Псих 2.0

      — Антон, нам надо поговорить, серьёзно. — Открывается дверь и желтоватый свет из коридора проливается на Антона. Мама зла и чём-то ошарашена, страшно… Почему именно сейчас? Когда это больше всего не нужно. — Мне прислали кое-что… — Тяжëлый вздох. — Я даже… Не знаю, как это комментировать. Что я упустила…?       Напряжно и слишком затянуто. Мама любит порой драматизировать, но сейчас она будто правда чем-то поражена.       — Что случилось? — Антон встаёт с кровати, придвигаясь к маме, но та неожиданно выставляет руку перед ним, не давая подойти ближе. Её лицо скривилось в такую гримасу отвращения, что кажется ничто в мире так ей не противно как сейчас её собственный сын.       — Не подходи даже…! Мне отправили кое-что, из личной жизни твоей! — Что…? То что Антон курил? С девочками ходил? Настолько яркая реакция на это была странной.       — Мам, я не понимаю… — Антон отводит взгляд в низ, весь сжимается.       — Не прибедняйся даже. Мне тут нужно чтоб меня жалели! В таком свете, единственного сына… Ты прокурору что наговорил?! Я знаю, что произошло походу с тобой! — Всмысле знает… Откуда? Прокручиваются быстро события вечера.       Он лежит. Глаза закрыты. Мигает свет вспышки.       — Дофоткались с дружком своим! По всему городу что пойдёт?! Там бутылки, ты в таком виде! Как куртизанка! — Страх обжигал желудок. Скорее даже чувство разоблачения и несправедливости. Парень уже не слушал и ничего не говорил, знает, скажет слово — тут же потекут слëзы от напряжения и воспоминаний. — Прокурору что ещё наговорил поди?!       — Это другой случай… — Отмазка. Шëпотом почти про себя. Ситуацию она даже лучше не делает.       — Значит репутация такая. Чегож ждать, когда ты уже вот так воспринимаешься! Не знаю, кто это сделал… Если этого человека найдут — руку пожму, научил тебя хоть… — Кричит она сгоряча, возможно даже пожалеет потом. Но на сердце слова уже выцарапаны тупым ножом, обливая грудную клетку кровью, пока хлопает дверь.       Звëздочкин сидит покачиваясь. Больно сидеть, но он чувствует, что заслужил это. Мозг одновременно винит его самого, а с другой стороны пытается оправдать, и никакая из сторон не делает лучше. Он плачет, беззвучно, плакать уже больно, от соли уже походу кожу разъедает, сил нет никаких. Но такая чëрная дыра внутри… Он настолько плохой, жалкий, использованный, помеченный как шлюха на бедре парой порезов.       Больше всего хотелось одного — побежать за матерью, рассказать, чтобы она поверила, чтобы она обняла, чтобы кто-то смог разделить груз на душе. Она так зла, хочется броситься ей в колени в извинениях, что Антон — не то, что она хотела. Просто хочется поддержки. Но её нет. Её не будет. Весь мир идёт дальше пока Антон лежит у них под ногами, а все не видят, топчутся, выдавливают органы, продолжая не видеть.

***

      Обед следующего дня. Оля звонила, спрашивала как там Звëздочка, он просто ответил, что чувствует себя лучше, всё заживает, всё… Хорошо. Она не очень поверила кажется… Пыталась выпытать больше деталей, но это лишь разозлило. Антону просто нужен покой, надежды на иное уже нет.       В ворота позвонили. Сейчас обед, странно, мать и отец редко на него приходят. Антон выходит, давно он не видел солнце, но сейчас это не радовало. Щëлкнул замок на воротах, они тут же распахнулись.       Дима.       Дима, живой и настоящий, похожий на галлюцинацию от поплывшего мозга. Дыхание сразу перекрывает, тело парализует, мозг просто отказывается давать другие сигналы кроме паники. Антона выкручивают резко, с громким звяканьем прижимая за запястья к воротам.       — Звезданутый, ты страх потерял? — Шипит Дима сквозь зубы, как ребёнок пытающийся казаться опасным, посмотрев фильм про бандитов. Только одно «но» — с отсутствием моральных принципов Побрацкий реально опасен. Крепкие ладони сжимают запястья. Больно и сил нет, в связи с почти полным отсутствием еды и нормального сна. — Пошёл сразу мусориться, погляжу смелый сильно…?       — Я… Ложные показания… Тебя не тронут… — Голос дрожит как и тело. Он пытался говорить без страха, но вёл себя как покорная тряпичная кукла. Злость нарастала вместе с паникой и отчаянием. В глаза не смотрит — страшно какую готовность пойти на что угодно он там увидит. Желудок сжался, даже вздоха почти не могло пройти в организм. — Да и для чего мне это? Я ценю своих близких…       Слова прошли через рот, пропустив мозг, от чего опасно были с ноткой укора. Но плевать, боже, так плевать сейчас. У Антона ничего нет, семья отвернулась, школа отвернётся, он уверен, всё успеется. Жизнь, нет, это даже не она, это подобие сюрреалистичного мира, где даже сам человек не знает как ко всему относиться, сходя с ума.       — Ценишь?! — Дима чуть ли не рассмеялся, улыбаясь нездорово. — Ценил бы — всё было хорошо! Предатель ебучий…       Стало ещё хуже. Тоесть… Это даже не столько от желания причинять боль. Детская обида…? Настолько она покоя не давала. Жалко. Сука какой же он уëбок.       — Тварь мелочная… — Антон не думает, что говорит, и не думает что делает, когда ногой пинает противника в живот. Руки освобождены, теперь уже он отбиться сможет, как мать говорила… Его попытались схватить снова, но он всеми силами сопротивлялся, бил, кусал, дëргался, какой странный не был бы способ — плевать.       Холодный металл у подбородка. Пистолет-зажигалка, но только, кажется тогда парень спутал. Это оружие, буквально у его головы, одно движение и бездна. Прямо сейчас закончится жизнь.       — Успокойся блять! — Лицо Димы. Так близко. Резко из злого оно стало завороженным… — Лицо жалкое такое… — Он смотрит прямо в глаза, другой рукой поглаживая бедро, где пометил Антона… Сотни игл от того места укололи, дыхание участилось. Больно лëгкие, расплывается взгляд. Холодный металл у лица и горячее дыхание у шеи — до тошноты. — На колени.       Антон отходит. Медлит, но удар по ногам ускоряет процесс. Слëзы в глазах, дыхание к чëрту, в голове лишь крики, что-то о помощи и смерти… Ничего не понятно, это же сон? Мозг так пытался защитить от этого. Это сон, это сон, всё хорошо…       — Извиняйся. — Дима говорит твëрдо, без эмоций…       — Извини…       — За что?       — За всё… — Удар в живот ногой. Ещё и ещё. Антон кашляет, дрожит, пытаясь подобрать слова. — Прости, прости меня! За предательство, за моё поведение, господи, прости, умоляю…       — Нормально давай, нихуя не слышно за нытьём твоим! — Удар и удар ногами, прилетает по лицу. Вкус металла заполняет рот.       — Я… Прости… ПростиПростиПРОСТИ… — Что-то странное происходит. Крики в перемешку с всхлипами переходят в смех. Планомерно Антон начинает смеяться в захлëб, согнувшись на земле. Он встаёт на колени, падая к Диме, пытаясь перехватить руку с оружием у его лба. Побрацкий сопротивляется, пока не замечает одну деталь. Звëдочкин не хотел отобрать пистолет — он настойчиво пытался нажать на курок около своей головы… Смеясь…       Дима отпрянул, отчего Антон упал на землю. В ограде плитка, грязная, пыльная и слегка мокрая, Звëздочкин лежал в ней лицом и хохотал. Смеялся и рыдал, рыдал и смеялся вновь. Между этим всем проскакивал кашель, невнятные просьбы убить и извинения перед всеми вплоть до всевышнего.       Отталкивающе. Дима уходит домой.

***

      Прийдя с работы мама видит сына лежащего в ограде. Он так и встал, хотя холод пробирался.       — Антон? — Он не отвечает. Лишь встаёт и напрявляется к входу с улыбкой. Он идёт в комнату по ступенькам, пока мать бежит в непонятках за ним. — Объяснишься может, Антон?       Но Антон молчал. Чтобы не говорили, он лишь безучастно моргал, иногда улыбаясь. Мать решила его оставить. Он всё равно разочарование. Справится сам.