Вторая жизнь

– Влад, ты это видел?! – Юрка, высокий и чуть нелепый паренек из параллельной группы, протягивает мне руку, с лежащим в ней смартфоном. На нём видео, на котором Пашу имеют со связанными руками. Моё сердце останавливается. Кровь перестает бежать по венам. В голове звенит колокол, из-за чего не слышно ни голосов вокруг, ни собственных мыслей. Напротив, метрах в десяти от меня, стоит Паша, которому тоже скинули это видео, и которое он только что увидел. Пацаны и девчонки вокруг хохочут и тычут в него пальцами. Но я не слышу абсолютно ничего. Я вижу только его ошарашенные глаза. И тот взгляд, которым он смотрит на меня, прошивает насквозь мою душу ледяным кинжалом. В нём боль. Столько боли, что в ней утонуть можно. Захлебнуться этим отчаянием и, запутавшись в неверии, уйти камнем на дно. Я забыл, как дышать. Я забыл, как двигаться. Говорить. Кричать. Я лишь чувствую ту же боль, что чувствует он. Мы резонируем ею в длинном людном коридоре университета. Через секунду его за локоть хватает зафкафедрой и уводит в свой кабинет. А я всё так же стою там, как кукла, лишенная всех человеческих способностей.       Прокараулив кабинет до самого вечера, я так и не встречусь с Пашей. Придя к его дому после, в тот же день, и проведя там несколько часов, я так и не увижу его. А на следующий день Паша и вся его семья переедет в неизвестном мне направлении.       Пару дней я хожу как зомби - ничего не вижу, никого не слышу. Родители оставляют меня дома, решив, что я заболел. Я набираю Пашин номер каждые две минуты, но мне неустанно, самым мерзким голосом на свете, повторяют на том конце, что абонент временно недоступен. В один из дней Ирина, оставшаяся приглядеть за мной и до жути уставшая лицезреть мою кислую мину, роняет фразу: "Нечего было снимать такое на камеру... Мерзкие гомики!". Не помню, что во мне отключилось, но через секунду я уже сидел на сестре верхом и выдирал ей волосы, крича, что она разрушила мою жизнь. Вовремя подоспевший отец оторвал меня от неё, оттолкнул в сторону и дал такую оплеуху, от которой в голове разом прояснилось и стало ясно, как день: я больше никогда не увижу Пашу. Ломанувшись на кухню, хватаю первый попавшийся нож, что лежит на столе, и втыкаю себе прямо в грудь по самую рукоятку. "Нет смысла жить без него" - становится моей последней фразой.       Через несколько дней беспробудной темноты и оглушительной тишины, я прихожу в сознание. С прискорбием обнаруживаю себя на больничной койке, с лентой капельниц в руке и кучкой медицинских аппаратов вокруг. Долгое время я не могу пошевелиться, отчего решаю, что меня парализовало, и теперь я навечно заперт в этом теле и в этом мире, без надежды на светлое будущее, без Паши. Вскоре от невозможности двигаться и гнездящихся в голове мыслей о разлуке, у меня начали случаться припадки. Тогда я начинаю думать, что хоть какая-то надежда на смерть еще осталась, пусть далекая и не очень приятная. Но ещё через некоторое время мои страхи о долгой кончине исчезают, стоит силам вернуться, а пальцам зашевелиться.       Я нахожусь в реанимации долгие две недели, под строжайшим наблюдением. Родственников не пускают, телефоны не разрешают. Время стоит на месте, словно издеваясь надо мной, делая мучительнее каждое мгновение. Место прокола постоянно болит. Врачи называют мой случай чудом - проткнуть солнечное сплетение на шесть сантиметров и не задеть ни один важный орган - невероятное везение. Я же воспринимаю это как издевку Бога, в которого перестал верить и который давно перестал верить в меня. Его подарок - моя бренная неубиваемая оболочка - для меня становится проклятием.       Когда меня переводят в общую палату, я уже могу самостоятельно ходить, пусть медленно и неуверенно, но всё же ходить. Вскоре и долгожданный телефон попадает в руки, и первое, что я делаю - набираю заветный номер. Абонент всё еще не в сети, а из интернета пропало видео. Ни одного пропущенного, ни одной смс. Внутри что-то тихо трескается.       Ещё через некоторое время родственникам разрешают навещать меня. В первую же встречу мама все время плачет, отец сердито молчит, а Ирина просто не пришла. Вечером того же дня она прислает мне СМС с просьбой простить её и выкинуть из памяти того парня. Моё сознание снова накрывает пелена паники и отчаянья, что больше я не увижу, не трону, не поцелую моего Пашу. Он никогда не простит мне такого предательства, даже если совершено оно было не мной. "Я бы никогда! Мне нужно сказать ему! Я люблю его!" - заевшей пластинкой в голове крутятся днями и ночами мысли, и выключить эту мелодию не представляется возможным, только если размозжить голову об асфальт... Эта идея кажется мне настолько привлекательной, что посреди ночи, кое-как поднявшись с постели, я пробираюсь к окну, открываю его настежь и, приложив огромные усилия, влезаю на широкий белый подоконник. Успев только одной ногой сделать шаг в бесконечное вечное, как меня тут же обхватывают поперек живота крепкие руки соседей по палате. Что конкретно я тогда кричу - уже не помню, но врачи напишут в заключении, что мне необходима помощь специалиста-психиатра и медикаментозное лечение. А на следующее утро меня отправят в психлечебницу, в сопровождении санитаров и укутанными за спиной длинными рукавами белой рубашки.       В психдиспансере лучше не становится. Меня пичкают таблетками, заставляют говорить, обливают холодной водой в целях профилактики от суицидальных мыслей. Якобы такие методы включают адреналин в организме, который запускает режим "выжить любой ценой". Каждый день, каждый час, каждая секунда проведенная в этом месте заставляют меня жалеть о провалившихся попытках суицида. Я брожу по длинным узким коридорам, ем бесцветную еду, глотаю гадкие таблетки, которые тормозят моё сознание, и жду появления еще одной возможности отправиться к праотцам. Такой возможности долго не возникает и со временем я смиряюсь со своей участью, понадеявшись, что однажды судьба подарит мне шанс объяснить всё Паше как следует. Не знаю, насколько всё это лечение помогает, но спустя долгие шесть месяцев, меня, наконец, выпускают. Настрого запретив пить алкоголь, прописав режим приема таблеток и назначив посещение психиатра раз в месяц без срока окончания наблюдения.       Родители меня не встречают. Я понял, что они вычеркнули меня из своей жизни, когда на третий месяц нахождения в психушке меня никто так и не навестил, хотя посещения уже разрешили. Ирина становится единственным человеком, кто помогает мне вернуться на учебу, найти жилье, а в дальнейшем и устроиться на работу. Я всё ещё ненавижу её, но убить желание пропало и это успокаивает. По поводу собственного смысла жизни я выбрал путь "надеяться и ждать чуда", а именно случайной встречи с Пашей. Я так увлекся мечтой о том, что Паша поймет, простит и согласится начать всё с начала, что не заметил, как в этом режиме прошло несколько лет.       Со временем мечта трансформировалась. Стала разъедать нутро сомнениями, ведь года шли, а Паши так и не было. Я стал пить, много. Ведь только так получалось заглушить боль и заставить умолкнуть голос в голове, который постоянно твердил о моей ошибке, о Паше, о смерти; только так переставал болеть шрам на груди, оставшийся мне в наследство от моей опрометчивости, и удавалось хоть немного поспать.       Так проходит еще несколько лет, в тумане обыденности, самобичевания и алкоголизма, пока в один из прекрасных дней в душном, наполненном людьми кабинете, не раздается тихое, но уверенное: "Приятно познакомиться. Надеюсь, мы сработаемся и быстро найдем общий язык".