Ангел с высокой горы

Вечером мы вчетвером (в смысле, я, Харлан, Оссендовский и другой человек из «Терры», чье имя я опять не запомнила) сидели в ресторане «Хайдер». Было уже ближе к часу, и нас давно должны были оттуда вышвырнуть, но хозяин заведения, видимо, понимая наше состояние, не беспокоил нас — хотя и еду нам больше не приносили. Раз за разом мы повторяли одно и то же — вернее, только я и Харлан, потому что остальные замолчали уже через десять минут нашего собачьего лая друг на друга. Харлан защищался. Не могу его в этом обвинять, он уже пытался отложить этот разговор на время, когда Сибиллу выпишут из больницы — вероятно, в надежде, что я забуду свои требования, если увижу ее в нормальном состоянии, пожалею ее, или что он хотя бы сможет убедить ее несколько дней ничего не принимать. Я не люблю ругаться, мне противно, даже стыдно, показывать свой гнев на людях — или нелепо скрывать его, сжимая зубы и выговаривая каждое слово с ненавистью. И сначала я была спокойна, я уверенно говорила одно и то же, представляя, что я на допросе в полиции. Один раз я оступлюсь — меня скрутят и отправят за решетку. Поэтому я повторяла. — У меня есть право менять актеров. Но он неизменно отвечал. — Вы можете воспользоваться своим правом. Только скажите, чем вам не нравится Сибилла. Далее диалог развивался неизменным образом, я отвечала, что она мне нравится, но дело не в этом, что у нее проблемы, что работать с таким человеком я не собираюсь и не собираюсь заставлять этого делать других. Но он слушал меня, а потом возвращался все к тому же вопросу. Я начала шипеть; закатывать глаза, выражая свою злость если не голосом, то лицом; а потом все таки закричала. Он пропустил это мимо ушей и снова ответил: — Главное не это. Скажите мне: она плохая актриса?, — мне захотелось застрелиться, — Нет, я и без вас знаю, что нет. После этого мои нервы были уже на пределе, ничего вытянуть из себя я больше не смогла, я сидела, вжавшись в кресло, в шаге от того, чтобы броситься на Харлана с кулаками. Он что-то опять хотел сказать, но был прерван гулким голосом: — Она наркоманка, — я сразу почувствовала некоторое облегчение. До того молчаливо наблюдавший за сварой Оссендовский, наконец, решил вмешаться — и я была ему благодарна. — А я смотрю, никто об этом не знал, — Харлан повернулся к Оссендовскому, видимо, это был укол в его сторону, но потом снова вернулся ко мне, — Думаете, она одна такая? Если вычеркнуть из списка «Терры» всех наркоманов, алкоголиков и гомосексуалистов, мы вообще останемся без артистов. Подумайте хорошенько. На роль нужна кинозвезда, среди кинозвезд никого похожего нет. — Каков шанс, что она снова переборщит с дозой и больше не проснется?, — от моего вопроса Харлан схватился за голову и запричитал «Да вы одумайтесь, одумайтесь». Но я смотрела строго поверх его головы на Оссендовского. Он тоже не спускал с меня взгляд и молчал — Я уже высказала все свои аргументы, даже если финансовые потери из-за нее не проблема, даже если других участников съемочной группы заставят с ней смириться, но я не верю, что вы готовы переснимать все, если с ней что-то случится. Это был мой финальный бенефис — я усилием взяла себя в руки и воззвала к последнему рациональному доводу. Я внимательно вгляделась в его маленькие глаза в ожидании ответа: и он ответил. — Кого вы хотите на роль? — Я не знаю. У меня нет картотеки, мне сложно это описать. Мне нужна актриса, которая сможет всех убедить. Типаж для меня не важен. С выразительным лицом и все. После этого мне стало все равно, что говорит Харлан — он что-то возражал, но я не слушала. Я поняла, что это правильно: пропускать его слова мимо ушей. Оссендовский дважды кивнул, похлопал Харлана по плечу и, тяжело поднявшись из-за стола, вышел. И я поняла, что ответ на свою просьбу я получила. Не понимания, что должно произойти дальше, я поехала домой, в свою съемную квартиру, полагая, что разберусь с этим потом. Главное, что меня все же услышали — с этим умиротворяющим ощущением, я доползла до кровати, едва передвигая ноги и провалилась в удушливый сон. Я проснулась только в четыре часа дня, сильно разбитая и тяжелой головой, как будто мои мысли, вместо того, чтобы разгладиться во сне, еще больше спутались. В моей голове не происходило ничего. Я механически встала с кровати; потом долго протирала заспанные глаза, так, что они стали еще краснее, чем раньше; потом полчаса чистила зубы и расчесывалась, уныло гипнотизируя зеркало. День как будто не начинался, а все мои попытки думать растворялись в каком-то гадком болоте. В полном отчаянии я села за стол — у меня снова была пишущая машинка и я могла бы что-нибудь написать. Это мое привычное, любимое занятие. Кроме того, это единственное, что я толком умею, не считая разные глупые вещи. Я долго выбирала из стопки лист бумаги, аккуратно заправила его в машинку, потом поправила лист, поправила каретку, несколько раз ударила по клавишам, чтобы проверить чернила — и остановилась. В моей голове не рождалось никаких мыслей, вместо слов получались размытые пятна и обрывистые куски. Несколько минут я просто гипнотизировала лист, иногда постукивая пальцами мимо клавиш. Никаких новых идей у меня не появилось. Ни скудных, на пол страницы, никаких. С большим трудом, напрягая весь бесплодно гудящий мозг, я додумалась взять свой старый рассказ и попробовать переделать его для тренировки. Но если я смотрела на старые записи, то только и могла, что повторить их слово в слово. Если я на них не смотрела, то вообще не могла ничего придумать. У меня так ничего и не получилось, и со стола я просто сползла снова на кровать, включила радио и впала в анабиоз: сознание покинуло меня на несколько часов, иногда я думала, что вообще-то хочу есть, но подняться и приготовить себе что-то было выше моих сил. А вечером мне позвонил Харлан — это было первое значимое событие за целый день. — Я хочу с вами поговорить, — его голос был неожиданно серьезным, так что я не сразу его узнала,— Езжайте ко мне. Я оторопела. — Сейчас? — Сейчас, завтра, не важно, — я недоуменно посмотрела на часы: было уже десять, спать я не собиралась, но и выходить из квартиры тоже — Ну? Я жду ответ. — Что вы от меня хотите? — Хватит задавать мне вопросы, мне вас ждать? Не собираясь отвечать, я снова посмотрела на часы, как будто стрелка на них могла внезапно передвинуться назад. Даже не слыша его голоса, я чувствовала, в каком он нетерпении — но не могла выдавить из себя никакого ответа несколько минут. —Я подумаю. Не звоните мне. — я положила трубку и в моей голове среди ваты заворочались мысли. Соглашаться мне было незачем, более того, соглашаться было глупо. Конечно, я понимала, зачем можно звать женщину к себе домой посереди ночи. Но мне казалось, что нормальная логика здесь была неприменима. Я не боялась Харлана — для меня он, хотя и пребывал в категории буйных помешанных, был безобиден. Я описала несколько кругов по комнате, обдумывая, что может произойти, если я к нему приеду, пока он не позвонил мне снова. — Вы подумали? Его настойчивость меня напугала, но я тут же начала себя успокаивать. — Зачем вы меня зовете? — Ради работы, перестаньте валять дурака. Да или нет? В моей голове что-то в последний раз повернулось и я согласилась. Через десять минут под моим окном раздался автомобильный гудок. Не прекращая сомневаться, я спустилась вниз, наспех одевшись, и села в машину такси. Сомнение не покидало меня ни в машине, ни на улице, когда я стояла на крыльце его виллы, нетерпеливо стучась в глухую дверь в ожидании, когда меня кто-нибудь, наконец, пустит внутрь. Мне открыла незнакомая блондинка — и увидев меня, хихикнула и скрылась в темноте просторной гостиной, еще до того, как я успела с ней поздороваться. Я огляделась, одновременно пытаясь снять пальто и разуться: я уже была здесь, но ничего не узнавала. Я стояла в густой темноте, посереди гладкого мрамора — перевернутой могильной плиты. По углам пряталась какая-то мебель, но что-то разглядеть я не смогла. Встречать меня никто не собирался, я нервно окликнула блондинку, но она не появилась. У меня появилась шальная мысль что я сплю. Ходить по чужому дому было бы неловко, страшно, неприлично. И я так и замерла у входа, как стояла, ругая себя то за то, что не послушала свои сомнения. Нормальным поступком было бы здесь не появляться, отложить любые вопросы до утра. Я подумала, для того, чтобы испортить себе жизнь, хватит всего одного дурацкого поступка. За моей спиной щелкнула дверь — я тут же обернулась, потом щелкнула другая, зажегся свет, а я вздохнула с облегчением, потому что передо мной предстал хозяин дома, как и ранее напыщенный, но не страшный. Он стоял в восточных бабушах и в халате: но прилично, под халатом в брюках и в рубашке. Лицо его краснело, он резво перебирал руки и так же резво ухватил меня за локоть. — Я отбираю фотографии. Теперь придется искать какую-то актрису третьего эшелона и что-то из нее лепить, — когда я аккуратно отодвинула от него локоть, он это заметил, — Перестаньте, вы хотели картотеку, у меня для вас есть картотека. Локоть я прижала к груди, но пошла за ним — я же хотела картотеку. Пройдя через тот же коридор, мы оказались в столовой — она отличалась от остального дома, каким я его запомнила, не лощеная, не современная, вся ткано-деревянная, как будто здесь обедала прислуга. На узорных салфетках лежали фотографии, непонятным для меня образом рассортированные. Когда я увидела их, то совсем расслабилась: вероятно, пока я утром чувствовала себя вареной рыбой, Харлан испытал приступ маниакальной активности. Я кивнула на стопку фотографий по центру стола — она была тоньше всех остальных, трех или четырех, но аккуратно сложена, как будто ее сторонами постучали по столу. Он вполне вежливо пояснил: — Отобрал для вас. Нравится, оставляйте, не нравится — убирайте. — А остальные? Он рассмеялся. — Сделайте вид, что их нет. — Я не могу.., — я помотала головой и наугад ткнула в черно-белое лицо молодой женщины — Чем она вам не понравилась? — А вам понравилась?, — даже не пытаясь что-то придумать, я отвела голову в сторону и закатила глаза, с его стороны это был очередной риторический вопрос, — Бросьте. Отвечать я все еще не собиралась. Меня душило раздражение к нему — потому что он был такой предсказуемый, и ровно такой же самодур. Я молчала, потому что меня тянуло его как-нибудь оскорбить. Вступать в очередной спор было бессмысленно, и так же бессмысленно с ним о чем-то договариваться. Он встал со стула и обошел стол по кругу — а потом наклонился надо мной, отчего мне стало резко неприятно. — Я хочу вам помочь. Вы меня терпеть не можете, я понимаю, но послушайте меня: если мы будем прослушивать всех их, все эти сотни, даже в очень быстром темпе, каждой давать шанс, мы потратим на это минимум полгода. Лучше картина от этого не станет, а в потраченном времени будете виноваты вы. Это звучало совершенно серьезно. Каждый раз до этого он говорил так, как будто его слова ничего не значили, а были неким сложным способом выражения эмоций. Сейчас было не так. Он замер, его палец указывал прямо мне в лоб, он держал указующую руку, как будто окаменел, а я внезапно оказалась сбита с толку. Потом он перевел палец на фотографию и спросил еще раз.. — Могу ее вернуть. Нравится она вам? Я посмотрела еще раз — действительно, неподходящее лицо — и помотала головой. Для вида, скорее чтобы просто с ним не соглашаться, я полистала одну из толстых стопок — и среди большеглазых старлеток и томных роковых женщин никого подходящего не увидела. Было неприятно это признавать, но наши мнения совпали — вернее, мне было неприятно, что я разозлилась на него, потому что в этот раз он был прав. Друг с другом мы больше не разговаривали. Я послушно оставляла тех, что мне нравились и убирала тех, что нет. Потом он показал мне еще одну стопку — это были печатные резюме, первоначально приколотые к фотографиям, но разбираться с этим у меня уже не было сил. Уже ближе к утру я уехала, снова сразу же упала спать и снова проснулась с пустой головой. Помня о своих ошибках, ничего писать я больше не пыталась. Повторные пробы начались уже в понедельник. Съемку для этого, естественно, пришлось приостановить. Всех отобранных нами актрис пригласили по телефону — более звездные приезжали к назначенному часу, менее звездные стояли в общей очереди, чтобы на их ожидание не тратили лишнее время — до смешного очевидная несправедливость. Все еще не восстановившись после нескольких ночей без сна, я пришла на пробы с легкой головной болью, в ушах что-то тихо шипело и трещало, поэтому громкие разговоры я слышала, а шепот нет. Я винила в своем состоянии ранее беззаботную жизнь — как человеку свободной профессии, мне почти никогда не приходилось подстраиваться под какие-то графики. Мы сидели в пустом зале на киностудии, изнутри напоминавшем обитый фанерой ангар: павильон для съемки еще не был готов, поэтому декорации соорудили исключительно условные, два шкафа и одна лавка. Вместе с нами сидел помощник режиссера — я не сразу разобралась, но их было трое, не считая меня самой, этот, Отто, именовался старшим. В отличие от остальных, он думал, что Харлан с ним советуется — сам Харлан так, кажется, не думал. Были еще ассистентки, гримерши, несчастный Конрад с камерой, разные другие; так что когда в зал, в котором проходили пробы, заходила очередная кандидатка на роль, она оказывалась в кольце из людей, не очень дружелюбных, но очень требовательных к ней. Всем предлагалось сыграть одну и ту же сцену: Лида прощается с матерью, то есть в реальности с Хенни Портен, очень терпеливой женщиной, почти живым ангелом. В коридор высунулся помощник режиссера и объявил фамилию: она мне ни о чем не говорила. Кандидатка зашла, споткнувшись о порожек, а когда это заметили, стала извиняться. Без записи она рассказала о себе — очень вдохновленно, но я знала, что это формальность, перечислила свои картины, для меня очень смутно знакомые, потом Харлан расставил ее с Хенни для сцены, раздался щелчок и началась съемка самой первой пробы. Она посмотрела в камеру, распахнула глаза (там должны были быть слезы) и заговорила: четко, не сбиваясь, иногда хватая Хенни за плечи, а потом горько закрывая лицо руками. Ее красивый голос завывал от отчаяния, ее затравленный взгляд иногда обращался в камеру. Все время я смотрела на нее очень внимательно, пытаясь сделать какие-то выводы. Сцена кончилась, и запись остановили. Минуту она постояла, как будто ожидая, что ее попросят еще что-нибудь сделать, а потом, не дождавшись, попрощалась. Вошла следующая и процесс повторился. А потом еще, и еще. Уже их выступления я смотрела, хмурясь и сжав зубы. Я поняла, что мне не нравилось: и почему-то я вспомнила сцену из детства: у меня был альбом с репродукциями популярных лубочных пейзажей. Я вырезала из бумаги аппликации — принцесс, пастушек, зайчиков и вклеивала в этот альбом, поверх картин. Сейчас я видела примерно то же самое — актрисы пытались вклиниться в сцену, кто-то более умело, кто-то менее, но все значительно выбивались. Они никого не могли обмануть — в этом была проблема для меня. Я видела ужимки, приемы (наверняка хорошие, даже самые лучшие), вздохи, но ничего из этого не производило на меня никакого впечатления. Они должны были играть диалог — получался монолог в камеру. Хенни пыталась им помогать, но действие разворачивалось одним и тем же образом. Сначала они обнимались, прощаясь навсегда, потом вытирали слезы, а потом начинался этот самый проклятый монолог. К четвертому монологу я начала уставать. Сибилла, какой бы она ни была, вызывающе притягивала к себе внимание, и одновременно прекрасно вливалась в обстановку сцены. Я подумала, что в конце-концов меня доведут до того, что ее придется возвращать. Мне захотелось выйти и покурить: я наклонилась к Харлану, чтобы он прервал прослушивания. — Перерыв? — он посмотрел на меня негодующим взглядом, как будто сам был готов отсидеть здесь две недели кряду — Десять минут, больше не нужно. Он неохотно кивнул и помощник режиссера из мегафона объявил перерыв. О пробах я жалела. Никто ни с кем не советовался — и я поняла, что мне придется оценивать всех кандидаток самостоятельно. Безумие, что я поняла это так запоздало. Мне нужно было полагаться на какое-то внутреннее убеждение, решать, кто лучше, а кто хуже — но из всех тех, кого я видела, никто не был достаточно хорош. И кто был бы для меня достаточно хорош? Но я смогла убедить себя, что прослушивания — нравятся они мне или нет — рано или поздно приведут к успеху, а я найду нужную кандидатку: каким-то образом я ее узнаю. Все сложится для меня лучшим образом. Я выглянула в коридор, чтобы пройти сквозь него и выйти на улицу — я не люблю курить в помещении. Там стояли, прислонившись к стенам, и сидели на полу, вытянув ноги в проход, несколько десятков женщин. Никто не разговаривал друг с другом: это отличало их от любой другой очереди, у каждой в руках был листок с текстом, и каждая упорно водила пальцем по листку, как слепой по шрифту Брайля. Я подумала, что большинство из них слишком полагаются на свою память, хотят заранее зазубрить все движения, эмоции и просто повторить — но тут же прервала себя. У меня недостает квалификации, чтобы так думать — и чтобы давать им советы. На улице я сразу закуталась в свитер, потому что дул мерзкий зябкий ветер, а пальто я не взяла, и забилась под крышу, одновременно вжавшись в стену, которая должна была спасти меня от ветра. Наконец-то оказавшись в одиночестве, я достала свои «Эрнте 23» и закурила. Мое секундное спокойствие прервал скрип входной двери и женский голос. — Позволите прикурить?, — без лишних слов я протянула ей зажигалку, даже не рассматривая, кто стоит рядом со мной. Разговаривать мне не хотелось. Уже с утра меня мутило, притащилась на студию я с большим трудом и сил играть дружелюбие у меня никаких не было. Но прикурив, она не отошла в сторону, как мне этого хотелось, а осталась стоять рядом со мной. Ее взгляд не отрывался от моего лица. Если на меня так смотрят, то я думаю, что со мной что-то неправильно — рефлекторно мои глаза забегали по улице, пытаясь заметить место, куда я смогу незаметно ретироваться. Еще несколько секунд я мялась на месте, раздумывая, уйти мне или нет, но она поправила рукав и снова заговорила со мной — все еще продолжая буравить меня взглядом. — Простите, что я вас так рассматриваю, — мне стало неловко, поэтому вместо ответа я пробормотала что-то неопределенное между «ладно» и «ничего» — Кажется, мы уже виделись. На этом она мне подмигнула: как будто она что-то обо мне знала, а я о ней ничего. У меня хорошая память на лица, а у нее яркое лицо с резким взглядом. Я должна была ее запомнить, но как бы ни морщила лоб и как бы не перебирала в голове всех похожих брюнеток, я ничего не вспомнила. Поэтому я отмахнулась. — Вряд ли. Я здесь не живу, да и в кино не работаю. Внезапно она громко засмеялась — и я резко вздохнула и закашлялась дымом. — Сколько вам лет?, — я не стала отвечать на неуместный вопрос, — Простите. Сколько человек вы видите каждый год? Сначала я подумала, что она издевается надо мной, поэтому мне не стоило бы отвечать. Но это был вопрос всерьез — и она вполне серьезно разглядывала меня в ожидании ответа. — За прошлый год я видела десять человек, — я пожала плечами, — Максимум. Она снова засмеялась — так же громко, видимо, это была постоянная особенность. — Вы застали меня врасплох. Возможно, вы правы — она сделала небольшую паузу — Я Эмма, — она протянула мне тонкую руку, я, естественно, пожала, — Я пришла сюда… а впрочем и так ясно. А вы? С ответом я колебалась. С одной стороны она показалась мне милой дружелюбной женщиной, с другой стороны разговаривать мне ни с кем не хотелось — в итоге я слукавила, выбрав самый непримечательный ответ, чтобы от меня поскорее отстали. — Я здесь на один день. Помочь визажисту, — табак в сигарете почти кончился и я потушила ее, размазав искры о стену, — Простите, мне пора. Этот разговор я больше не могла продолжать. Да и я поступила очень глупо: она наверняка увидит меня еще раз и поймет, что я солгала. Когда я уже закрывала за собой входную дверь, она лукаво улыбнулась мне, как Мона Лиза. — Все-таки я видела вас. Может быть, вы были кем-то другим в этот момент. Отряхиваясь от снега, я поспешно прошла через коридор, пока меня с любопытством оглядывала очередь. Сделав вид, что никто из них меня ни сколько не интересует, я поспешно захлопнула за собой дверь и тут же из зала раздалось громогласное «Следующая». Следующая была примерно такая же, как предыдущие две. Типажи менялись, вместо томного уныния кандидатки стали изображать симптомы нервной болезни, но все они для меня были одинаково неубедительны. Большинство из них, по моему мнению, никуда не годились — я не знала, то ли в этом виноваты мы сами, то ли большинство актрис действительно ничего не умеет. В первых игровых фильмах, еще немых, требовалась своеобразная манера игры, особенно демонстративная: лица актеров застывали на каждой новой эмоции: секунда, две; жесты с размахом, накрашенные темной помадой, почти нарисованные губы. Тогда это было оправданно, сейчас — нет, я хотела реализма, но его не было. Иногда я отвлекалась. Примерно на одном и том же моменте: когда актриса, изображавшая Лиду говорила «я не буду думать ни о чем другом», мой мозг возвращался к разговору с Эммой и я думала, где же она могла меня видеть — и видела ли я ее, на экране? Но никакого разумного ответа у меня не находилось, я усилием воли возвращалась в реальность и продолжала наблюдать за однообразными рассказами, однообразными попытками понравится и однообразными пробами. К концу дня все претендентки слились для меня в одну мега-фигуру. Прослушать всех за один день было невозможно, и я прекрасно понимала, что мне предстоит еще много подобных дней, но я была рада освободиться. После проб, на улице, я разговорилась с оператором Конрадом — вернее, он со мной. Он показался мне человеком нервным, и навязчивым: мы вместе курили, сначала молча, потому что у меня все еще болела голова, потом он спрашивал что-то про мои книги, я невнятно отвечала, но его, кажется, устраивали мои ответы. От этого он быстро перетек в сторону камер, пленок, и начал говорить без остановки. Я без особого энтузиазма слушала — сил отвязаться от него у меня уже не было. Иногда я задавала малозначащие вопросы, про него, про кино: — Скажите, вы уже снимали пробы раньше?, — он сказал, что да, и я поняла, что могу спросить хоть что-нибудь полезное, — Как долго это может продолжаться? Он неопределенно пожал плечами. — Зависит от режиссера. Харлан, — говоря его фамилию он понизил голос, как будто боялся вызвать духа, — В общем, он в принципе не любит пробы, у него свой… метод. Вряд ли больше полугода. Я разочарованно вздохнула, а он, уловив мое расстройство, поспешно добавил. — Не переживайте. Может быть, Шмиц еще сможет вернуться. Меня захватил сильный приступ отчаяния. Все против меня, все — никому кроме меня эти пробы не нужны, чем бы они не закончились, доволен никто не будет. Слушать его я больше не стала, а вместо этого развернулась, довольно резко бросив ему, что мне надо идти — как будто вся моя уступчивость и готовность его слушать сразу растворились. Я бегом пошла вперед, искать трамвай — вызывать такси и тем более просить дать себе водителя я не хотела, на минуту я вообще хотела никого никогда не слышать и ни о чем не думать. В переполненном трамвае, протискиваясь среди чужих меховых курток и пальто, я наконец-то осталась одна. Меня не обрадовало, я вообще больше не радовалась, а следующие двадцать минут простояла без движения, только трясясь как китайская фигурка. На следующий день я вернулась на студию ровно в таком же состоянии. Моя голова не прошла, хотя я и пыталась рано лечь и поспать дольше, но все равно проснулась разбитой — к тому же у меня начали слегка подрагивать руки. Перед зеркалом я убедила себя, что так будет и дальше, и мне нужно будет продолжать, даже если моя головная боль не пройдет. Я выпила аспирина, запив его «Кока-колой» и поехала на студию, перед этим причесавшись и даже накрасив ресницы. В каком-то смысле я поняла, в какой ситуации я оказалась и достигла по этому поводу психического равновесия. Актрисы меня больше не раздражали — хотя монолог меня сильно утомил и никто из них меня все еще впечатлял, я иногда записывала фамилии на вырванный специально ради этого листочек и делала напротив них пометки — «интересное лицо», «выглядит мрачно», «не понравилась». Мы прослушали еще несколько, потом пообедали — я перекинулась парой слов с Хенни, а назойливого Конрада избегала (или же он меня). В отличие от вчерашнего дня я была в хорошем расположении духа, пусть оно и стоило мне серьезных усилий. Вернувшись с обеда я заметила закономерность. — Почему вы вызываете актрис не по алфавиту?, — это было обращено к помощнику режиссера. Он не сразу это понял, но потом зашевелился — я легко толкнула его локтем. — У меня есть список, — на мое требования показать, он протянул бумажку, и я всмотрелась в расположение имен: но не увидела никакой закономерности. Возле тех, кто был вчера, стояли крестики. Я оглядела список снова, мне показалось, что фотографий в стопке было больше, чем номеров в списке, и я подумала, что меня снова дурят. — Давайте в обратном порядке. Харлан, до этого только слушавший, постучал по столу, чтобы прервать меня. — У вас паранойя, слышали про такое заболевание?, — он говорил, не пытаясь сделать голос тише, поэтому на меня уставились несколько лишних глаз. Я выдержала это на удивление стоически. Пускай. — Вы можете объяснить мне, как составляли этот список? — Хотите в обратном порядке, давайте, это ваша прихоть, — его помощник что-то зачеркал и поменял листы местами. Моя паранойя (если это действительно она) никак не оправдалась. Актрисы из конца списка были примерно такими же, как и из начала, разве что, среди них попадались знакомые мне лица. Через час мне снова стало плохо — хотя я восприняла это с меньшим пессимизмом. Я в очередной раз вышла покурить, но на этот раз в другую дверь, оттуда на лестницу вниз, потом на лестницу вверх, из подвального этажа, и сразу на улицу — в непроглядный декабрьский вечер, продуваемый ветром, неприятно-желтый. Я спряталась от ветра под навесом и раскурила сигарету — это была уже, наверное, девятая или десятая за день. У меня устали глаза и ломило шею, но я старалась об этом не думать. Я села на ступеньки (сначала попытавшись убрать руками снег, а потом наплевав), огляделась, и снова увидела ее в двух шагах от лестницу. Может быть, все это время она стояла рядом со мной — может быть, материализовалась там из воздуха. — Почему-то я так и думала, что увижу вас здесь, — я солгала, вернее, я так не думала, но могла бы. — Надеюсь, вы рады? — Рада.., — это прозвучало не очень убедительно, — Скажите, что вы имели в виду в прошлый раз?, — она пожала плечами, как будто не поняла моего вопроса, это мне не понравилось, я всерьез намеревалась узнать ответ — Вы сказали, что видели меня, когда я была кем-то другим. — Я и сама не знаю. Взбрело в голову. Наверное, я вас обманула, — она снова засмеялась, у нее была широкая улыбка, как у Джи Макдональд, — Но и вы обманули меня. Вы никакой не визажист, — это звучало легко и шутливо, но видимо, на моем лице отпечаталось такое тяжелое выражение, что она сразу стала оправдываться — В очереди уже вас обсудили. Неужели вы думаете, что никто бы не догадался, — слушать было неприятно, потому что да, думала, но я кивнула. Она продолжала. — В вашем присутствии все молчат. Вы там влияете на решение, — я поняла, куда она ведет. Мне это не нравилось. Еще этого мне не хватало. Если ей была нужна моя протекция, я собиралась отказать. — И вы сейчас будете просить меня.., — я хотела договорить, что сейчас она будет просить меня взять ее в фильм из-за тяжелой судьбы, дать ей последний шанс, а я ей откажу. Но не успела, она грубо прервала меня. — Замолчите, — она оборвала себя, ее голос, звучавший так резко, виновато смягчился, — Простите. Я ничего не буду просить. Вы влияете на решение, но принимают его другие люди. Да и у них я бы просить ничего не стала. До конца дня я ее не видела — и следующие несколько дней тоже. Список поменялся (благодаря мне!) и ей, видимо, сказали прийти позже. Я вернулась в зал, чувствуя себя пристыженной. Все существование вдруг стало приносить мне сильный дискомфорт, мой бархатный стул стал неудобным, длинный стол слишком высоким, пол пыльным и загаженным, я обнаружила себя в каком-то неприятном и чужеродном мире. Мой наносной оптимизм растворился, записывать фамилии я перестала и снова впала в какой-то мысленный анабиоз. В конце дня я осталась в зале одна — кроме меня там был только уборщик. Я снова почувствовала поражение, я смотрела в одну точку — это было пересечение двух золотых витков на ковре, длинный эллипс. Внутри эллипса были ворсинки и куски грязи с улицы, а я смотрела туда, пока у меня не заслезились глаза. Только тогда я смогла встать и выйти, тяжело передвигая онемевшие от неудобной позы ноги.