Ангел с высокой горы

Самолет, который летел в Анкару, покатил по взлетной полосе, загудели винты, с грохотом оторвались от земли шасси, и он взмыл в воздушном потоке. Я сидела в самом конце салона, вжавшись в промасленное кресло. Как бы меня ни успокаивали — Лили, не переживайте, это самый безопасный вид транспорта, меня это не убеждало. Если честно, мне было трудно поверить, что маленькая консервная банка из жести, трясущаяся в небе — такая уж надежная машина. Эмма Дарбовен сидела через проход от меня. Мне нравилось ее периодически разглядывать — кажется, ей тоже было страшно, она стучала ногтями по деревянным подлокотникам, поворачивалась то к окну, то сразу же от окна. Странно, до того я была уверена, что страшно ей не бывает никогда. Иногда она замечала мои попытки и махала мне рукой. Это почему-то предавало мне уверенности, что самолет не разобьется. Натурные съемки в Германии были закончены, и закончены всего за два месяца. В конце января мы сняли первую сцену, а в начале марта уже удалось доснять последнюю. Неловко так говорить — «мы сняли», потому что это неправда, «мы» — значит они и я, а я ничего не снимаю, не умею ни играть, ни монтировать, ничего этого. Но все же, это единственное подходящее слово. Оссендовский нашел мне другое жилье за несколько дней — это была роскошная двухэтажная квартира, за которую я, к тому же, ни копейки не платила. Правда, окнами она выходила прямо на «Красный дом» — так что каждый день мне приходилось наблюдать, как кого-то ведут под полицейским конвоем. Но я не жаловалась: я не любила этих серых человечков, но они просто делали свое дело, когда тащили подозреваемых на допрос, а те делали свое дело, когда упирались. И по крайней мере, это было далеко от прежнего места — и далеко от него, кем бы он ни был. А сил выяснять это у меня не хватило. Одной из первых мы должны были снимать сцену (детство, отчий дом) в дворце Бирсдорф, далеко от города — этот дворец скорее походил на большую усадьбу в центре парка: щербатые кирпичные лестницы, беседки и поваленные в глубине деревья. Не знаю, кто строил эту усадьбу, но этот человек мне заочно нравился, такая тут была изящная архитектура. По сюжету Лида родилась здесь — и даже без людей это здание могло бы сказать, что у нее было за детство. Сначала играла Эмма, потом ее маленькая дублерша — девочка лет девяти, которую привезли сюда родители. Смотреть на игру девочки мне не особенно хотелось: она принадлежала к той категории «маленьких звездочек», которых родители с младенчества дрессировали исполнять все, что положено. Она и делала все, что говорили — и ровно так, как надо. Пораженный Харлан даже хлопал в ладоши. Несчастные статисты еще не знали, что он будет ставить им эту девочку в пример до гробовой доски. Кадры с Эммой отсняли еще рано утром. Она больше не запиналась, а Хенни Портен, которая так меня пугала, даже ко мне не подходила. Ее больше не красили в седую матрону, она, наоборот, молодилась — и эта строгая молодая мать не собиралась со мной разговаривать, затаив глубинную обиду. До конца съемочного дня Эмма была свободна — была свободна и я. Круг моих обязанностей вообще был крайне узок, скорее, у меня были права, и не было резона ими пользоваться. Поэтому пока снимали внутри усадьбы, я с интересом разглядывала следы чужих жизней, чьи-то оставленные тетрадки, щетки для чистки ботинок, сахарницы с сахаром. У дома был хозяин — неужели он по доброй воле пустил сюда кинематографистов? А когда начали снимать на улице, я ошивалась возле оператора, где ко мне и подошла Эмма. — Пойдемте погуляем. Здесь так скучно, а мне все равно больше нечего делать, — это была правда, но я противилась, мне все еще казалось, что мне нельзя просто так отлучаться, «так положено»,— Ну вы чего, вы тоже целый день плюете в потолок. Я покачала головой. — Харлан обрадуется, что меня нет. Она засмеялась. Все-таки, у нее был обезоруживающих смех. — И пускай. Хотя бы что-то радостное у него произойдет, — на этом она поманила меня рукой куда-то вглубь парка — или леса, скорее леса, густого и неухоженного, с намеченными, но не протоптанными дорожками. Я поддалась и лесу, и ей. Мы шли по снегу, вдоль дубов и облезлых лип, она впереди, а я шаг в шаг за ней. Под ногами ломались сухие прошлогодние шишки и гнилые желуди. Я расстегнула пальто — несмотря на зиму, было тепло, хотя через ряды этих погрызенных стволов солнце почти не проникало. — Вы хотя бы знаете, куда мы идем? — Нет конечно, — она снова засмеялась, — Но если вам страшно, можем остановиться. — Очень страшно, — сделав напуганное лицо, я остановилась у разломанного надвое дерева. Стряхнув с дерева труху, я присела на ствол и достала сигарету. Кажется, я не курила с самого утра, а не курить на улице для меня большой подвиг. Она прикурила у меня, а потом наклонилась ко мне и доверительно прошептала. — А куда вы дели пятьсот тысяч марок? Я насторожилась, как будто у меня пытаются что-то украдкой вытащить. Не могу привыкнуть к таким вопросам. Что вообще требуется на них отвечать? Хотя что-то подобное уже было в момент нашей первой встречи. И я ответила правдиво: — Там было только сто. — Все говорят, что пятьсот. Издалека послышались голоса: на площадке кто-то ругался, мы отошли не так далеко — вот они, «все». — Значит, все неправы. Мне заплатили только сто, — она продолжала на меня пялиться гипнотическим взглядом, пялиться и улыбаться, и я сдалась, в конце-концов, настоящую цифру я уже назвала,— Ну хорошо, сначала предлагали пятьсот. Но только с условием передачи всех прав кинокомпании. Как же у нее вытянулось лицо, будто я ее уколола иголкой. — И вы отказались от четырехсот тысяч, чтобы сидеть и раздражать Харлана?, — она всплеснула руками, — Ну и номер. Неужели вам не жалко? Для меня это большие деньги. Мне стало неловко, что я ее в чем-то подозревала. Кажется, она просто ужасно прямолинейная женщина, я полагаю, что это большая редкость для ее профессии. Но мне нечего ее бояться. Я пожала плечами: — Да я и эти не знаю, куда деть. Они лежат в «Дрезднер банке». Меня никогда не интересовали деньги, — меня снова встретил ее пронзительный смех и заразившись им, я засмеялась сама, еще не зная, над чем. — Я тоже так говорю, когда они у меня есть. А когда их нет, оказывается, что только про них и думаешь. Думаешь, были бы у меня деньги, этого бы не случилось, — ее лицо вдруг посерьезнело. — Что же с вами случилось? — Много чего. Не хочу об этом говорить. Подо мной опасно хрустнула ветка и мне пришлось срочно подняться, пока я не упала в снег. Пока я отряхивала брюки, она произнесла куда-то вдаль. — Я рада, что вы отказались. Без вас меня бы здесь не было. А мне нравится с вами сидеть. Вернулись на площадку мы только когда нас начали искать — и лично Харлан отчитал Эмму по поводу «где она ошивается», а меня по поводу «заняться мне нечем». Впервые за много месяцев у меня получилось по-настоящему поговорить. Иногда я писала письма своим друзьям — но письма безлики, ответ на них приходит спустя неделю, когда и ты и твой собеседник уже забыли о разговоре. Просто бумажка с чернильными каракулями, которые еще не всегда можешь разобрать. Дружбы у меня с кем-то из съемочной группы не получилось — разве что с Конрадом, но и то только потому, что мы вместе курили. Он растерянно спрашивал, как у меня дела и жаловался на свою работу. Думаю, я его интересовала гораздо больше, чем он меня. Остальные со мной здоровались, я помнила их по именам, иногда перекидывалась парой фраз, и не более того. Пропади они все, я бы не заметила. Тот вечер после съемок я провела дома, за письменным столом — как и обычно, потому что это мое основное занятие, из всей огромной квартиры я обжила только этот стол и кровать. На столе стояла кружка пустого чая и лежал листочек, иногда я что-то писала на нем, но ничего толкового. Может быть, мне нужен дневник? Зачем, только время тратить. Никаких слов не выходило. Карандашом я попыталась нарисовать лицо, аккуратно водя нетвердой рукой по бумаге. Я не очень хорошо умею рисовать, поэтому получился только овал лица и глаза. Похоже на Эмму — оставалось только поправить прическу, дорисовать пару кудрей, всего несколько плоских штрихов. Мне в голову врезались ее слова из оранжереи. «Я видела вас в клубе «Виолетта»» — значит, в клубе, где танцуют лесбиянки. Но почему тогда я ее не запомнила? Конечно, там было много красивых сверкающих женщин, не каждую я разглядывала, но теперь мне казалось, что я должна была это сделать. Странно. Мы могли бы познакомиться там еще тогда. Я подошла бы к ней, сказала бы какую-нибудь глупость для предлога, «я не могу оторвать от вас глаз», «вы свободны этим вечером?». Потом пригласила бы ее потанцевать, мы бы целовались в темном углу за ширмой, я бы вела ее за руку к себе домой. Кажется, моя квартира была очень далеко от Шёнеберга, поэтому нам бы пришлось долго идти по ночным улицам. Это могло бы произойти в прошлом. Ничего не случилось, но ведь могло, а сейчас — сейчас я была другим человеком. Я несколько лет ни с кем не разговаривала, как отшельник, монах-схимник, который почему-то решил вернуться в мирскую жизнь. Зачем? Разве мне был нужен этот фильм? Разве я была рада возвращению? Я не была в ресторанах, не ходила на танцы, даже лишний раз не выходила на улицу, только на съемки и домой. И я никого не любила. Не было никакого чувства пустоты, нехватки, я наслаждалась своим собственным обществом, я писала с утра до вечера, я научилась прибивать подметки и крепить стропила. Счастливая и никем не тронутая. Меня охватил ужас. Я дорисовала к портрету венок из лилий, потом нарисовала вокруг еще много цветов, всяких — какие смогла вспомнить, так, чтобы они обрамляли ее лицо. Больше за вечер я ничего сделать не смогла. Надо было отвлечься на кино. Не на что больше. Все сцены мы снимали вразнобой, не ориентируясь ни на сценарную хронологию, ни даже на логику, только на погоду и на доступность натуры. Ради съемок иногда перекрывали улицы — машины оттуда убирали и заменяли их на конные экипажи, лошадей для этого везли откуда-то из Бранденбурга. Несмотря на весь наш карт-бланш, разрешение на съемку все равно надо было испрашивать у города, и каждый раз заранее, за неделю, а если его задерживали, то сцены в плане двигали вперед. Это был очень машинный подход, в духе эффективного планирования, но очень действенный. Кажется, Генри Форд действительно был бы рад. Я не видела монтажных склеек — разумеется, их еще не было, поэтому уверенно говорить, что именно получится, я не могла. Пока это было не кино, а скорее театр. Но каждый день я присутствовала на площадке, разглядывая одни и те же сцены по десятку дублей и поедая карамельки — и была убеждена, что все складывается неплохо. Из подслушанных слов я даже выучила местный жаргон, на котором набор костюмов назывался отвесом, а натяжка кабеля называется кабление (откуда, соответственно, глагол каблить). Было шестнадцатое февраля, мы закончили очень рано — потому что снимали в церкви, сразу после восхода солнца, чтобы свет проходил через витражи, ради этого пришлось перенести службу. Некоторые прихожане все же заходили и дверь внутрь пришлось забаррикадировать. Не хватало только таблички — «господь подождет до завтра». Оттуда до квартиры мне было идти минут двадцать, так близко, большая редкость. Вместе со мной шла Эмма, как я узнала, жила она от меня недалеко. Солнце слепило мне глаза, я не надела темные очки, но щурилась и не жалела. Улицы запрудили беспечные люди, никакого снега, никакой грязи. Прекрасный полдень. Нам надо было идти вдоль трамвайных путей, потом перейти их, и я бы оказалась дома. В проезжающих трамваях я разглядывала лица пассажиров, особенно тех, кто ехал зайцем, ухватившись за заднюю платформу. Разглядывала прохожих, в погонах и в гражданской одежде, пожилых женщин, обернутых в шерстяные платки не по погоде, коричневорубашечников, которые всегда ходили скопом, в худшем случае по двое. Эмма что-то рассказывала мне про своего друга — у него было восемь паспортов, и все поддельные. Я живо поддакивала. Да — необычная биография, да — никогда таких не встречала. И продолжая наблюдения, я пожалела о своем любопытстве. Потому что в толпе туристов, ведомых гидом с нашивкой «Трудового фронта» на рукаве, на которой на мгновение задержался мой взгляд, я увидела его. В шляпе, в солнцезащитных очках, но ровно тот же силуэт, та же одежда и рост. И он тоже смотрел на меня. Группа потолкалась на месте и тут же свернула в какой-то проулок. Я остановилась и завертела головой. Он пропал. Ушел вместе со всеми? Но он был, я узнала бы его и без лица. Неужели он откололся от них и теперь стоит за моей спиной? Не заметив, как я остановилась, Эмма прошла дальше, но потом повернулась и с интересом уставилась на меня. — Почему вы так озираетесь? Не особенно ожидая, что она услышит, я пробормотала. — За мной постоянно кто-то ходит. Сначала она засмеялась, видимо, приняв это за шутку, но посмотрела на меня и в момент посерьезнела, подошла и схватила меня за руку. — Что вы имеете в виду? Кто? Мне не хотелось ей рассказывать. Почему-то мне было стыдно, как будто я все выдумала. Даже в мыслях я никак не называла своего преследователя, просто говорила «он», или говорила «эта ситуация». Мне казалось, все пройдет, и я про это забуду. И уж тем более мне не хотелось, чтобы она переживала из-за меня — тогда я буду виновата. Я просто махнула рукой. — Не берите в голову. — Умоляю, скажите мне, — потом она перешла на шепот, — Это гестапо за вами наблюдает? Со всем усердием я бросилась это опровергать. — Нет, просто какой-то мужчина, — надо было добавить еще, еще, убедить ее, что ничего страшного не произошло, — Он мне ничего не сделал, я даже не знаю, кто это. Ее это не убедило. — Я буду вас защищать, — она героически подняла руку вверх, как будто позировала на памятник Бисмарку, — За двумя он не будет ходить. Кажется, это было всерьез — хотя и сказано смешливым бравурным тоном. Кажется, у меня даже покраснели щеки. Она будет меня защищать. Не может быть. И все-таки, всерьез это была очень нехорошая затея. Я не знала, представляет ли он какую-то опасность — в конце-концов, один раз он меня уже отпустил. Но я много читала криминальную хронику в газетах и я могла вообразить и худшее. Пытаясь отвадить ее от этой затеи, я ткнула ее локтем. — Вы знаете историю с фермой Хинтеркайфек? — Знаю. Я же почти оттуда, из Швабии. — Никогда бы не подумала, — тревожные чувства на мгновение отступили, почему-то я представила ее в юбке с передником, одной рукой держащей пиво, а второй пересчитывающей наличные, и мне стало смешно, так это не вязалось с ее обликом — Скажите что-нибудь по-швабски. — Сау-сау, гау-гау. Почему ты пыль с банок не стерла?, — посмотрев на мое ошалелое лицо, она пояснила, — Швабы очень любят убираться. Но я из города, а настоящий шваб может быть только из деревни. Перед трамвайными путями мы затормозили, прямо у появившегося слева трамвая. Один шаг вперед и он бы меня задавил — и это вернуло меня к моим мрачным мыслям. — Я хотела сказать, что на этой ферме один камнем забил шестерых. А вы думаете, что одному не справится с двумя. — Но вдруг у меня получится помочь. Я не могу позволить, чтобы он что-то с вами сделал, — она почти умоляла, и я поняла, как сложно может быть отказать. После этого она начала провожать меня до дома. Я не смогла отвертеться. Хотя я говорила, что ей не стоит этого делать, что я совсем не против получить камнем по голове в одиночестве. Все-таки, это было очень мило с ее стороны — хотя почти каждый раз ей приходилось делать крюк, не важно, ехали ли мы вместе на метро, или на трамвае, или шли пешком. В ответ на ее заботу я начала покупать ей конфеты, книжки, браслеты — отмахиваясь тем, что все это для меня лишнее и я хочу отдать вещи ей. Один раз я даже притащила ей копченую свиную ногу. Мне нравилось дарить ей подарки, хотя я думаю, она догадалась, что я все покупаю специально для нее. Ходил ли он все это время за мной? Я не знаю. Если я его и видела, то это был обман зрения. Самой последней в графике стояла сцена на вокзале — та, которую почти сняли с Сибиллой. Мне нужно раскаяться, потому что это был первый раз, когда я вообще про нее вспомнила. Кажется, она так и не выписалась. Мне было неприятно про это думать. Но я быстро убедила себя, что я в этом не виновата. С учетом репетиций, одна сцена занимала целый день, или несколько дней — но не более, все-таки Харлан был хороший организатор. Эту растянули уже на неделю. Сначала был дождь, потом два дня с утра до вечера с другой стороны канала валил густой черный дым — что-то едкое и химическое тушили. Если бы все продолжалось в таком духе, дату вылета в Турцию пришлось бы переносить. Это заставляло меня нервничать. Как будто лошадь, до того бежавшая галопом, взяла и споткнулась — а я поставила на нее последние деньги. Раз за разом я смотрела, как Эмма, то есть Лида треплет конверт, плачет, хочет бросится под поезд, но потом берет себе билет подальше от дома, и к пятидесятому разу у меня оставалось только одно желание — чтобы это закончилось и мы перешли к чему-нибудь другому. Мне не хотелось больше ее мучить, потому что каждый раз она страдала заново, ни разу не давая себе спуску. Когда я спрашивала ее, каково ей каждый раз вживаясь в роль, переживать трагедию сызнова, она только отшучивалась. Но закончить все на седьмой день тоже не вышло — потому что уже под вечер, когда оставалось совсем немного (хотя и начали мы поздно), к воротам, ограждавшим закрытый вокзал, подъехала машина, кажется, студийная, оттуда выбежал мелкий и плешивый, впопыхах добежал до Харлана и что-то ему сказал. Тот немедля принялся собираться. Мне — и заодно всем остальным, собравшимся вокруг него, не понимавшим, что делать — он объявил. — Завтра доснимем, — он спешно копошился в поисках связки ключей, где-то оставленной, у него была такая большая связка: ключи от машины, от дома, от кабинета. Что-то сбило с него обычную спесь и он казался обеспокоенным, даже нервным. Мне хотелось на него выругаться. Но я собрала всю свою волю в кулак и вежливо спросила, что случилось. — Жена позвонила. Сын подрался в школе, — услышав мой ответный издевательский смех, а я ничего не смогла с собой поделать, он пожалел, что разоткровенничался, — Были бы у вас дети, вы бы не смеялись, вы бы сидели и выдирали на себе волосы. Ключи нашлись и он громко звякнул ими. — Все, баста, до завтра. И его тяжелая фигура побрела по направлению к припаркованному за железной оградой «Мерседесу», его собственному, не студийному. За ним начали расходиться и остальные. Снимать без режиссера было не принято, как играть без дирижера — хотя я подозревала, что все могли бы справиться и без него. Злость не прошла, но мне оставалось только удивляться. Я знала, что у него есть дети, но никогда не думала, что он переживает о их судьбе, легче было поверить, что он их бросил, заодно с женой. Интересно, он их тоже третирует? Кольца он тоже не носил. Не то, чтобы я полагала это обязательным, но меня одолело любопытство. Сказал ли он правду? И я подошла к назойливому Конраду — в отличие от меня, он был человеком гораздо более осведомленным. Я надеялась, что разговор с ним не затянется, и сразу перешла к сути дела: — Скажите мне, неужели Харлан женат? — Да. Сначала он был женат на какой-то еврейке, не помню.., — задумавшись, он промычал что-то невразумительное, — А теперь на актрисе Хильде Кёрбер. Но они не живут вместе. Сейчас у него другая. Я вспомнила свой визит на его виллу. — Блондинка? Он кивнул. Да, видимо, дело было в этом. Пока он не завел свою обычную шарманку, я уже собралась уходить, но меня остановила Эмма. Она была раскрасневшаяся, как будто сильно спешила, подбежала ко мне, спотыкаясь на своих высоких каблуках, и схватила меня за плечо. — Извините, я не могу вас сегодня проводить, мне срочно надо бежать, — она жалостливо заглянула мне в глаза, — Обещайте мне, что вы возьмете такси. Я пообещала — да, конечно, я возьму такси. Главное, чтобы она сама не волновалась. Когда она уходила, под стук ее каблуков по асфальту, я поняла, что мне очень ее не хватает. Что я каждый вечер жду ее, чтобы мы могли вместе доехать до дома. А когда приезжаю домой, думаю, как проделаю то же самое завтра. Что кроме нее меня здесь ничего не интересует — даже про фильм я перестала думать, мне достаточно только того, что она его звезда. В общем, я поняла достаточно. Стоявший в двух метрах Конрад прервал мои мысли. Он дожидался, пока она уйдет, а когда ушла, то снова приблизился ко мне. — Может быть, я вас провожу? — Спасибо, обойдусь. Кажется, это было грубо, но меня это уже не волновало. На улице я поймала такси и поехала домой. И в дороге, и дома, оставшись наедине со своими мыслями, я думала про Эмму Дарбовен. Во-первых, она мне действительно очень нравилась. Во-вторых, неужели у нее что-то случилось? Может быть, она не придет завтра? Мне казалось, это было бы ужасно. Вечером я позвонила ей, чтобы узнать, дома ли она, и когда она взяла трубку, я вздохнула с облегчением. Я все думала и думала, и когда было уже почти за полночь, я решилась отправить ей цветы. Мне пришлось подавить все свои сомнения. Вдруг они придут невовремя, посреди ночи, когда она не захочет их видеть. Вдруг она не поймет. Вдруг она решит порвать со мной после этого. Я купила их в первой открытой цветочной лавке (та, что у вокзала, была открыта круглые сутки), соврав цветочнику, что собираюсь подарить их больной сестре. Я выбирала долго, но в основном это были лилии — это глупый символизм, но я надеялась, он будет разгадан. Действительно, я уже давно была другим человеком, меня не хватило бы ни на признание, ни даже на записку к цветам. Поэтому я просто вложила в букет свой рисунок. Потом я вызвала такси и отдала таксисту букет, а вместе с ним — деньги и десять марок сверху, чтобы не возился до утра. Было страшно (и страшно глупо) доверять незнакомому человеку, но доставить их сама я бы не решилась ни за что. Ночью я почти не спала, я думала, что же будет следующим утром. Но утром ничего не случилось. Ровно так же, как и раньше, я поздоровалась с ней — пожав ей руку. Ни секундой дольше обычного. Во всем ее облике я пыталась углядеть, получила она мои цветы или нет, но ничего ее не выдало. Умом я понимала, что могу просто спросить, но почему-то я не могла. Просто не могла. Одна мысль цеплялась за другую. Вдруг у нее кто-то есть. Вдруг я что-то не так поняла, да что я вообще поняла? В два часа дня — а я смотрела на часы от нетерпения, — последний фрагмент последней сцены был снят. И я несолоно хлебавши, вернулась домой. Как и раньше, она шла рядом со мной, проводив меня прямо до двери, дождавшись, пока я запру щеколду. Но теперь меня это не радовало. Дома я собрала чемоданы — те скромные вещи, которые у меня были. Помыла полы (наверное, третий раз в жизни), протерла всю пыль. Два раза помыла волосы и завила их. Значит, мои цветы не пришли. Или пришли, но были отвергнуты, передарены кому-то, кому они больше нужны. Что делать дальше, я решительно не знала. Я занимала себя любой работой, которую умела, съела все, что у меня лежало, полчаса пилила ногти. Через два дня меня ожидал самолет. Это единственное, в чем я была уверена. Событие реального, а не иллюзорного мира. То, что происходило дальше, слилось для меня в бесконечный ход минутной стрелки. Я лежала на кровати, грызла карамельки, кажется, из-за этого у меня разболелся зуб. Мне никто не звонил, писем и телеграмм тоже не было. Шторы я задернула поплотнее, чтобы мартовский свет меня не беспокоил, пока я пытаюсь занять время сном. Быть честной: я не знала, что делать. В предпоследний день я спустилась на улицу. Выпить. Стоя без пальто под холодным ветром и горячим солнцем, на треснувшем тонком льду, я подумала, что мне, наверное, хорошо и одной. Но вылакав стакан пива в кнайпе, я потеряла эту хрупкую уверенность. Под яркой лампой, зажатой между тучными телами любителей пива, стараясь ни с кем ненароком не заговорить, я больше не наслаждалась одиночеством. Оно меня тяготило. Уже поднимаясь домой, я увидела на лестничной площадке третьего этажа (моего третьего этажа!) фигуру в пальто. Он был надо мной. Я сразу поняла, что это он — кто же еще, я уже надумала, что он от меня отстал, я почти не думала про него, а он был здесь, стоял прямо у моей двери, вглядываясь в глазок. Я сорвалась с места и не обращая внимание, услышал он меня или нет, бросилась вниз, казалось, перепрыгивая по пролету за раз. Только не это. Только не он. Первая, о ком я подумала, была Эмма. Мне казалось, что только вместе с ней я смогу пойти в «Красный дом». Что она что-то им скажет и они примут меня всерьез, а иначе — никогда. Но потом другая мысль — зачем ей такая обуза. Я не могу ее так обременять, мне нужно самой идти в полицию, или где-то спрятаться, но только не беспокоить ее этим, она ведь не моя мать, не моя старшая сестра, ведь если я ее люблю, я не должна на нее вешаться. Изо всех сил я бежала, сначала вниз, потом по улице, толкая людей перед собой. К зданию полицейского управления я так и не свернула. Кажется, я начинала плакать. Опять, опять. Откуда он взялся? Одновременно я чудовищно боялась и стыдилась того, какая это глупая проблема — мужчина, который просто поднялся на мой этаж. И через десять минут я стояла у ее порога, неловко переминаясь с ноги на ногу. Она меня не приглашала и я даже не знала, одна ли она — хотя мне очень хотелось, чтобы была одна. Даже если она меня и не прогонит, я буду жалеть о том, что пришла. Из-за двери раздались шаги — я моргнула несколько раз, пытаясь избавиться от слез, и замерла. Она сразу открыла дверь настежь и я с облегчением вздохнула. Одна и дома. Ее длинный розовый халат подметал пол бахромой, и на фоне этого смешного халата ее взгляд выглядел еще более встревоженно и нервно. — Вы неважно выглядите. — Он снова ко мне приходил. — К вам домой?, — я кивнула и она сразу пригласила меня входить. В ее квартире была всего одна комната, она же кухня. Обои в горошек и потертый паркет. Больше я ничего не рассмотрела. Потому что из света горела одна настольная лампа и потому что не хотелось озираться. Пахло ладаном, тяжелыми масляными духами — чем-то очень душным, отчего мне стало еще хуже, чем было. Она провела меня до центра комнаты и усадила на длинный диван с мерзкой бархатной обивкой, сама села туда же, но поодаль, повернувшись ко мне и легонько положив кончики пальцев мне на плечо. — Вам не к кому было идти? Этот вопрос, сказанный совсем невинным и наглым тоном, вызвал во мне приступ отчаяния. — Нет-нет, — я замотала головой как болванчик, — Но если вы хотите, я уйду. — Я вас не прогоняю. — Я действительно нелюдимый человек.., — не найдя, как закончить фразу, я пробормотала то ли «и все такое», то ли «и так далее», — Но мне есть, к кому идти. Просто я вам верю. Я почувствовала, что моргать, смахивая слезы, у меня больше не получается. Они полились по щекам, на пиджак, и я заплакала по-настоящему. Против своей воли. Хотя по своей воле люди плачут редко. Эмма придвинулась ко мне, ее рука гладила меня по плечам, как бездомную собаку. — Вы уже были в полиции? — Да, — тут же я пожалела, что соврала, ведь это означало, придется придумывать и новую ложь, — То есть нет. Я не знаю, что им сказать. Мое горло схватило нервным спазмом, от слез у меня перехватывало дыхание. Но она не разозлилась и не удивилась, а продолжила меня успокаивать. — Давайте пойдем вместе. Мне было мучительно стыдно и страшно, я бы в этом не призналась, но сил выйти на улицу у меня не было, поэтому сквозь слезы я только мотала головой. Она не настаивала. — Сейчас я позвоню в полицию сама и скажу, что кто-то пытался взломать вашу дверь. Не надо будет никуда идти. Кажется, влюбленный взгляд склонен приукрашать, придумывать то, чего нет. Но она, наоборот, была гораздо лучше, чем я ее себе представляла. Она была почти ангелом, который услышал меня и спустился со своей вершины. Обхватив голову руками, я слушала, как она набирает номер и действительно говорит им, что видела взломщика двери, полчаса назад, в доме на Александерплац. Что она переживает, не обнесли ли квартиру, пока хозяев нет. Я была очень благодарна — хотя ей, наверное, это ничего не стоило. Но это дорого стоило мне. Закончив звонок, она снова села на диван рядом со мной, еще ближе. Я подняла глаза и посмотрела, куда она указывала. На подоконнике в вазе стояли мои цветы. Значит, они все-таки дошли. — Это вы мне их отправили? Я расцепила руки и неловко вытерла слезы рукавом. Не так я себе это представляла. — Да. — Спасибо. Я очень люблю цветы. Мне приходилось очень глубоко дышать, потому что слезы сами собой без борьбы не проходили. Но я была рада, очень рада. Почему же она не сказала это вчера? — Как вы догадались? — Вы ведь мне сами это сказали, — внезапно она спросила, и это прозвучало так странно, так громко и непринужденно, — Хотите потанцуем? — Вы серьезно? — Абсолютно. Не дожидаясь моего ответа, она вытащила из под кровати коробку с граммофоном и поставила пластинку, у нее была большая стопка винила — я сразу узнала Ганса Альберса. Ну конечно. Мне все еще не верилось. Но на нетвердых ногах я встала с дивана и сразу прислонилась к ней, а она взяла мою руку. Я выше нее, но согнулась и уткнулась головой ей в плечо.

«До девяти утра завтра Побудь моей любимой»

Мы делали шаги на каждый счет, я вперед, она назад. Она была так близко — немыслимо близко, ее тонкие мягкие руки обхватывали мои плечи. Каждый шаг, проделанный по скрипучему паркету в этой старой, душной квартире, избавлял меня от какой-то ноши.

«Кто ни разу ночною порой Не был на Репербан ни ногой, Тот был обделён»

Спустя еще два шага я заметила, что она ведет танец.

«Ведь не знает он Мой Санкт-Паули, Санкт-Паули ночной»

Я уже почти не плакала. Играл проигрыш, я подняла голову, быстро перебирала ногами, и даже смогла осмыслить текст песни. Вернее, вспомнить, что осмыслила раньше. — По-моему, это песня про проституток. Она засмеялась. — Разве это важно? Ее губы, растянутые в широкой улыбке были прямо перед моими. У нее была самая лучшая улыбка, гораздо лучше, чем у Джи Макдональд. И я ее поцеловала. А затем и она меня — в ответ. Плакать совсем не хотелось. Я забыла и про мою квартиру, в которой, наверное, замок открыт отмычкой, и про тень моего преследователя, мне больше ничего не было нужно, совсем ничего. Она смотрела мне прямо в глаза и я смущенно улыбнулась. — Наверное, у меня сейчас очень заплаканное лицо. — Меня это совсем не пугает. Ее руки все еще обнимали мои плечи, а я осторожно положила свои на ее талию. Песня кончилась и сменилась заунывной мелодией без слов. — Может быть, нам стоит перейти на «ты»? — Давно надо было. Но я боялась это сделать. Я засмеялась. Я думала — это я боялась. Когда я вместе с ней вернулась домой, то дверь оказалась не вскрыта. Никого не было, ни следов взлома, ни полиции. Я быстро собрала свои вещи и последний день в Берлине провела у Эммы. А через два дня частный самолет, нанятый для перевозки основной съемочной группы и самой чувствительной техники, улетел в Анкару.