосточной трубы в торс мужика с рожей, искаженной страданием, сидящим под линией электропередач, неловко укладывающимся рядом с Андреем в кровать, заглядывающим к Андрею в тетрадь. Ноги сами понесли Андрея куда-то, по ощущениям, он прошел меньше десятка шагов, и наткнулся на выход. Посреди пустоты огромная дверь с дверным молотком в виде медвежьей лапы выглядела неожиданно, но, учитывая тот факт, что Андрей был в голове Михи, вполне уместно. Андрей трижды постучал. Дверь открылась вовнутрь, и Андрей шагнул в проем. Он попал в дом, воняющий горелым мясом и застарелым потом, где полным ходом шла пьянка. Это было просто и понятно: за столом сидели мужики и ели. Андрей прошел мимо пирующих, вышел из дома на улицу и услышал волчий вой. Было очевидно, что он попал в мир их песен, и вот тут он совершенно не понимал, что делать дальше. Он уже настолько погрузился в Михино сознание, что подозревал, что чудовища из него вполне могут ему навредить. Сказать наверняка он не мог — еще никогда он не был настолько глубоко. Как найти Миху? Андрей задумался, в каких еще песнях он мог бы его повстречать, и хлопнул себя по лбу: ну конечно! Песня, которую он написал про Горшка! Он закрыл глаза и пошел наугад по лесу. Волки завывали то громче, то тише, в какой-то момент умолкли совсем. Андрей продолжил идти, и вдруг согнулся пополам, закашлявшись — он на что-то налетел прямо солнечным сплетением. Глаза застилали слезы, он с трудом ловил ртом воздух. Отдышавшись, он обнаружил себя на кладбище. Животом он врезался в старый покосившийся крест. Неподалеку между могилами шлялся какой-то дед с посохом и сумкой на поясе, из которой текла светящаяся голубым жижа. Андрей вскинул руки в победном жесте: да, он пришел куда надо! Когда покойники полезли из земли, он, замерев, искал взглядом только одного. Издалека он увидел высокую фигуру в плаще, ломанулся к ней, отпихивая от себя на бегу руки мертвецов. Он добежал, дернул рукав плаща. Покойник развернулся, и Андрей шарахнулся в сторону: это был Миха, изъеденный тлением, в щеке у него копошились черви. Одна рука у него все еще работала — ей он схватил Андрея за плечо. На другой застыл фак, который не разгибался. — Сам сдохну, и тебя погублю! — заржал ему в лицо мертвец. Вместо брызг слюны Андрею в лицо летели крошечные комочки земли. Мертвый Миха притянул Андрея к себе, крепко прижал и упал с ним в разрытую могилу. Андрей подскочил на кровати, задыхаясь. Он был в своей комнате в квартире его родителей. На полу стояла раскладушка с порванным тканевым основанием. Рядом лежал Миха, которого разбудило резкое движение Андрея. Он перевернулся на спину, положил Андрею руку между лопаток, погладил. — Дюх, ты чего? — Да кошмар приснился, — ответил Андрей. — Иди сюда, — позвал его Миха. Андрей лег обратно, и Миха тут же подполз к нему, закинул на него руку и ногу, чмокнул его в нос: — Леху я так будил, а тебя так усыплять буду, ладно? — Ладно, — согласился Андрей. Но сам Миха и не думал засыпать. Он провел ладонью по груди Андрея, по шее, пальцы переместились на затылок Андрея, надавили, притягивая его к Михе, и Миха его поцеловал. Андрея накрыло чувством дежавю. Это уже было. Они уже спали с Михой в одной кровати. Только они не целовались. Даже не думали. По крайней мере, он. Андрей ответил на поцелуй, прижался к Михе всем телом, особенно стараясь притереться к нему бедрами. Миха застонал ему в рот, — и тут Андрея будто машиной сбило, протащило по асфальту, отбросило в кювет, и он пришел в себя, сидя за машиной на парковке рядом с Михой. Ему потребовалось некоторое время, чтобы отдышаться. Потом он набросился на Миху: — Обязательно меня так вышвыривать было? — Как? — не понял Миха. — Блин, Мих, меня как будто самосвалом переехало. — Прости, — сказал Миха, отворачиваясь от Андрея. — За что именно? — уточнил Андрей. — За все. И за то, что ты увидел, тоже. — Мих, — Андрей просунул руки ему в подмышки и обнял, потянул на себя, — ты ж мои мысли видел. Так что ты? Я не увидел ничего, что мне было бы противно. Он шумно сглотнул и продолжил: — Вообще-то я увидел кое-что, что мне очень понравилось. — Это тот Миха и тот Андрей, у которых все впереди. А у нас? — горько сказал Миха. — И у нас все будет, — сказал Андрей, вкладывая в свой голос уверенность на двоих. — Ты только позволь тебе помочь.

***

За несколько недель в домике в лесу Андрей искренне возненавидел всяческих дятлов, кукушек, сов и прочую пернатую пиздобратию. У него отчего-то были ожидания, что в доме на отшибе, откуда до ближайшего магазина ехать двадцать километров на УАЗике, будет тихо. Хуй там плавал! Лес днем и ночью был полон всяких звуков. Андрея это бесило, но он был готов с этим мириться, раз уж Миху это заземляло. Вообще Миха воспринимал все происходящее куда легче, чем Андрей, да и физически он чувствовал себя лучше. — Это потому, что это твоя первая ломка, и сразу тяжелая, а моя уже хер знает какая. Поэтому так хуево, — объяснял он, меняя таз, в который они оба до этого блевали. Говорил он спокойно, но Андрей и без всякой телепатии знал, какое огромное чувство вины за этим кроется. Миха пришел в себя быстрее, и тут же стал съебывать из дома, оставляя Андрея "побыть в одиночестве". Андрей хотел быть в одиночестве меньше всего на свете. — Мииишаааа, — звал он севшим голосом, пока Миха, наконец, не нарисовался на пороге комнаты. — Что такое? — засуетился он. — Воды? Что-то болит? — Посиди со мной, — попросил Андрей. — Хватит от меня бегать. Миха уселся на пол рядом с изголовьем кровати. Андрей положил руку ему на голову. — Я и без своих сил вижу, что ты себя винишь. — Потому что я виноват, — сказал Миха горько. — Я сам захотел. Если это будет твоей последней ломкой, все не зря. — А если нет? — спросил Миха. — Ну тогда нам придется повторить, — усмехнулся Андрей. — Ни за что, — Миха развернулся к нему, встав на колени. — Ты больше не будешь из-за меня… Он так и не смог сказать "страдать", но Андрей и так понял. — Тогда не ширяйся больше. И если ты вдруг решил, что очередная клиническая смерть, вдруг ставшая успешной, меня не заставит… — он также не смог сказать "страдать", потому что сама мысль о смерти Михи сулила нечто большее, чем простое страдание. — Не буду, — пообещал Миха.