Mein Augenstern

      Воплощение Франции, Франциск Бонфуа, кинулся к Гилберту и порывисто без всяких политик и смущений заключил его в долгие и крепкие объятия. Пока Франциск обнимался с ГДР, чуть ли не вальсируя, вокруг них крутился Италия. Невысокий Феличиано Варгас с трудом смог поймать руку немца, и радостно затряс в приветствии, солнечно улыбаясь, но так и не смог вырвать Байльшмидта из французских объятий. В итоге Италия сел за стол рядом с Людвигом, определив, что своей очереди обниматься с Гилбертом он еще дождется, а закуски и вино ждать не могут.       — Давай, рассказывай, как поживаешь, старый прусс? Как хозяйство на новых рельсах? — все не унимался Франция.       Гилберт сначала пытался отвечать, но Франциск сыпал столько вопросов, что ГДР в итоге оставалось просто счастливо улыбаться. Наконец, и они сели за праздничный стол. Тут все европейцы разом замерли и молитвенно сложили руки.       «Точно! Молитва! А я и забыл уже», — удивился про себя ГДР. В Союзе перед едой не молились даже по праздникам.       После отправления хвалебной латыни в небеса началось пиршество. Блюд было так много, что у ГДР с непривычки разбежались глаза:       «Да тут одной колбасы видов шестьдесят. А у нас всего шесть едва наберется… А это что такое? Фрукт? Груша что ли? Я такой не видел никогда».       Гилберт мысленно одернул себя.       «Зато у нас социализм, бесплатные квартиры и медицина. Не жили богато, не стоит и начинать».       Полюбовавшись на заморские блюда, названия некоторых он даже не знал, Гил остановился на народно-немецком меню: отрезал скромный кусок айсбана под пиво, и нацелился на штрудель. Разговор под легким алкоголем потек рекой. Пели песни на разных языках, вспоминали общее прошлое, не затрагивая, только, минувшую войну.       — Ах, форма блеск! Какой же ты красавец! — похвалил француз. — Дай-ка хоть примерить! — Франциск схватил с диванчика возле стены гэдээровскую фуражку и напялил ее набекрень на свои длинные белокурые локоны.       — Франц, оставь! Ты похож на портовую путану! — смеялся Людвиг.       — Девчоонки?! — откликнулся мечтательно задремавший было Феличиано, приподняв каштановую голову с плеча ФРГ. — Людвиг, а может пригласим? Без девочек и праздник, не праздник…       — Наш друг коммуняка, нас, судя по его выражению лица, не поддержит, — ответил Франция, закуривая самокрутку и закидывая ноги на стол. По воздуху поплыл терпкий узнаваемый аромат.       — Я… да. Пожалуй откажусь, — отозвался сидящий рядом Байльшмидт. — Франц, что за гадостный запашина? Как в конюшне прелым сеном, это что, наркотики?       — Ээээ! Мон шери, что за лексика? Ты не в своем высоконравственном колхозе. Это — дар богов, кладезь вдохновения и блаженства, марихуанна. Но! — Франция вернулся в вертикальное положение очаровано да туманно посмотрел на ГДР. — Тебе не предлагаю. Опасаюсь, что ты накуришься и будешь танцевать голышом на столе, а мне потом за тебя Россия в Париже устроит Красный Октябрь.       Взгляд Франции стал еще таинственнее, с похотливыми искорками в глубине небесно-синих глаз.       — Кстати… Как у тебя с Брагинским?       Из головы Гилберта мигом выветрилось все пиво и все веселье. Он заметно напрягся.       — А что это ты интересуешься? — с напором ответил вопросом на вопрос Гилберт.       — Это прозвучало с оттенком ревности, мон ами, или мне показалось?       — Франциск! — строго сказал Людвиг.       — Все хорошо, херцхен, — в тон французу пропел Байльшмидт. — Не без твоей услуги, конечно. Так что разреши выразить тебе, к слову, благодарность.       — Что делать, у одних с войной любовь заканчивается, у других начинается, се ла ви. И все же, Берти. Как это Брагинский тебя отпустил? Неужели наконец ослабил хватку на твоем горлышке? Это, конечно, здорово, но… уж не нацелился ли он кого новенького в свою красную партию приволочь?       — Франция! Уймись! — Людвиг уже не просто гаркнул, но и грозно привстал. Италия проснулся, посмотрел мутным взглядом на друзей, и снова свалился на стол. Гилберт поднял руку, показывая брату, что все нормально. А Франциску ответил:       — Брагинский любит меня, доверяет, поэтому и отпустил навестить брата, — в голосе ГДР зазвенела сталь.       — Ох, сколько яда! Узнаю, наконец-то, старого доброго-недоброго Пруссию, — засмеялся француз. — Но, зная Русси, мне все же кажется, что ему просто не хочется потом лицезреть порезы от колючей проволоки на твоем самом интересном месте, это не очень эстетично, согласись.       ГДР вспыхнул, смерил убийственно-ледяным взглядом друга-француза и вышел на балкон, показывая всем гордым видом, что не намерен продолжать разговор. В это время Западный немец отчитывал Францию.       — Франциск! Гилберт приехал раз в десятилетие, и я не позволю тебе портить такой день! Тойфель! Я же предупреждал тебя!       — Смери пыл, Люци. Я же по-дружески.       — По-дружески?! Как будто ты Гилберта не знаешь! Да он тебе сейчас свой штангенциркуль знаешь куда затолкает?! Я не потерплю в своем доме резни, ты же знаешь, что Брагинский для него — больная тема.       — Брагинский… о, да. Он у всех больная тема. Такой холодный, сильный, прекрасный. Мир делится на две части — одни хотят сдастся под его знамя, а другие мечтают владеть им самим. Только вот Европа Брагинскому давно не интересна. Он глядит на восток, далеко на восток. Китай, Корея, Индия. Спорим, что не пройдет и десяти лет, как Россия наиграется в европейский коммунизм и вышвырнет твоего дорогого братца за порог. Ты бы поговорил с Гилбертом, а то именно тебе придется пару сотен лет сутки на пролет слушать загробные органные реквиумы по былой любви.       — Ты мне сейчас о Пруссии говоришь? Да тебе ли не знать, что он слышать никого не хочет.       — Ну тут мне добавить нечего. Может быть я и ошибаюсь, и ревную Ванечку по привычке и старой памяти, а они на самом деле действительно два сапога пара…       — И оба левые, — буркнул Людвиг.       — В прямом и переносном смысле! — засмеялся Франция, поднимаясь и изящно протягивая руку для пожатия. — Что ж! Вечер был просто великолепен, мерси за приглашение и компанию. Могу в качестве извинений дотащить итальяшку до его границы, все равно по пути. Или оставить этот томный трофей тебе? — подмигнул хитро Франциск.       — Нет, мне и без него дел прибавилось. Дотащи, буду благодарен, — примирительно сказал ФРГ.       Он дождался, когда Франция подхватил Феличиано на руки, и вышел на балкон.       ГДР судя по количеству убитых в пепельнице бычков Беломора был очень зол.       — Гилберт, прошу не обращай внимания на Францию. Но не уезжай так рано! Когда мы еще увидимся, придется ли, — с места в карьер сказал младший немец.       Восточный резко развернулся на каблуках, но во взгляде его больше не метались искры. Людвиг успокоился — Гилберт успел подостыть на ночном ветерке.       — Естественно! Лю! Ты за кого меня держишь! Что я — юная фроляйн строить гребаные обидки, — с теплотой в голосе сказал Гилберт, подтверждая предположение брата. Но уже следующая фраза привела ФРГ в замешательство: — У нас скоро Новый год, и я еще хотел Брагинскому подарок выбрать. Поможешь? Что-то дефицитное, что у нас не купишь…       «Это действительно не лечиться», — с тревогой вспоминая последние слова Франции, подумал Людвиг и сообщил, что тогда по магазинам нужно идти с самого утра, и максимум до восьми — дальше у западного немца к сожалению не будет перерывов в рабочем расписании до вечера.       Они выкурили еще по одной, рассматривая тихую рождественскую ночь, думая каждый о своем. ГДР прервал молчание:       — Спасибо за праздник, Людвиг, я получил истинное удовольствие, — Гилберт посмотрел на брата с такой мягкой улыбкой и такой теплотой, с которой смотрит родитель на единственного ребенка, — И теперь единственное, что я хочу — как в былые великолепные века схватить бутылку шампанского и удалиться в свои покои.       На суровом лике Германии застыл неподдельный испуг.       — Гил, такое дело… приглашая тебя, я на самом деле не ожидал, что ты все-таки сможешь приехать. Я безмерно рад, не думай! Но… твои комнаты, они пока на ремонте. Зато я хотел выделить тебе самые роскошные гостевые покои.       — Ничего страшного, Лю! В окопах спали, и в казармах, и в темницах, и на столах. Нам ли привыкать. Я все-таки пойду к себе… Знаешь ли, места, полные памяти, священны даже в развалинах.       Людвиг спорить не стал. К часу ночи в старые прусские покои занесли диван.       На который Байльшмидт даже не взглянул.

***

      Гилберт про обидки совершенно не соврал. Не до этого — у ГДР были дела намного важнее.       «Так. С братом встретились, с друзьями встретились, Рождество провели, галочки можно поставить, теперь следующая часть. Разведка».       ГДР еще с балкона видел, как Франция вместе с Италией на руках садится в щедро выданный Людвигом «Мерседес». После короткого разговора на балконе, братья отправились по своим комнатам.       «Не позднее, чем через пятнадцать минут Людвиг, помолившись, спокойно и безусловно отойдет в царство снов без сновидений. Везет же! Стальная психика!» — раздумывал Гилберт, когда периодически посматривая на циферблат наручных часов, ходил от стены до стены в комнате, которую занимал аж с конца 19-го века. Его вовсе не трогали и даже не вызывали никакой ностальгии ни обгорелые стены, ни облетевшая клочьями позолота, ни общий печальный и пыльный бардак. Гилберт настоял на расположении в своих старых покоях только из-за одной единственной причины: отсюда вел секретный лаз в тайные подземные хранилища. Отсчитав еще полчаса, чтобы дать брату подальше улететь на крыльях сна, Гилберт открыл потайную дверь, ключ от которой всегда был при нем.       С фонарем он спустился по прекрасно сохранившемся лестницам под низкими каменными сводами до самого подземелья, обследовал несколько хорошо известных ему, в прошлом руководителю «Ананербе», тайных комнат и кабинетов, и с неудовольствием определил — любимого Россию порадовать нечем, до всего здесь уже добралась американская рука. Все документы и бесценные экспонаты вывезли.       Гилберт вернулся в расстроенных чувствах. Он совершенно не знал, где еще можно найти хоть что-то ценное.       «Остается только кабинет Людвига…»       Располагался он как и раньше на втором этаже, и также как и всегда был закрыт на ключ. Тот универсальный, что был у Гилберта, не подошел. Замки после войны сменили.       Байльшмидт, воровато оглядываясь, посветил в скважину фонарем, подергал ручку, достал из военного планшета несколько скрепок и соединил их в две отмычки. Одной открывал сувальды в нужной последовательности, другой удерживал уже открытые металлические пластинки. Качественный немецкий замок легко поддался прусской хитрости.       Гилберт осторожно зашел в кабинет, и сразу же направился к письменному столу. В ящиках нашлись какие-то бумаги.       «ВВП и экономические отчеты. План стройки мечети... Не густо, только засвечусь», — решил восточный немец и убрал документы обратно, как были.       ГДР огляделся по сторонам: ровные ряды книг на полках, наградные спортивные кубки и ленты, коллекция моделей танков времен второй мировой — и как это ему только Америка разрешил! Казалось, ничего интересного. Но в углу за шкафом виднелись вещь-мешки болотного-серого цвета, явно военных времен, и кожаные тубусы, старые добротные, отделанные кованными пряжками-замками, и очень пыльные. На контрасте с царившей в кабинете Германии идеальной чистотой, эти вещи, естественно, показалось Гилберту подозрительными. Он развязал первый попавшийся мешок и — стремительно зажал рот рукой, сдерживая громкое и нецензурное словечко!       Бальдшмидт раскрыл другие мешки с картонными папками, набитыми бумагами, открыл тубусы и судорожно сглотнул. Его огромные глаза вспыхнули коварным алым светом, словно яркое знамя его любовника над этим самым Рейхстагом. Гилберт уже предвкушал, как поражено будет смотреть на него Иван, словно как на ожившее божество, как будет в благодарности покрывать бесконечными поцелуями его руки…       «А может и даже сапоги! — коварно и возбужденно подумал Гилберт, — Даже я… Я Великий! Упал бы на колени и расшибся бы в поклонах, если бы мне кто-то преподнес ТАКОЕ!»       Байльшмидт посмотрел на часы — шесть утра, будильник брата, если он все еще следует старому распорядку дня, скорее всего прозвенел минут десять назад. ГДР быстро, трясущимися руками затолкал самые ценные бумаги в свой планшет, выкинув из него к чертям карты, циркули, карандаши и компас — чтобы максимально освободить место. Пару папок уместилось под кителем, Гилберту пришлось вытянуться в струну, почти перестав дышать. Осталось взять еще три тубуса…       — Гилберт, я тебя обыскался, ты же просил помочь тебе с магазинами… — вдруг послышались слова ФРГ, застывшего на пороге.       — Не бери в голову, Людди, — попытался скосить под дурака восточный немец, с тубусом в руке и еще двумя на лямках за плечами, медленно по дуге обходя западного и намечая пути к побегу, — куплю шампанское… у себя… в универмаге…       — А ну стоять! — рявкнул ФРГ. — Положил быстро все это на пол, и пистолет! Пистолет положил! Шнеле!       Гилберт в сдающимся жесте выставил руки вперед, достал из кобуры «ПМ», но вместо того, чтобы положить его на пол — резко перезарядил и пальнул по стеллажам. Полки с книгами упали на Людвига, а ГДР бросился наутек. Западный среагировал оперативно, он почти схватил хитрого братца на пороге, но получил сильный удар полотном двери в плечо. Гилберт гнал не жалея мочи, однако, бежать с грузом было не очень-то удобно. Людвиг все же быстро догнал беглеца в галерее, рванул его за шиворот формы и резко дернул на себя, применяя болевой захват.       «Ахтунг! Аларм!» — кричал Людвиг не своим голосом, призывая на помощь. Снизу с вахты послышалось брякание военных сапог, путь к лестнице отрезан.       Гилберт сообразил молниеносно. Он, вырываясь и вертясь, как змей, в капкане рук Людвига приблизился к оконным аркам, в резком движение подскочил, уперевшись сапогами в оконный проем. Под перезвон разбитого стекла, немцы перевалились через подоконник и рухнули вниз.       Повезло, что полет Валькирий был всего со второго этажа и на газон, едва припорошенный снежной крошкой. Но Гилберт все равно хорошенько ударился спиной. Сверху на него привалилась совсем не тощенькая фигура ФРГ. Людвиг взял брата за грудки и еще раз приложил головой о промерзшую землю. В глазах ГДР замелькали чёрные пятна и разноцветные искры. Людвиг, одной рукой удерживал беглеца за воротник, а второй в одно движение достал из своей кобуры «Вальтер».       В этот момент Байльшмидт, превозмогая боль, в отчаянной попытке вырваться смог освободить руку и с нечеловеческой силой двинул Людвига тубусом по голове. Тот с громким: «Шайзе!» закрыл лицо руками. Гилберт прытко вскочил и побежал. За спиной сквозь кровь, бешено стучащую адреналином в висках он слышал выстрелы. Людвиг гнался следом, стрелял, но вслепую, он почти ничего не видел — глаз залила кровь из разбитой металлическим замком тубуса брови. Только это чудом спасло восточного немца — наконец, Бранденбургские ворота, он на своей территории. Людвиг в пылу погони, остановился, как вкопанный, только когда из арки ворот выбежали гэдээровские пограничники и наставили на соседа ППШ.       — Ублюдок! Вор! Неблагодарный осси! — сплюнул на мостовую кровь ФРГ.       Байльшмидт согнулся, уперевшись руками в колени, тяжело переводил дыхание, но, наконец, отдышался и выпрямился.       — Тупой весси! — сказал высокомерно очень довольный своей блестящей операцией ГДР с мерзкой самовлюбленной улыбочкой и гадким смешком, которыми был знаменит, когда еще назывался Пруссией.       — Чертов коммунист!       — Гребаный капиталист!       — Советская подстилка!       Байльшмидт перестал смеяться и кривляться. Его взгляд вмиг стал серьезен, только теперь Людвиг увидел вдруг, что глаза брата изменились: сверху радужка была все той же привычной и алой, а внизу налилась пурпурным и заметно лиловым. Этот оттенок так был похож на льдистый и колкий взгляд России.       ГДР сунул руки в карманы брюк и не спеша подошел вплотную к пограничному шлагбауму:       — У нас хотя бы по любви. А ты трахаешься с Америкой за бананы, — в тихом голосе Гилберта Людвиг услышал нотки разочарования и жалости, — Мне стыдно за тебя, братик. Перед всем Союзом стыдно, и перед всем миром.       Людвиг хотел хоть что-то возразить, но пока подбирал слова и аргументы, Байльшмидт одернул форму, как будто стряхивал с себя грязь, и уверенной широкой походкой, насвистывая гимн своей республики, скрылся за воротами.       «Мы бедные, но гордые», — фыркнул ФРГ, провожая восточного собрата взглядом, закурил папиросу и ушел назад к Рейхстагу.