Железо не чувствует боли.

      Каждый вздох причинял ему несравнимую ни с чем другим жгучую боль.       Кнайф продолжал бороться за жизнь. Точнее, его организм.       Сердце, что удивительно, продолжало слабо стучать: сам Кнайф не шевелился, будто превратившись в окостеневший, бесчувственный манекен плоти и костей. Глаза не мигали, сжатые губы окаменели, а грудь при дыхании вздымалась так незаметно, что обджект сам казался мертвым. Сдался. Предпочёл бы не обременять себя ещё большими страданиями, если выживет.       А он умрёт. Несомненно. Он сразу это понял, увидев над собой несколько пар рук в черных перчатках и окруженный обезличенными силуэтами.       Его тело выглядело как обычная дырявая половая тряпка без какого-либо будущего и перспектив, не имеющая шансов на восстановление. Он примерно так себя и ощущал: дырявым, грязным и пропитанным гнильным запахом, впитав в себя кровь, пот и слезы. Был выжат и стал бесполезен. Был и стал.       Он сам не понимал, почему, черт возьми, дышит.       Каждую секунду Кнайф вопрошал, почему же он жив, стоило ему увидеть половину того, что стало с его телом: руки, вывернутые под неестественным углом, которыми он также не мог шевелить, как и ногами... Их, кажется, не было. По крайней мере за чёрными звёздочками, то и дело хаотично метающимися из стороны в сторону в глазах, нельзя было разглядеть. А ещё живот... Сплошные кровавые ошметки внутренностей. Он чувствовал, как холод одолевал его изнутри, выворачивал наизнанку, но уже без переносных смыслов.       Ему было больно. Чертовски больно. Это ощущение будет усиливаться и усиливаться, пока он с ужасом не обнаружит над собой молоток в руке, медленно расслабляющей хватку, что вот-вот упадёт на его лицо.       Адреналин притуплял боль, но обджект не смог себя переосилить. Он зажмурился, тем самым не выполнив приказ.       За что и поплатился.

Но это не правда.

Он этого не заслужил.

Он правда не понимает, о чем они.

Почему именно он?

      Всё его тело горело, кипело, как жерко вулкана.       Вскоре алая жидкость стала застилать и его глаза.       Запах паленной плоти, крови, и всего того, что от него осталось, навсегда впечаталось в его память. Хотя он, на самом деле, уже ни о чем не думал. Он просто был уверен, что умер.        Закрывает глаза. Хочет прикрыться руками, но те, очевидно, не слушаются. Ему хочется кричать от агонии, несправедливости, ему хотелось рыдать, ему хотелось не быть привязанным, ему хотелось домой. В том месте, называемым "домом", пусть он и не чувствовал его таковым, но по крайней мере там безопасно. Он остывает. — Ало? Спрашиваем в последний раз... Он не хочет больше бороться.

* * *

      Стоило ему очнутся, Кнайф ничего не чувствовал, кроме боли. Медикаментозный запах ударил в нос вместе с стоявшим запахом крови, страха и отчаяния. В свете лампы, слепящйй глаз, он кого-то увидел.        Этот "кто-то" на мгновение опустошил все, грузом лежащее на плечах. Чье-то имя хотелось было вырваться из его груди, но он готов был тут же согнуться в три погибели.  Тяжело.        Кнайф одним правым глазом посмотрел в сторону, откуда раздался раздосадованный свист и насколько возможно обшарил взглядом помещение, в котором оказался, словно искал что-то потерянное, словно пытался понять, куда же подевался выход из этого кошмарного сна. Но видит лишь потрескавшиеся серые плитки и ярко-красную макушку, представшую пред ним размытым и рассыпающимся миражом.       Кто-то склонился над ним совсем-совсем низко. Почувствовав испуг обджекта хриплый голос в ту же секунду разорвал тишину: — Не двигайся, — сухо. — И не смотри туда...       Кнайф заплакал. Без слез, без плача как такового, — плечи его задрожали.       Нет. Он в другом месте. Он не там... Не с ними. — И не вырывайся, — тот все ещё молча дрожал всем своим существом. — Угомони таланты, и так все на соплях держится.       Запах сигарет. Малиновый. И голос его. Теперь обджект хотел заплакать не от страха находится на волосок от смерти. Его счастью не было предела. Если бы Кнайф мог, он бы не сдерживал рыданий, он бы даже умер. Й пришел. Он спас его из этого ада в четырёх стенах. Хотя из-за кого это и произошло? — Не паникуй, — и как тут можно, блять, не паниковать?        Со стороны И Краткого слышался металлический лязг, постукивание, но Кнайф уже ничего не чувствовал. Находясь живым он же был и огражден от жизни. Его тело – пустое место. Его кровь — чёрная дыра, поглощая все на своём пути. Его голос — немой на фоне белого шума. Его душа — воздух. Его боль — бесконечна.       И все равно закусывает губу до крови, потому что тяжело. Потому что надо терпеть.       А вдруг Й и устроил это все? Может, ради денег, Лампчку же он куда-то дел. Если бы Й хотел продать его на органы — сдедал бы сразу, вроде как, он уже это начал. Хотел над ним поиздеваться? Бред, не стал бы возится и успокаивать, полностью исхудавшему и истощенному Кнайфу на это все равно, он вот-вот отправится в путь по реке Хорея. Или Й хочет, чтобы это продолжалось? Как обычно штопают любимые вещи.       Но нет.       Неожиданная, абсолютная тишина заставила И Краткого вдруг поднять голову и их взгляды встретились. Все худое и розоватое лицо было в алых каплях. 《Живой, — думал он. — Живой!》       Резким, судорожным движением, поднятия рука, в такой же чёрной и бордовой от крови перчатке, прикрыла Кнайфу лицо. — Живой, — Кнайф послушно закрыл глаза. — и на том спасибо. Живи-живи, иначе я тебя из под земли вытрясу. Я тебе сдохнуть не дам. Ты только живи, с остальным я разберусь.              И Кнайф внутренне метается. Отчаянно, словно опасаясь удушья, втянул в себя воздух. — Вот-вот, дыши. А теперь... Спи.       Через пальцы Й, обджект усиленно пытался разглядеть силуэт в свете лампы, молчаливый и спокойный. Ему самому стало от этого несколько спокойно. Он завороженно вперил взгляд перед собой и постепенно начал успокаиваться.

* * *

      Иногда Кнайф видел перед собой сидящего И Краткого. Нет, тот не был парализован, но продолжал неподвижно сидеть, впиваясь в лицо обджекта, и так мог по нескольку часов.       Сидел и смотрел. Уже потом резчик начал замечать со всех сторон койки капельницы с разным содержимым.       Й заботливо отхаживал слепого котёнка, смотря также свысока, как типично это делает Й. Хотя, если бы это был типичный Й, то почему ему не плевать?