Ангел с высокой горы

Через месяц наступил последний день. Никто мне об этом не напоминал, но список подошел к концу, и в нем оставались последние две фамилии. Это сильно действовало мне на нервы. Как будто у меня был десяток лотерейных билетов — первый пустой, второй, девятый — но может быть, последний выигрышный? Хотя с лотереями мне никогда особенно не везло. В четыре (на самом деле в три, но пришлось ждать Харлана) часа дня мы собрались на студии сокращенным составом. Главного помощника режиссера не было, как и гримера, обычного оператора заменял кто-то посторонний. Первую девушку звали Лили. В отличие от меня, у нее, правда, было полное имя — Лилиана. Я смотрела на нее вполглаза. Меня больше интересовал разболевшийся в глубине рта зуб, кажется, на нем отошла пломба. Хотелось подцепить ее и вырвать. Делать это я бы не стала: воспаление, нерв оголится, но хотелось. После нее (и самой последней в списке) была Эмма — я запомнила ее с момента первой встречи. Ее фамилия начиналась на «Д», Дарбовен, а перед тем, как повернуть список вспять, я остановилась как раз на «С», такой странный вышел порядок. Она приехала в платье, совсем похожем на то, какое было в реквизите — пунцовом с пышной юбкой в пол, которую приходилось поддерживать руками, с распущенными волосами. Она была идеальная Лида, по крайней мере внешне, в таком виде. На несколько секунд я совсем забыла про зуб. До того, как заработала камера, она вкрадчиво попросила: — Можно мне другой отрывок? Пока я склонялась к тому, что, наверное, можно — тот, с прощанием, мне уже надоел до смерти — за меня ответил Харлан. — Нет. Вы что, забыли этот? — Нет, не забыла. Она вытянулась, добавив себе несколько сантиметров роста, явно уязвленная таким ответом. Возле нее крутилась костюмерша, поправляя расстегнувшийся сзади воротничок платья. Харлан еще раз смерил ее взглядом. — Тогда начинайте. Это был длинный диалог, наверное, самый длинный за весь сценарий — хотя в нем больше говорила Лида, а ее мать стояла со скорбным укоряющим лицом, потом плакала. В книге никакого диалога в этом месте не было, да и он там был не нужен, но две сцены перед ним пришлось вырезать. Эмма несколько переигрывала. Впрочем, она все еще была лучше многих остальных, я смотрела на нее с интересом, ожидая, что произойдет чудо. Но чуда не произошло. А потом она запнулась. — Я только на две недели. Я обещаю. Мама, не плачь. Мама. Я не буду думать ни о чем другом, только… И она замерла. Харлан нетерпеливо поторопил ее, цокнув «ну», как погонщик скота. После паузы она продолжила, как будто так и планировала. — Только про тебя. И все деньги я отправлю тебе. Дальше она еще несколько раз запиналась посереди фразы, пытаясь вспомнить, что идет дальше. Съемку не останавливали. До этого Харлан довольствовался одним дублем, я тоже не горела желанием повторять запись по много раз, теперь же шло по накатанной. Когда все кончилось, Харлан задумчиво постучал пальцами по столу, предваряя свою реплику и театрально резюмировал: — Вы забыли этот… — Да, простите. Ему было приятно лишний раз подтвердить, что он был прав — приятно, но недостаточно, и он продолжил. — Если вы не выучили страницу за месяц, значит, никогда не выучите. Она понуро улыбнулась и развела руками. — Это просто одна сцена. Мы ведь не в театре. — Если вы не выучили это, то и остальное тоже не способны, — кажется, он начинал кипятиться, голос его стал заметно громче, — И не надо со мной торговаться. Выступать миротворцем для меня было несколько непривычно. Но мне не хотелось видеть, как Харлан, подобно кобре, проглатывает ее живьем. И я подняла руку, что должно было означать — перестаньте, пожалуйста, а потом добавила. — Давайте тот, который вы хотели. Все-таки моя вера в чудо все еще осталась. Она благодарно кивнула мне. Тот отрывок, который она хотела, был уже без присутствия матери, и Хенни присела на свободный стул, кажется, с облегчением. Это был монолог, который молодая Лида обращала к своему возлюбленному Эрнсту. — Мне ничего от вас не нужно. Вы циник. Вы думаете, что женщины губят мужчин. Хотят затащить вас под венец, обобрать, лишить вас всех удовольствий жизни. Не оправдывайтесь. Все вы так думаете. Но сейчас это я гублю себя тем, что я связалась с вами. — она вдруг посмотрела прямо на меня — Мне приготовлена прекрасная судьба до самой смерти, богатство, муж, почтенная старость. Я могла бы просто ей следовать. Но я выбрала вас, отказавшись от нее, отказавшись от всего, — ее взгляд сверкнул грозовым огнем, потом она отвернулась и махнула рукой, — Да разве вы можете понять? У вас никогда ничего и не было. Дубль кончился. Я молчала. Все удалось. На мгновенье я увидела то, что хотела увидеть. Возможно, мне стоило стукнуть рукой по столу и сказать «принято» или что-то вроде того, но я осмотрительно не стала этого делать. Больше никто ни о чем не просил. Когда она закрыла дверь — не сказав ни единого слова, не спросив, принята она или нет, Харлан ткнул меня локтем в ребра, видимо, в приступе внезапного побратимства. — Хамка. Я ничего ему не ответила. Меня поглотили мысли, целый океан мыслей. Она была лучше других. Это правда, даже заметно лучше. Но только в одной сцене. Этого мало. И это была ее вторая сцена. По-хорошему, надо было снять еще что-то с ней. Попросить себе еще времени, в конце-концов, никто не называл мне конечную дату, прошел всего месяц. А ведь пробы могли быть дольше, гораздо дольше, сколько мне говорил оператор — полгода? Но я знала, что случись это по моей инициативе, на меня будут давить. Мне очень надоело, что на меня давят. И меня отравляла мысль — неужели мне придется кого-то защищать от Харлана, оправдываться за свой собственный выбор. И я застряла. Это было малодушно. Несколько пар глаз смотрели в мою сторону. Я ощущала, как их взгляды скользят по мне, пытаясь просочиться через мою кожу и дальше, в мозг, чтобы рассмотреть там мои мысли. Если бы у них это получилось бы, их бы ждало разочарование, потому что выбрать я не могла. Я только чувствовала, что стою на краю обрыва и мои ноги предательски трясутся — если я двинусь, пытаясь отойти от края, то точно упаду. Чего я вообще хотела, идеального попадания? Чтобы мой персонаж обрел плоть и кровь? Или просто, наконец, покончить с этим. Меня начало мутить, во рту стало кисло, у меня постыдно загорелись щеки. Они все еще смотрели на меня. Я встала, держась руками за стол, стараясь не показывать свое недомогание. — Мне надо подумать, — никто не уточнял «над чем», потому что все и так было понятно, — Дайте мне время до завтрашнего утра. Без возражений вслед я ушла. Если у этой игры были какие-то правила, я стремительно проигрывала. И знала, что по собственной вине. Будь я смелее, резче. Все сложилось бы иначе. Коридоры студии я прошла уронив голову вниз, не видя ничего кроме паркета и ковров. В каждом проходившем мимо меня монтере я видела насмешку. Уже на улице, ступив на неровную снежную дорожку, я услышала позади себя женский голос. —Стойте, подождите. Я обернулась — за мной мелкими шагами семенила Хенни Портен. Костюмеры наряжали ее в тяжелое платье с множеством юбок, по последней моде девятнадцатого века, и ей было тяжело ходить по снегу. Запыхавшаяся, она остановилась возле меня. — Послушайте меня, пожалуйста, — ее до того мягкий голос приобрел непривычно грозные нотки строгой старшей сестры, — Я давно работаю в этой индустрии. Вы должны выбрать другую актрису, хотя бы Хорней, любую, но только не ее. Очевидно, что она имела в виду Эмму. Мне хотелось отвадить Хенни, сказать, что в советах я не нуждаюсь, что я и так разберусь, а они все, то есть вы все, сговорились против меня — но у меня не получилось. У нее был слишком молящий взгляд. У именитой, уверенной женщины такого взгляда быть не может. Я растерянно спросила: — Почему? — Потому что когда у фильма будут проблемы, в этом обвинят вас. Вы не слышите, как про вас уже сейчас говорят. Как будто вы покойница. – Я не хочу слышать. Спасибо, — мне надо было сказать что-то еще, но я замялась и просто повторила свое «спасибо». На этом наш разговор закончился, может быть, Хенни хотела сказать что-то еще, но такт ей этого не позволил. И только за воротами студии я подумала, что на мой вопрос она толком не ответила. Но зато поняла, почему она решила меня догнать — чтобы не разговаривать со мной при всех. От студии, то есть из Мариендорфа, я пошла пешком. Вернее, ноги понесли меня, потому что на осмысленное движение это было мало похоже. Я не смотрела ни на названия улиц, ни на указатели, просто брела вперед, как сельский дурак в городе — ориентирами для меня были только горящие фонари: есть фонарь, значит можно идти. Мокрый снег хлюпал под ногами, я тяжело перетаскивала сапоги вперед, они опять увязали в грязно-серой смеси, но я была упряма — я тратила всю энергию на движение, чтобы не тратить ее на мысли. Вокруг меня сменялись одинаковые домики (кирпичные и побеленные, с треугольной крышей и маленьким слуховым окном). За домиками тянулись новодельные дома для рабочих, коробки по два этажа с балконами. Коробки выглядели свежо и прилично, но люди из домиков все равно пугали меня меньше. Иногда мысли все же настигали. Если не она, то кто? В моей голове проскакивали фамилии и лица, и рядом с ними появлялся вопрос «может взять эту?», но каждый раз я отвечала «нет» и мотала головой, как будто для кого-то другого. Кажется весь мой выбор сводился к дилемме — либо она, либо нет. Но разрешить эту дилемму я не могла. А Хенни, кажется, ее только усложнила. Тонкие замшевые ботинки пропитались водой, плечо, на котором висела сумка, начало затекать, кончики пальцев задубели. Пейзаж все не сменялся, не появлялись большие неоновые вывески, кинотеатры, попрошайки, жадно ищущие глазами туристов, только бетон и кирпич. А когда перед моими глазами оказалась станция Мариендорф, я поняла, что все время шла не туда, куда надо — не на север, а скорее, на запад. Меня накрыло разочарование в себе. Все свои силы я потратила впустую — и проделать весь путь снова уже бы не смогла. В этом была своего рода метафора. Совсем растрепанная, я перелезла рельсы и вскочила на станцию. Купить билет я не догадалась, благо, в поезде никто у меня его так и не спросил. Я вышла на Анхальтском вокзале, проталкиваясь между таксистами и носильщиками. Я прикидывала отозваться на крик таксистов и поехать на машине. Но домой я не хотела. Оставшись дома наедине с собой, мне пришлось бы думать. Поэтому я выбрала путь пешком до станции метро Гляйсдрайек и оттуда до Зоологического сада. А в метро так трясло, что думать оказалось невозможным. От Зоологического сада мне нужно было пройти всего около пятнадцати минут. Этот маршрут я уже выучила наизусть. Прямо-налево-направо, потом прямо и налево. Едва отойдя от вокзала, я заметила позади себя темную фигуру. Это был мужчина, высокий, в пальто, и мне сразу показалось, что он идет именно за мной. Было поздно и людей почти не было, поэтому он сразу бросился мне глаза. Я свернула налево. Он свернул следом. Мне стало не по себе. Я свернула направо — он тоже. Я ускорила шаг, уже думая перейти на бег, но тут он свернул еще раз и пропал. Я успокоилась. Решила, он просто живет рядом. А потом, когда до дома оставалось метров сто, он выскочил прямо передо мной. И пошел — а потом побежал — навстречу. Я резко вскрикнула, развернулась и сломя голову побежала от него. По обе стороны были сплошные ряды домов, единственный поворот я пропустила. Справа от меня я увидела арку, в которой была открыта калитка — и я свернула в нее. Попыталась закрыть калитку изнутри. Замка не был. Щеколды тоже. Его фигура уже виднелась между прутьями. Он тоже меня видел. Я замерла. Я была между двумя корпусами одного здания, нежилого, окна не горели. Второго выхода из двора не было. Перебегать двор я не стала, а попыталась остаться поближе к калитке. Иначе убежать не получится — а я все еще надеялась убежать. Но страх все равно отодвинул меня подальше к углу. Он не торопясь открыл калитку и вошел. Я трусливый человек. Меня никто не бил, никто никогда мне не угрожал. А теперь, теперь я не знала, что делать. Всю меня захлестнул странный паралич: все, кроме голоса. Но и он почти не слушался. — Я буду кричать. Не подходи ко мне, отойди, — но он не подходил, а расслабленно стоял на одном месте, у самой калитки, — Что тебе нужно? Он пожал плечами. Как будто это означало «ничего». Меня это никак не успокоило, я снова повторила, уже совсем надломленным голосом. — Дай мне пройти. Он помотал головой. Тогда я сама сделала шаг влево, потом шаг навстречу, быстро, ни о чем не думая. Когда я была почти у цели, его рука ухватила меня за шею и я, наконец, закричала. Он тут же зажал мне рот рукой. Блеснуло лезвие ножа. Он продержал меня так с минуту, а потом внезапно отпустил. Закричать я больше не осмеливалась, покачиваясь, я снова отодвинулась и вернулась к стене. Приближаться он тоже не собирался. Прошло минут десять, и все десять минут я не сводила с него взгляда. Никуда бежать мне он не позволит. В темноте я даже не могла рассмотреть его лицо. У меня появился суеверный страх оттого, кто это мог быть. Через тридцать минут у меня затекли ноги. Я уже не думала вырваться. Мне все еще было страшно, но и к страху добавились безнадежные мысли. В моем мире этого не могло произойти. Несколько раз я пыталась заговорить с ним, как с человеком, но он просто мотал головой. Это даже не означало «да» или «нет», потому что все было невпопад. Прячась от холода, я засунула руки под пальто. Зуб снова разболелся. Я ничего не могла сделать. Да — я могла закричать, но тогда он меня зарежет. Меня трясло, я рассматривала свои ботинки в пятнах воды, грязные колени. Мозг больше не пытался придумать для меня какое-то избавление, а просто показывал мне картинки, как «волшебный фонарь». Однажды, когда мне было лет восемь, я незаметно выскользнула из школы после урока, чтобы погулять по пришкольному садику. Но в саду был кто-то из взрослых и я так испугалась поимки, что спряталась внутрь куста самшита. Куст был обстрижен под садовую фигуру, поэтому я сидела внутри как под куполом. Меня кололи ветки, колола униформа, было жарко, скучно и страшно. Снаружи меня окликали воспитательницы. Было еще и стыдно за собственную оплошность, но исправить ее было бы стыднее. Мне думалось, что лучше умереть, пускай лучше мой скелет найдут через десять лет внутри этого дурацкого куста, чем я сама сознаюсь. Потом меня, конечно, вытащили оттуда. Я стояла в углу с руками в крови от ударов линейкой, но как я была рада, что больше не сижу в кусте. Потом я вспомнила про Хенни Портен. У нее был очень хороший фильм «Живая смерть», я посмотрела его в лет пятнадцать и мне надолго врезалась в голову сцена оттуда — поезд сходит с развороченных рельс, камера вращается, люди бьются в ужасе, а через несколько секунд все замирает и в кадре остается только одна мертвая женщина — Хенни. У нее бледное лицо, темные синяки под глазами. Но тут наступает темнота, кадр сменяется, и Хенни встает с постели живая. Я так и не могла разобрать, что это значит, воскресла ли она, и только недавно поняла, что она сыграла двух разных персонажей. Спустя часа полтора мне начало казаться, что еще немного, и я замерзну заживо. Я присела у стены, закрыла глаза и сознание покинуло меня. В последний момент я успела подумать — жаль, что я не выбрала Эмму Дарбовен, если я умру, ее ведь не возьмут на роль. Утром меня кто-то разбудил, тряс за плечи. В полусне я куда-то ехала, закрывая глаза от солнца локтем, но кто, куда — я уже не могу вспомнить. Очнулась я днем, в коридоре собственной квартиры. На мне были сапоги, от них по полу тянулась дорожка грязи. Видимо, я спала. Спала в самой неудобной позе, скрючившись возле стены, подложив под голову осенние туфли. С огромным трудом я встала. Тело сильно саднило, особенно шея, но голова у меня были на удивление ясной и свежей. Ни следа от той каши, которая была вчера. И я сделала свой выбор. Я щелкнула себя по лбу. Шея все еще протяжно, мучительно болела. Мне было плохо, а когда я вспомнила про вчерашнее, то стало еще хуже. Я стояла возле зеркала и у меня был шанс наблюдать, как от страха меня покрывает холодным потом. Но несмотря на страх я помнила про свою просьбу — дать мне время до завтра. Спуститься и поехать на киностудию я бы не смогла. Это было ясно. Даже к входной двери я подбегала боком, опасливо озираясь. У двери никого не было. Я дважды проверила замок и подергала ручку, а потом вернулась. Поэтому я отползла к телефону и набрала уже знакомый номер приемной «Терры». — Дайте мне Харлана, — голос у меня был хуже некуда, — Пожалуйста… — Его нет на месте. Тогда я с трудом вспомнила его домашний номер. — Дайте мне Харлана, — на этот раз прозвучало чуть лучше, — Я по поводу проб. Мне ответил звонкий женский голос. — Вы еще домой ему собираетесь звонить? Постыдились бы. Звонкий голос приобрел истерические нотки. Я поняла, что она имеет в виду и подумала, что этого и стоило ожидать. — Послушайте… Мне не нужен ваш муж. Я Лили Фриз, я работаю над фильмом вместе с ним. Я к вам приходила, вы меня видели — в трубке воцарилось десятисекундное молчание, как будто она раздумывала, и я решила его прервать, — Ну хватит, просто позовите его. Трубка стукнулась о стол — видимо, я все-таки воззвала к ее разуму. Затем, вдалеке раздались тяжелые шаги. Пока они приближались, я вспомнила, что Харлан, кажется, не женат. — А, это вы. Что вам на этот раз нужно? Кажется, он был в благодушном настроении. Зная, как оно быстро улетучивается, я быстро проговорила. — Я выбрала актрису. — Да, я знаю. Я еще раз щелкнула себя по голове, на этот раз проверяя, сплю ли я. — Откуда? — Вы мне сами сказали. — Вы шутите? — Я не шучу, — он снова начал раздражаться, — Это вы не в себе. — Тогда, — я не смогла придумать, что «тогда», в горле у меня внезапно пересохло? — А кого я вам назвала? Перед моими глазами явилось, как он крутит пальцем у виска. — Эмму Дарбовен. Вы же так настаивали. Меня потянуло спросить — было это лично или тоже по телефону, и когда я это успела; но сдержалась. Я прекрасно понимала, как это выглядит со стороны. Сумасшедшая звонит. Но все же вопрос глубоко засел у меня в голове и я, пообещав себе еще к нему вернуться, повесила трубку. Внутри меня боролись разные странные чувства. Как будто я только что летела кубарем вниз, а теперь стою на земле с волочащимся за спиной парашютом. Как будто — нет, какая разница, я просто была рада. Освобожденная от своей ноши, я добрела до спальни и упала на кровать. Страх, по крайней мере в виде примитивной паники, тоже стал уходить. И я снова заснула. Как я потом посчитала, с небольшими перерывами — одним утром и одним вечером, я проспала почти сутки. А на следующий день, озираясь, и на всякий случай прихватив перочинный нож (как будто он мог мне помочь) вышла на улицу — выпила пива, а когда вернулась, позвонила Оссендовскому и попросила его о любезности найти мне другую квартиру. В полицию я не пошла. Я не знала, что им надо было говорить — на меня ночью напал мужчина, угрожал мне, а потом отпустил? Меня никто не ограбил, на мне не было ни царапины, я даже не смогла бы его опознать. Как будто ничего и не было. Перед началом съемок, которые снова перенесли на несколько дней (но уже не по моей вине, а из-за внезапно обнаруженной в Мариендорфе холеры), я встретилась с Эммой возле замка Шарлоттенбург — она обещала показать мне оранжерею недалеко. Идти в зоологический сад, как она предлагала сначала, я отказалась наотрез. Мы шли, а она вертелась вокруг меня — на каждый мой шаг она делала своих три. Все-таки несмотря на серьезный вид, в ней была какая-то детская непосредственность. — Тут так красиво летом. Неужели вы тут никогда не бывали? Под ногами шмыгали грязные комья снега, который кое-как убрали с песочных дорожек. — Сейчас совсем не лето. — А вы представьте, что лето, — она вытянула ладонь вперед и изобразила ей хлопанье крыльев, — бабочки летают, разные птички. Везде светло. Вы счастливы. Я пожала плечами. — Не могу себе этого представить. Мы поравнялись с компанией детей лет десяти. Они гоготали — дети вообще смеются бесстыдно, поэтому любой взрослый рядом с ними чувствует себя неловко. Она ткнула меня в плечо. — Какой же вы писатель? У вас должно быть хорошее воображение. — Было. — Что же с вами случилось? — Я устала, сейчас я ничего не пишу. Она засмеялась. — Эти люди вас вымотали. Я вас очень хорошо понимаю. Кино — это обитель тиранов. Генри Форду бы понравилось. Это тот, который поставит вас к конвейеру и заставит работать, пока вы не упадете. Меня рассмешило это ее пояснение — как будто я могла не знать. Это было первое, что вызвало у меня смех за несколько дней. Я скептически добавила: — Зачем же вы тогда пошли сниматься? Неужели вас так впечатлила моя книга? — Вы обижаете меня. Думаете, я снимаюсь из-за гонорара? Я старая, больная, мне срочно нужны деньги, — она потерла руками у глаз, вытирая невидимые слезы. — Вы совсем не старая, — мне захотелось ее переубедить, потому что она очень красивая молодая женщина, но это осталось в моей голове – И вы не ответили, вы читали мою книгу? — Да, читала. — Вам понравилось? — Да. — Спасибо. И критические, и хвалебные статьи про свои книги я принципиально игнорировала, поэтому для меня это было достаточным комплиментом. Мы дошли до края парка, обрамляющего замок и она ткнула пальцем в стоявшую за воротами каменной ограды теплицу. — Оранжерею построил хозяин гостиницы, — теплица примыкала к кирпичному зданию без вывески, — Вход только для постояльцев, но нас пустят. Я снова рассмеялась. — Ваши связи? — Вроде того. Метрдотель действительно ее знал и немногословно проводил в оранжерею — там между розами, от которых исходил тяжелый сладкий запах, и толстолистными экзотическими растениями стояли три кофейных столика. После грязной и промозглой городской обстановки мне было трудно поверить, что я здесь. Повинуясь ее приглашению, я присела за один из столиков, а она заговорщически наклонилась ко мне. — Хотите, расскажу вам анекдот? Меня это несколько удивило. — Я похожа на любителя анекдотов? — Нет. Но этот вам понравится, — я кивнула, соглашаясь, но понимая, что она и без этого его расскажет. — Три баварца пришли вступать в НСДАП. Каждого спросили, какая разница между национал-социализмом и коммунизмом. Один не знал, и его не приняли. Другой плохо знал и получил отсрочку на год. Третий знал хорошо. Он получил три года. Среди цветов мы были одни. Но все равно, вместо того, чтобы рассмеяться, я огляделась. — Вы не боитесь говорить так с незнакомым человеком? — Не боюсь. Совсем-совсем, — мне охотно в это верилось, да и себя до определенного времени я не относила к параноикам, — И все-таки, вы не правы. — Что вы имеете в виду? — Мы знакомы. Более того, мы знакомы уже дважды. Я вспомнила, где вас видела. В клубе «Виолетта». Ну, узнаете меня? — я снова всмотрелась в ее лицо, но не узнала, хотя наверняка должна была, потому что клуб я помнила, — Обидно. Между прочим, очень обидно. — Было такое заведение.., — мне стало неловко, и от клуба, и оттого, что она не сказала мне про это раньше, поэтому я ей не ответила, — Что с ним стало? Этот вопрос предполагал какой-то злой рок, как будто ничего хорошего случиться не могло, она это уловила и помотала головой. — Нет… Ничего такого. Он обанкротился. Теперь там зал собраний «Гитлерюгенда». Смешно, правда? Надо мной пыльцой осыпался белый бутон. Было не смешно.