Проклятый гонг

      Сегодня злому духу не пожелалось менять условий их свидания.       Сяоли подняла глаза - тайный альков в дворцовой библиотеке был едва освещен, и лампа на низком резном столике из красного дерева не разгоняла теней. Из этого полумрака до мельчайших деталей проявлялись только две золотые, чуть размывающиеся по краю, радужки, оттеняемые насурьмленными ресницами. Отблескивала в мочке уха тяжелая, вычурная нефритово-золотая женская серьга, своими длинными бисерными кистями щекочущая обнаженное мужское плечо. Мерцали золотой нитью вышивка верхней юбки и скрученный в замысловатые узлы поясной шнур.       Девушка опустила взгляд к полу и переместила вес с коленей на пятки. Подушечка, на которой она сидела, смягчала грубость покрытого персидским ковром каменного пола, но не так сильно как хотелось бы. Недостаточно даже для привычной к работе на рисовых полях крестьянки, не говоря об изнеженной придворной даме. Движение Сяоли передалось ее распахнутому, задранному, да что там! - пребывавшему в откровенном беспорядке платью, и полы юбки разошлись сильнее, обнажая бедра дальше. Но все - часть игры. Как и то, что она не носила нижней юбки, сменив ее на тонкие чулочки до бедер с подвязками - моду дальних закатных стран. Табу и анафему, если бы обо этом знал кто-то, кроме самой Сяоли, ее служанки и ее любовника. Служанке намеренно была подарена вторая пара, чтобы девчонка не вздумала много болтать. А что до любовника...       Он сменил позу, оперевшись на подлокотник скамьи и подобрав под себя ноги. Серьга, колыхнувшись своими подвесками, нежной любовницей обняла угол его челюсти. Теперь из теней проступали легко подкрашенные по дворцовой моде узкие губы. Улыбающиеся. Не без снисхождения.       Летящий по полу сквозняк пробежал по обнаженным плечам и груди девушки, заставив соски напрячься и отвердеть. Сяоли тихо вздохнула. - Я вас слушаю, барышня. Внимательно, - донесся до нее обволакивающий низкий голос с той особой интонацией, которая заставляла мурашки бежать по спине, колени слабеть, а щеки розоветь. - Я... обманула мою госпожу, сказала ей неправду, - "повинилась" Сяоли.       Это признание было дежурным, она всегда начинала с него. Ответ был аналогично всегда одним и тем же. - Ну это я каждый раз слышу. Даже и упоминать не стоит, настолько это ожидаемо.       Сяоли улыбнулась. Партия пока разыгрывалась строго по плану, за ее первой дежурной "виной", должна была последовать вторая - каждый раз новая. Мнимая или настоящая - не имело значения. - Я незаслуженно обидела свою служанку. За недостаточно нагретую ванну. Я никак не хотела подыматься из постели утром, и вода успела остыть.       На столике помимо лампы стоял поднос с чашками еды, кувшинчиком вина и парой чарок. Угловато-острые мужские пальцы подхватили палочками кусочек курицы под сладким сычуаньским соусом, поднесли его к губам, замерли и... Изменив решение, почти насильно засунули его в рот Сяоли. - И этому я, почему-то, не удивлен. Не желает ли барышня сказать, что ее проступки сегодня не значительны, и наказания она не залужила?       "Барышня" с достоинством прожевала и проглотила курицу, облизнула испачканную соусом верхнюю губу и перешла в третьему акту. - Я нарушила одно из основных правил гарема, совершив неприличный моему статусу поступок.       Злой дух зубами стащил второй кусочек курицы с палочек, как будто из убитой добычи шмат мяса вырывал, и с неподдельным интересом уставился на нее, вздернув накрашенные брови.       Это был в их игре самый важный момент. Неизменный в своем смысле, но каждый раз обретающий новую форму. И именно как девушка будет выкручивать, свивать из слов объяснение - по каким же причинам она оказалась полуголой на коленях у его ног, злого духа интересовало больше всего. - Я осталась наедине с мужчиной. Без служанки или евнуха. Без свидетелей.       Сережка неодобрительно зашелестела подвесками. - Он... он раздел меня. Сорвал с меня платье, как дикий зверь, - Сяоли взглядом пригласила посмотреть на себя. - Прикасался ко мне. Надругался над непорочностью служанки принцессы. Ни один мужчина не смеет касаться нас. Это богохульство.       Сяоли взглянула в светящиеся рассветным золотом глаза. Кем он только не был с ее слов до этого - чудовищем, захватчиком, преступником, палачом... - Каков негодяй, подумать только... Демон во плоти, а не человек.       На каждом слове голос злого духа становился все гневливее и возмущеннее. Так убедительно, будто и не он пять минут назад стаскивал с плечей Сяоли платье, от чего шелк жалобно трещал, а сама девушка замирала, захваченная страстностью порыва. - Он заслуживает мести, это ясно. И я дозволю обесчещенной служанке самой выбрать способ воздаяния.       Он замолчал на миг, рассматривая тонущий во тьме потолок, просчитывая ходы. Сяоли смотрела снизу вверх в его лицо - затейниками были Случай и Судьба, выточившими что-то столь совершенное, а потом непостижимым образом улучшившими свое творение, внеся легкий изъян в каждую черту, - и ждала. Ее часть партии была выполнена. Остальное лежало почти целиком на его широких плечах. - Однако, вольно или нет, но вы, барышня, нарушили свой обет и этикет дворца. Мне стоило бы отдать вас в руки Божественной Девы, но тогда ваш обидчик уйдет от заслуженной кары. Придется мне принять и эти обязанности на себя, избрав и исполнив ваш приговор, - он наклонился к ней и приподнял ее подбородок, - лично.       Как невесомую игрушку Сяоли подняли с пола и усадили на колени. Левая рука легла на ложбинку под грудной клеткой, правая на горло - указательным пальцем уткнувшись под мочку уха, большим надавливая на челюсть, - прогибая в пояснице. Их губы встретились, разошлись. Левая рука поползла ниже, окончательно разделалась со строптивым поясом, еще удерживавшим ее одежду, и накрыла то место, что в гареме стыдливо называли нефритовой пещерой, пробравшись между неплотно сомкнутых бедер. Правая ослабила хватку и нашла путь между ее губ, как предсказание того, что будет дальше.       Сяоли и на миг не подумала сопротивляться, лаская языком угодившие в рот пальцы. А злой дух начал ей на ухо мурлыкать вопросы, вкрадчиво и еще не требуя на них ответы. Вопросы, за которые любой другой мужчина в любой другой ситуации был бы отдан страже. Вопросы, от которых на щеках начинал пламенеть стыд.       Не так уж и много времени и пульсирующе ритмичных движений потребовалось, чтобы девушка выдохнула со стоном первое, обреченно-искреннее - "да!"       Да, она хотела, чтобы с нее содрали эти бесполезные тряпки. Да, хотела, чтобы лишили возможности сопротивляться. Принудили - позволили - делать самые грязные вещи, на которые мог извратиться пресытившийся развратными певичками и еще более развратными придворными дамами злой дух. Да, ей нравится грубо. Настолько, насколько и вся армия Чингизхана не смогла бы. Вместе с их конями. Да, оказаться привязанной к постели для этого звучит просто прекрасно. Да. Да! ДА! В какой-то момент, когда его пальцы потеряли последнюю нежность, вторгаясь в ее плоть с непреклонность терзающего добычу хищника, она прекратила даже вслушиваться в вопросы. Они были совершенно не важны - ей нужен был только голос, перешедший с бархатистого мурлыканья на такой же задыхающийся прерывистый шепот, который только и могли сейчас порождать ее пересохшие от всхлипов губы.       Сяоли вдруг застыла, окаменела, словно сбитая накатившей волной, прошептала последнее "да" на нерасслышанный вопрос и стекла на пол, как оброненный газовый платок. Внутри все сжималось ритмично, живот тянуло от спазмов, а в глазах темнело.       А когда она подняла взгляд вверх, и столкнулась им глаза в глаза, бурлящей водой гейзеров с полуденным огнем...       В горле встал комок. Показалось - их странная игра, в которой они оба разом могли или проиграть, или победить, будет бесславно окончена. Прямо здесь, на полу, в окружении пыльных фолиантов. С жестокостью, на которую даже не хан Чингиз - все когда-либо штурмовавшие Столицу захватчики вместе взятые не были способны. И после уже не нужно было бы беспокоиться о гневе Божественной Девы. Изнасилованная и убитая принцесса Лоу-Линь не пожелала бы променять своих предсмертных страданий на ту любовь, подвергнуть которой негодную служанку сейчас едва сдерживался Великий Канцлер. Зверь не убьет свою самку. Мужчина трижды подумает прежде, чем тронуть свою женщину. Но ни зверь, ни человек не могли сдержать то, что не имело формы, плоти, или даже сознания. То, что рождалось в сердце любого живого существа и утихнуть могло только само собой. Напряженные до предела, четко проявившиеся под кожей мускулы кричали об этом, вопили с ними в унисон немигающий взгляд и катящиеся по вискам бисеринки пота.       Только в такие моменты она начинала действительно верить, что не с человеком связалась. Все остальное время его можно было спокойно покусывать-царапать и тут же ластиться, и снова игриво вонзать слабые человеческие зубки в дубленную нечеловеческую шкуру. Ну, сведет брови к переносице, ну, обожжет взглядом, так ведь за непокорность и любит! Но сейчас, перед ликом бессмертного и крайне, крайне-бескрайне, злого духа, что оставалось смертной делать?       Сяоли опасливо положила ладонь на его бедро и прижалась щекой к колену. Если бы молитвы могли помочь - она бы взмолилась.       Ласковое, теплое прикосновение к щеке едва не довело ее до второго взрыва, так резко схлынуло с плечей напряжение. - И что бы ты делала, если бы я не удержался? - Родила, - притворно огрызнулась девушка, выдохнула и опасливо покосилась вверх.       Великое Небо, как же он был хорош! О, если бы не регулярные и унизительные проверки лекарями! Весь дворец от черепицы до фундамента был пропитан развратом, забрызган мужским семенем и держался только на слиянии Инь и Ян. Одни придворные дамы-служанки Жестокосердной должны были оставаться девственницами! И плевать этой фригидной стерве, что несколько дней в месяц Сяоли безрассудно - хоть вой! - хотелось залезть на Пинга и не слезать, пока внутри все не онемеет до полной бесчувственности. Да и во все остальное время тоже хотелось. И какая-нибудь потаскуха-женушка какого-нибудь третьего помощника при четвертом заместителе легко могла бы это сделать, а она - нет! За что судьба обошлась с ней так коварно? Почему лучшее, что с ней случалось одновременно и самое худшее, что могло произойти?       От обиды девушка закусила губу, не замечая лишние, непрошенные слезы навернувшиеся на глаза. - Ли? "Да просто возьми уже меня, даже если мне потом голову отрубят или в монастырь загонят навечно..."       Сяоли опустила голову, всхлипнула, а потом просто откинулась назад и развела колени. Ковер, шершавый и совсем не мягкий, немилосердно царапал лопатки. Пинг не менее немилосердно хлопал ресницами, смотрел на нее приподняв брови и приоткрыв губы, но ничего не делал. - Л...       Где-то за книжными стеллажами раздавались шаги. - Господин канцлер? Вы здесь?       Сяоли узнала приглушенный голос Глашатая. Как странно - догадайся он пройти совсем чуть-чуть дальше и заглянуть за угол, и картина перед ним предстала бы преизумительная - но ей было совсем все равно. Она чувствовала, как по щекам стекают слезы и ожидала, что рука канцлера вот-вот ляжет на брошенный на спинку скамьи мундир, набросит его на плечи, застегнет. А на нее Пинг и не взглянет... - Нет? Как нет? Не выходил же...       Это уже был Главный Библиотекарь.       Рука канцлера полезла за спину и развязала поясной шнур. Широкая, жесткая полоса ткани, обнимавшая его торс от талии до груди вместе со шнуром беззвучно отправились на пол. За ними - сапоги и верхняя юбка со штанами. - Что за человек... Нужен - пропадает, как под землю провалился. И появляется, будто из-под нее же вылез. Когда не надо, - Глашатай некультурно выругался. - И Секретаря Ее Высочества найти не могу.       Не отрывая взгляда от книжных полок, за которыми ему перемывали кости Глашатай и Библиотекарь, Пинг опустился на колени между ее раздвинутых бедер. - Спелась парочка. А правду говорят, что они?..       Сяоли прикрыла глаза - чужие, жесткие локоны щекотали живот, твердые губы покусывали и без того напряженные соски, а озябшие плечи согревали горячие руки. - А кого он во Дворце не успел, - Глашатай замолчал, борясь с желанием снова выдать что-то неприличное, - объездить?       Левое ухо, отягощенное вычурной серьгой с длинными кистями, родной сестрой серьги в ухе злого духа, опаляло дыханием, а скулу, щеку, шею - губами. А в самый центр ее тела настойчиво вжималось что-то твердое, очень горячее, напоминающее длинную шею цапли с округлой головкой. То, что она без всякого трепета и страха много раз покрывала поцелуями, облизывала и брала в рот, заботясь лишь о том, чтобы не задевать нежную кожу зубами. Кроме тех случаев когда ее об этом начинали умолять, конечно. Сейчас она опасалась даже назвать этот орган по имени. - Может и принцесса замуж не хочет, потому же...       Странно, ей говорили, что в первый раз всегда больно и не сдержать крика. Но она оказалась такой влажной, что ощущение как узкие стенки внутри непривычно широко расходятся под напором не было болезненным. Неправильным, возможно, но терпимым. Хотя ладонь на ее губах и не дала бы ей громко вскрикнуть. - Ты этого не говорил, а я - не слышал! - преувеличенно возмущенно заявил Библиотекарь.       Сяоли не знала, чего ей хотелось больше - чтобы эти двое убрались или чтобы так и оставались невольными свидетелями. Оба варианта будоражили. А еще какая-то, в конец обезумевшая часть нее хотела, чтобы они сделали десяток шагов и просто застали их здесь. Раз уж она все равно погибла, пусть эта гибель будет законченной, постыдной и скандальной. - А про госпожу Секретаря - это ты слышал.       Гораздо большее весом мужское тело почти выбивало воздух из ее собственного, маленького, мягкого и беззащитного, неужели эти двое их не слышали? - Это другое. Одной дурой больше, одной меньше. А за оскорбление трона голову терять у меня нет желания. Так, правда или нет? Я про Секретаря. - Ну, так-то не придерешься, все в рамках. Прилично и при свидетелях. Даже как-то сухо и подчеркнуто нейтрально. А на деле... Может, вон, за соседним стеллажом милуются, а мы и не знаем?       Злой дух застыл, подался немного назад и бросил раздраженный взгляд в сторону невидимых сплетников. Книгам и свиткам на полках загореться бы стоило от этого взгляда. Сяоли покорно ждала, рассматривая дорожки проделанные каплями пота по его вискам и скулам, влажно отблескивающие плечи и грудь. - К слову, зачем тебе эти двое понадобились?       Канцлер потерял к ним интерес, легко приподняв ее бедра с пола и вошел второй раз - как-то иначе, словно пытался грубой силой слиться воедино телами. И Сяоли пришлось сцепить зубы, чтобы не ахнуть. Что-то внутри внезапно и резко разжалось, как натянутая тетива лука, освобождая ее. И она ощутила его - по-настоящему, не сквозь какую-то притуплявшую ощущения ткань.       Губы злого духа тронула легкая довольная улыбка, буквально на миг оттянув уголки рта вверх. - Да принцесса указ издала! Такой, что... А! Боюсь оглашать! Пусть с ним Пинг к Сыну Неба идет! И сами пусть и разбираются, что делать с... ЭТИМ!       Ее приподняли и усадили на колени, легкими движениями подталкивая покачивать бедрами, задавая ритм. Поверх накладывался второй, укачивающий, вверх-вниз-вверх-вниз. Вкрадчиво-медленный, но с обещанием перейти в настоящие скачки верхом. Сяоли вцепилась пальцами в каменно-твердую мужскую спину и постаралась выдыхать не так оглушающе громко, как ей казалось. - Пойду искать. Может, у себя? Время-то к ночи...       Губы Сяоли оказались в плену поцелуя, наверное, длинного настолько, чтобы Глашатай и Библиотекарь ушли из зоны слышимости. И она, наконец, позволила себе простонать. Тем более что мужские ладони то сжимали ее ребра приподнимая ее, то резко опускали вниз, соскользнув на бедра. Она зацепилась взглядом за качающююся как от шторма сережку в ухе и сосредоточилась на толчках все быстрее и быстрее раздирающих ее изнутри. Пока в какой-то момент, которым она потеряла счет, бисерные подвески не слились в один радужный блестящий поток, а каждая клеточка ее тела не превратилась в такой же поток удовольствия, растворившись в нем без остатка.       Мышцы внизу живота сжимались и разжмались. Почти болезненно, невольно заставляя ахать на каждом вздохе. Наконец, она ткнулась лбом в плечо Пинга и замерла. Предыдущие четыре года их встреч внезапно показались ей жестоким и коварным самообманом. Как она могла соглашаться на малое, боясь смерти, когда настоящее было настолько прекраснее? Даже если за это придется заплатить самой жизнью?       Глупые иноземные принцы, шедшие на смерть ради Божественной Девы, уже не казались ей такими глупыми. Риск стоил вознаграждения.       И все же горечь одного лишь вопроса - "И что теперь?" - отравляла ее, но не позволяла задать его вслух. Хотелось жить, и не в дальнем монастыре послушницей, вся жизнь которой - молитвы и работа на износ. Но даже если бы она сбежала из Дворца... Пинг был к нем прикован почти физически. К Дворцу и их проклятой принцессе. Он и два его не-брата. - У меня найдется чем запугать или купить имперских лекарей, - раздалось над самым ее ухом. - Я думала, ты не можешь читать мыслей? - Сейчас? Сейчас я все могу. "Унеси меня отсюда," - как было удержаться от маленькой проверки? Сяоли не видела, но почувствовала его улыбку.       Свет померк и долгие секунды не возвращался. Ей потребовалось какое-то время, чтобы глаза привыкли к мраку и смогли разглядеть то, что она уже почувствовала. Комната вокруг была иной, незнакомой. Ковер сменился матрасом, покрытым скользким покрывалом. Исчезли книжные стеллажи, превратившись в резные перегородки и шелковые полупрозрачные занавески. А пыльный воздух библиотеки стал свежим и прохладным с легким намеком на ароматические травяные свечи.       Сяоли хотелось смеяться. Влюбиться без памяти в злого, гневливого и раздражительного духа было самым лучшим, что с ней случалось в этой жизни.