Проклятый гонг

      Зал Сохраненной Гармонии гудел громче, чем в дни, когда здесь принимались экзамены на звание чиновника. Пинг смотрел на сборище истерящих от ужаса придворных так, как и полагалось Великому Канцлеру Пингу — с желанием передушить всех и каждого. Лучше всего, собственными руками.       Глашатай только что озвучил им последний приказ принцессы. И Пингу хотелось бы сказать, что он такого не ожидал, но жизнь на службе принцессы приучила к самым невообразимым подвохам. Но именно в таком виде — действительно даже не думал. — В этот раз и вас общая беда не обойдет! — Обернулся к нему Глашатай. — А ты и рад этому.       Дворовая шавка от испуга скалила зубы на тигра, но хвост все же поджимала — не дай Небо, откусят. — Пинг, сделай что-нибудь! Все с жизнью попрощаемся!       С этим министры могли бы поспорить, будь мастером пыточных церемоний кто-то другой, а не Пу-Тин-Пао. Один точный взмах ее сабельки и навсегда с миром простятся и они.       Начальники дворцовой и городской стражи держались получше других, но тоже нервно переглядывались. И только определившись между собой, кто из них и что будет говорить, выступили вперед, по военному упав на колено. — Великий Канцлер, если этот приказ объявить горожанам… — начал начальник дворцовой стражи. — …всеобщий бунт начнется, — закончил начальник городской стражи и, собравшись с духом, вынес самокритичный вердикт. — Не подавим. — Ваши приказы? — В лоб спросил начальник дворцовой стражи, и по лицам обоих вояк пробежало облегчение. Они, наконец, нашли того, кто возьмет на себя ответственность, во всей ее полноте.       Пинг задумался. Огонь свечей и фонарей колебался, играя на доспехах стражи, одеяниях чиновников и придворных. Он почти физически ощущал напряжение, как можно почувствовать пыль в воздухе или яд в вине. Думать времени было отпущено мало. Не ответит он — вылезет какой-нибудь пронырливый дурак, какие в таких случаях и бегут вперед быстрее всех. — Панг. Найди своих лучших шлюх и приведи их сюда.       На Пинга уставилась почти две сотни глаз — одинаково выпученных от изумления. — Н… нашел время! Вот-вот Пу-Тин-Пао в двери ломиться начнет! — Если этот иноземец так жаждет любви — предоставим, и пусть катится из Пекина. — А… — Что именно ты не понял? Лучших, самых красивых и умелых! — Канцлер прикрыл глаза и продолжил после секундного молчания, — Понг, иди в сокровищницу, собери сундук драгоценностей. Скажешь, я приказал. — На случай, если продажных ласк будет мало? Только нас за это казнят. — Лучше сразу на плаху, чем сначала в пыточные.       Кто-то из придворных нервно хихикнул и тут же замолк, зажав рот руками. — Остальным — разойтись по своим покоям. — Лихо, — неприязненно отозвался Глашатай. — А со всеобщими пытками, — он потряс свитком, — ты что делать собрался? Я не могу народу приказ не объявить. Может, пойдешь уже к Сыну Неба? Кто еще сможет остановить Ее Высочество?       Лицо Глашатая рдело от гнева сильнее его красных одеяний. Пинг в деталях представил — как этот алый цвет стекает с лица на напряженную от усилий и прилившей крови шею, как хрустят хрящи, как рвется кожа, за ней — мускулы, как, наконец, ломаются шейные позвонки, хрип прекращается, выкатившиеся глаза мутнеют, вывалившийся из распяленного рта язык синеет. Как по его собственным рукам стекает кровь. И все это растянуто во времени. Несколько секунд как медовая вечность.       К Сыну Неба сейчас не пустили бы и Жестокосердную. Сообщение, что любимая доченька пожелала перепытать всю Столицу, могло старика и убить. Но он слег с очередным приступом, не узнавал никого и бредил.       Глашатай об этом знал. И смел требовать от Пинга невозможного. На свете было ровно одно живое существо, которое осталось бы безнаказанным за подобное. И трое — кто мог бы попросить о чем угодно. Ни одним из них Глашатай не являлся. — Повременишь, — отрезал канцлер. — Я знаю, кого нам нужно найти и допросить в первую очередь. — Слепой старик… — догадался Понг. — …с девчонкой-поводырем, — закончил Панг. — Нищие попрошайки, в татарском платье. Найдите их, — глаза Пинга впились в обоих начальников стражи.       Вояки, поняв, что катастрофа может и обойти стороной в этот раз, еще раз поклонились и, не стесняясь грохотать сапогами по полам Дворца, побежали исполнять приказанное. — Остальные — разойтись.       Не дожидаясь пока до придворных дойдет, что с разговор с ними окончен, и они начнут разбредаться, Пинг сам вышел из Зала Сохраненной Гармонии на улицу, под неласковый свет Луны.       Хотелось наплевать на все, вернуться к себе, наигрывать Сяоли на флейте, пока она не уснет, и продолжить играть, пока не проснется. Пропустить эту проклятую зарю, несущую иноземцу победу. — Вы меня удивляете, господин канцлер.       Пу-Тин-Пао.       Где она — там смерть. Где смерть — там она. — Чем же? — Бунт. Народный, священный гнев, волнами растекающийся через городские стены по всей Империи, охватывающий всех. И вы пытаетесь это остановить. Отказываетесь от колоссального потока Силы.       Он на миг даже почувствовал это всемогущество. Обезумевший ветер, стачивающий горы до основания, отрывающий дома с фундаментами от земли, отрывающий землю от земли! — И на что она мне? Чтобы всю без остатка потратить, этот же народ переправив в ваши объятья?       Можно было, конечно, этой Силой разорвать цепи, которыми он был привязан к принцессе, развеять дух Лоу-Линь, посчитаться с Жестокосердной. Но потом-то что делать? Когда толпы людей как цунами захлестнут Цзыцзиньчэн, убивая всех, кто в нем жил или работал. Растратив все на принцессу с ее прапрабабкой, он ослабнет, но разбуженная, разгоряченная, разозленная толпа не остановится. Или позволить этому нарыву вызреть? Возглавить обезумевшую от гнева толпу? Но время, время, где его взять? Да и не настолько он любил власть. Раздался похожий на стук костей сухой смех мастера пыточных церемоний. — Почему нет? — Вы когда-нибудь испытывали к людям, не знаю, сострадание? Дружбу?       Ему не хотелось на собственной шкуре проверять, какие беды обрушатся на Срединное Государство и мир в целом, если на трон взойдет Демон-Император. Бессмертный, отвергающий сложившийся миропорядок одной своей сутью. — Любовь? — Продолжила, выгнув бровь дугой, Палач. — Конечно. Даже те чувства, что мужчине никогда не узнать. Как зарождается новая жизнь в теле, как она растет, и как появляется на свет. — У вас были… есть дети? — Потрясенно спросил Пинг.       Поверить в это, как и представить госпожу Пао в чьих-то объятьях было попросту невозможно. — Были. Так давно, что и праха от их костей не осталось. Я могла бы сказать, что в знании, как дети растут, взрослеют, а потом стареют и умирают вслед за их столь же смертным отцом или матерью, нет ничего полезного или приятного, но вы же не поверите.       Гнев остыл. Где-то в пропасти между ним и госпожой Пао лежали десятки тысячелетий, если не миллионы лет. Беспросветная тьма ушедших смертных. Бездна родившихся и умерших чувств. Бездна более глубокая, чем там, что лежала между ними и людьми. Непередаваемо большая, чем между ним и Сяоли. — И нет у людей способа обрести бессмертие? — Как вы похожи на моего младшего… — госпожа Пао вздохнула. — Он приносил мне первые полевые цветы с их дурманящим тяжелым ароматом. Один раз позвал смотреть на красивого зверька, вышедшего из нашего амбара с мышью в зубах. И тоже задавал этот вопрос. — Значит, никак? — Есть путь, — безразлично ответила она. — Но по нему могут пройти только драконы. Он не для маленьких воронят. И не для лесных кошек. И лучше похоронить их, чем ужасаться, чем они станут на этом пути. — Значит, никак.       Пу-Тин-Пао поднялась со ступеней и сделала шаг в тень. — Не изводите себя, — раздался ее голос, будто сама тьма заговорила. — Лучше идите к своей кошке, пока у вас есть время. Оно жестоко к людям, к нам — совсем безжалостно. Сегодня ошибки будут совершать другие, нам останется только бессильно смотреть.       Палач исчезла.       Пинг остался, кусая губы. Помимо принцессы с ее безумными приказами, надо было подумать и как вытаскивать их с Ли из лап Смертушки. «На младшего похож, значит. Только она и собственных детей забрала, как им срок вышел. И мне голову отрубит без сожаления, а уж Ли-то…»       Можно было сгрести Сяоли в охапку прямо сейчас и нестись куда глаза глядят, куда гуси не летают, или туда, где раки зимуют.       Но где не прячь — искать будут. А ему все равно придется вернуться — ищущие глаза вырывать, вместе с головой.       Имперских лекарей подкупить было чем — деньги, повышение, родственника протолкнуть куда-нибудь, врага извести, но ненадежно это, ненадежно! Отсрочка и не больше. «Дурак. Даже больший, чем этот иноземец. Чем только думал?»       Можно было пойти на совсем уж безумный риск — упасть Жестокосердной в ноги. Может, и поверит, что злому духу водоворот из шлюх, горожанок и аристократок надоел - постоянная смертная игрушка понадобилась. Конкретная. Вот эта. «В том и беда, что поверит. И оценит ровно так же — голову с плеч.»       Свет Луны оставался немилосерден.

****

«А все же я уже победил. Ты моя! Моя, гордая принцесса! Наверное, тоже сейчас смотришь на небо в своей спальне, считая минуты до рассвета. Узнаешь, полюбишь… Я победил!»       Мрак в крытых садах лениво разгоняли огонь фонарей и жаровен и прорывающийся в потолочные окна лунный свет. Где-то вокруг него, но вдали от взгляда метались тени — толи живые, толи нет. Но сын Тимура чувствовал умиротворение. Победа была близко, она была предрешена.       Потом его охватила бурная жажда деятельности, мысли заметались. Сын Неба стар, значит, придется сразу вникать в тысячи проблем. Первым делом — он найдет отца и Лью, лучших советников для будущего императора не сыщется во всем мире. Надо заслужить народную любовь и поддержку в армии. Будет сложно, но он молод и умен, что-нибудь придумает. С соседями разобраться, с кем миром, с другими, если придется, войной. Ведь это будет его страна и он приведет ее к величию!       И, наконец, прислонившись к столбу беседки, он просто бездумно смотрел на смущенно, одним краешком, заглядывающую внутрь Луну и ее небесную мерцающую свиту. Вон, Три Звезды — глаза Белого Тигра — щурятся недобро, вспыхивают затаенной яростью. «Трепещите, звезды! Я победил!»       Из теней и мрака послышались нестройные, шумные шаги. Оглянувшись, царевич скривился — с одной стороны к нему приближалась толпа придворных, с другой — три вчерашних злых духа. Да еще и в компании скудно одетых девиц. Его скрутило от отвращения. — Хватит звезды считать, на землю взгляни! — Рявкнул Тигр, но его голос едва не сразу потонул в вое придворных. — Спаси нас от смерти — беги! — Беги!       Тигр зыркнул на придворных настолько неласково, что они умолкли. — Указ ты слышал? В каждые двери стучится сама смерть, требуя твое имя. Наши жизни в твоих руках! — И что вы от меня хотите? — Вопрос сам собой вышел высокомерным — все-таки это были его будущие подданные, нужно было сразу показать, что крутить собой он не даст.       Не могли же они взаправду требовать от него ответа? — Нет, — хмыкнул Тигр, — чего ТЫ хочешь? Любви?       Две полуголые девицы повисли на Тигре, склонив к его плечам свои головки. Еще парочка опустилась на каменные плиты у ног, бесстыдно выставляя напоказ обнаженные ноги, руки, плечи, груди. Выкрашенные алым рты изгибались в хищных улыбках, закусывали белыми зубками губы. Острые коготки впивались в ткань мужского ханьфу, ладони жадно скользили по телу Тигра, пытаясь дорваться до кожи.       Царевича снова передернуло. «Первым делом — вытравлю это гнездо разврата. Казнить не стану, но сошлю дальше некуда!» — Видишь? Стройны тела красоток. Все наслаждения найдешь в их объятьях, — Тигр приобнял девиц за тонкие талии и повторил, — любви ты ищешь? Бери.       Вся стайка девиц облепила царевича, он пытался увернуться от их загребущих ручек, норовивших залезть под одежду, обвивавших шею, руки, но куда там! Они ластились, льнули, липли, нашептывали, мурлыкали и томно выдыхали самые сладенькие словечки, которые им были известны. Он отворачивался от одного женского лица только чтобы встретиться с другим.       Устав бороться с назойливым вниманием, царевич посмотрел в глаза самодовольно ухмыляющемуся Тигру. И, когда ухмылка с него сползла, грубо отпихнул ближайший раскрашенный кошмар с женским лицом в руки Кота, и процедил лишь одно слово: — Нет.       Кот, едва успевший поймать девицу, посмотрел на него так, будто его оскорбили самыми последними словами. Тигр дернул бровью и подал знак слугам. — Тогда, золото? Бриллианты, рубины…       К ногам царевича с трудом вынесли и поставили тяжеленный, обитый железом ларь, распахнули его. Даже в скудном свете сокровища полыхали ярче солнца. — Сапфиры, изумруды! — С прорвавшимся радражением взвизгнул Лис, подходя ближе, сгреб пригоршню дырявых ханьских монет с драгоценными камнями и бросил их обратно. — Бесценный нефрит! — Взвыл Кот. — Все — твое, — настойчиво, почти с угрозой, закончил Тигр. — Забирай!       Царевич стряхнул с себя жадное наваждение, рожденное блеском богатства. — Не нужно! — Твердо ответил он.       Троица министров-демонов переглянулась и чуть не в унисон спросила: — Славы желаешь? — Тебя проводят хоть до закатных стран… — …хоть до края света, лишь бы подальше от Китая! «Это просто еще одно испытание!» — твердил себе царевич, сжимая кулаки. «Меня пытались остановить глупыми предостережениями вчера, загадками сегодня, а теперь пытаются соблазнить побрякушками, лишь бы я отказался от нее! Никогда!»       Он и не заметил, как его обступили почти со все сторон, пока видимым не осталось лишь растревоженное море — люди, тянущие к нему руки, падающие на колени и на разные лады повторяющие — назови нам имя, убегай, спаси нас! Со всех сторон раздавались эти отчаянные возгласы, сливавшиеся в один кошмарный стон, требовавший от него отказаться от любви, от надежды, от счастья. «И от лучшей доли для отца и Лью,» — подумал сын Тимура. — Заря, приди, развей этот ужас!       Вырвалось это против его воли, а Три Звезды с неба полыхнули в ответ. — Чужеземец, — вкрадчиво продолжил Тигр, — ты не представляешь на что Жестокосердая способна! — Каленым железом освежуют! — На крючья подвесят! — Жестокосердная не простит! — Не помилует! — Спаси нас! — Беги! — Если мы не узнаем твое имя до рассвета, то погибнем в страшных муках! — Прорвался голос Тигра сквозь нестройный хор придворных, а на локоть царевича легли жесткие пальцы, заставив невольно повернуть голову.       Это вчера Тигр издевался, смеялся над ним, смел порочить собственную принцессу, а сейчас в глазах плескалось только жалкое отчаяние, ничем не отличимое от того, что было во взглядах всех, кто царевича окружал.       Сын Тимура сделал глубокий вдох, собирая решительность и резко стряхнул с себя всех вцепившихся в него шавок с человеческими лицами. — Мольбы ваши бесплодны.       Он посмотрел на Кота. Кот отполз в страхе дальше, попытался укрыться на коленях одной из полураздетых девиц. — Угрозы — бесполезны.       Он полоснул взглядом Лиса, и Лис отпрянул, ударившись о ларь с сокровищами.       Царевич обернулся, ища взглядом Тигра. — Пусть рухнет мир, но она будет моей! — сказал он, чувствуя какое-то мрачное жестокое ликование — проклятый враг растянулся на каменных плитах не хуже своих певичек. «Шлюха и есть, даже размалеван так же,» — с гадливость подумалось царевичу. «Не зря же на их языке Чэнсян — Великий Канцер и чаньсан — поющая девица звучат неразличимо».       Тигр медленно поднимался, сверкая глазами так, будто услышал его мысли. Придворные взорвались гневными выкриками и угрозами, сулившими царевичу скорую смерть.

****

      В голову не приходило ни одной мысли — как выпутаться. Их с Тимуром обступили ернически скалящиеся, отпускающие шуточки, стражники. В неверном лунном свете они напоминали жутких чудовищ под стать их странной принцессе. Выкрашенные в алое доспехи превращались в змеиную чешую. Лица искажались в пасти львов и волков. А над головой почти смыкались крыши чужих домов, и никто бы в этот час не отозвался на крик о помощи. — Беги, доченька, — вдруг сказал Тимур. И, перехватив свой посох, повернулся на звук голосов стражников и сделал шаг вперед так уверенно, будто прозрел.       А Лью… впервые за долгое время ослушалась его. Неспециально — она оцепенела, парализованная и силой его голоса, и самим приказом.       Бежать? Бросить его одного? Спасать себя? — Ну-ну, старче, не к твоими сединам боевой дух выказывать. — Мы ж просто болтаем, чего за палку-то хватаешься? — Зря бузить надумал. — Ба-а-а-альшой человек с вами встречи ждет!       У Лью мелькнула искорка надежды, что это молодой господин их искать послал, но грубый смех стражи затоптал эту искру беспощадно. Неласковые руки схватили ее сзади за плечо — она и не заметила, как их окружили. — Некогда с вами цацкаться.       Тимур попробовал замахнуться на одного из них, но куда ему против молодого зверья! Посох выбили из рук, руки скрутили за спиной веревкой. «Боитесь его, все-таки боитесь!» — с горечью подумала Лью.       Их поволокли по темным мрачным улицам, толкая, погоняя и продолжая осыпать шуточками. Возвращали во Дворец, насколько Лью могла понять. Но почему? И зачем? Кто мог их там ждать, кроме молодого господина? «Он задал принцессе загадку — назвать его имя. Но…»       Как они догадались, что она и Тимур могут знать ответ? Молодой господин на церемонии искусно делал вид, что не узнает их. Не признал и после. Как же? Конечно, кто-то из толпы на площади мог их видеть разговаривающими, но в том шуме никто бы и слова не расслышал!       Они миновали дворцовые ворота, первые, вторые, третьи. С каждым шагом надежда, что все разрешится хорошо, угасала. И все же Лью не смела поддаться отчаянию, хотя слезы подступали к горлу. Ради Тимура она готова была стерпеть. Каково ему, ориентирующемуся только на слух, на звуки голоса, будет слышать ее плач? Нет, она будет спокойной столько, сколько нужно. Сколько сможет.       Они достигли крытых дворцовых садов, и Лью мимолетно подивилась тому, какие странные растения здесь росли. Такие же жесткие, колючие и неприветливые, как и все остальное в этом городе. В свете Луны, длинными полосами пробивавшемся сквозь окна в потолке, она различила молодого господина с презрением смотревшего на волнующуюся вокруг него толпу придворных. — Бессердечный! — Проклятый! — Ты умрешь раньше нас! «Что? За что?!» — ИМЯ! — волновалась толпа. — НАЗОВИ НАМ ИМЯ!       Почему эти люди, так радовавшиеся его победе днем, теперь требовали от него погибнуть? Лью никак не могла понять этих безумных метаний — от жестокости к состраданию, и от радости и поздравлений к ненависти.       Старший из стражников уверенно пошел вперед, не стесняясь распихивать высокородных со своего пути. Вдруг, картинно упав на колени, он с невыносимым самодовольством произнес: — Великий Канцлер, ваш приказ исполнен!       Лью с силой толкнули вперед, так что она на локтях, ободрав их до крови, проехала по каменной плитке к ногам темной фигуры. — Вот кто ответит на наш вопрос, — довольно произнес демон с золотыми глазами, оборачиваясь.       Девушка с ужасом увидела в его глазах узнавание. Злой дух, убеждавший господина отказаться от принцессы, безмолвствовавший на Церемонии Загадок, одной своей змеиной улыбкой сейчас обещал ей самые ужасные муки, на которые мог быть способен. Просто потому, что помнил ее. — Они меня не знают! А я — их!       Какие жестокие, какие спасительные слова! — Они говорили с тобой на площади, — отмахнулся демон от молодого господина. — Они знают ответ. — Отпустите их!       Молодой господин решительно шагнул вперед, словно собирался схватить это порождение темнейших кошмаров за горло. Но стражники успели преградить ему дорогу оружием, один даже приставил к горлу меч. Лью еле удалось сдержать крик.       Рядом с демоном из толпы такими же всполохами тьмы возникли двое других. «Конечно же, их всегда трое».       И они тоже смотрели на нее и Тимура, узнавая, со злорадством и… облегчением. — Пошлите за принцессой! — приказал Тигр.       Лью посмотрела на Тимура. О, Небо, за что ты так жестоко! Зачем ты даришь секундную надежду, чтобы отобрать ее, стоит той секунде стать прошлым? Вчера они были так счастливы, вновь обретя молодого господина! Тимур ожил, словно вернул себе былую силу. Она сама хоть на несколько мгновений вспомнила, что такое счастье. Может, даже снова смогла бы петь без той державшей ее в плену печали. Как она хотела снова спеть для него!       Сегодня они тоже были вместе, но в руках врагов, ищущих для них погибели.       Сдерживая слезы, она молилась всем богам, которых знала. Заклинала помочь и уберечь. Спасти. Защитить. Но боги оставались безучастны.       Наконец, из темноты выступила принцесса — та, жуткая, страшная, и ее жрицы, похожие на кровавые цветы.       Придворные упали на колени. Стоять на ногах остались только стражники, вцепившиеся в ее господина, и три демона, согнувшиеся в поклоне. — Божественная Дева, Дочь Неба, этим людям известен ответ, и они откроют его нам. Даже против своей воли! — В руке демона возник-воплотился-соткался из тьмы кинжал, похожий на ледяной осколок, так ярко он блеснул в свете Луны.       Лью смотрела на принцессу и могла поклясться — ни на миг ее глаза под вуалью не обратились к своему слуге. Словно его и не существовало. Эти глаза острыми мечами терзали молодого господина. Жуткая морда перекосилась в пародии на усмешку, а воздух прорезал металлически отзвякивающий голос, переполненный ядом: — Ты побледнел, чужеземец? — Это рассвета отблеск! — Отважно ответил ее господин, но его голос все же предательски дрогнул, — они меня не знают! — Увидим.       Взгляд принцессы, вновь миновав демонов, впился в Лью, потом в Тимура. Заметался между ними. Лью похолодела. «Меня, пытай меня! Не терзай его, он так ослаб! Только не его, меня!»       Принцесса дернула подбородком, обозначив свой выбор. И золотоглазый демон так стремительно оказался за спиной ее пожилого господина, что ткань его темного халата мазнула по ноге Лью. И в месте с этим мерзким, похожим на змеиную шкуру прикосновением, всякая надежда оставила Лью. Осталось только отчаяние. Последнее, предсмертное. Когда-то в детстве ее угнанная в плен мама, говорила ей, что их народ никогда не сдается. Может быть, именно это чувство - умереть, но не сдаться - и расцвело на месте надежды. — Отвечай, старик! Назови нам имя!       Лью закрыла глаза — смотреть бессильно, как мучают ее пожилого господина, было выше ее сил. Тимур застонал, но сохранил молчание. — Заставь его говорить! — взвизгнула принцесса. «Одну только секунду — удержать эту храбрость, взрастить!»       Покачнувшись, Лью поднялась на ноги, вскинула голову. Глядя прямо в чудовищную морду под прозрачной вуалью, в жуткие красные глаза, она твердо произнесла: — Только я знаю имя чужестранца. Оставьте его! — Она и сама не понимала, откуда взялись силы даже не говорить — приказывать. — Она лжет! — Воскликнул ее молодой господин. — Эта рабыня лжет!       Гнев в его голосе уколол до самого сердца. Словно он не понимал, что она делает и почему! Словно, поверил в ее предательство! Но понимал он или нет, ей было уже неважно. Все, что ей нужно — продержаться до рассвета. Чтобы эти порождения Бездны не мучали больше Тимура. Не заставляли слышать его крики, смотреть на его мучения. — Я знаю его имя. И сохранить его в секрете, будет высочайшей честью! — с вызовом продолжила Лью.       Принцесса, казалась одновременно удивленной и довольной. Губы растянулись в усмешке, ни сделав ее лицо ни на каплю приятнее. — Вы заплатите за ее страдания и слезы! За каждую слезинку! «Он все понял,» — Лью вдруг почувствовала, как к решимости и отчаянию снова добавилась надежда. «Молчите, мой господин. Только молчите, я справлюсь с этой тьмой».       Ее руки сжимали, выворачивая за спину двое демонов, те, что носили вчера маски Лиса и Кота. Как смешно, столько силы — и на лапки маленькой певчей птички! Тот, кто был Тигром, смотрел на нее сверху вниз. Как странно, в его золотых глазах не было жестокости, злобы, радости чужим мукам. Не было ничего, будто он был где-то далеко отсюда. Впрочем, нет. Присмотревшись, Лью с удивлением увидела в них обреченность загнанного в ловушку зверя. Он собирался ее пытать, потому, что ничего другого зверю не оставалось, кроме как броситься на охотников.       Ее волосы намотали на кулак, заставив запрокинуть голову. — Его имя, — потребовал Тигр, опалив дыханием шею. — Нет. — ИМЯ! — Как легко его оказалось вывести из себя! — Служанка сожалеет, но повиноваться не может, — спокойно ответила Лью, успев заметить как расширились глаза Кота и Лиса, словно она всем троим отвесила по хлесткой пощечине.       Вскрикнула она не столько от боли, сколько от неожиданности. Сначала. Потом, боль стала свиваться вместе в толстые жгуты, перетянула ее тело, накладывалась сама на себя, становясь все сильнее. «Имя, имя!» — требовали придворные. «Прекратите!» — кричал ее молодой господин. «Лью,» — доносился до нее тихий плач Тимура. В глазах краснело, боль застила все, но она и так могла представить, как по его изможденному, прорезанному морщинами лицу катятся старческие слезы. «Беги, доченька!» — одни эти слова, утопленные теперь в горечи, причиняли большие страдания, чем все, что Тигр с ней делал. Несчастный! Это она его мучила.       Почему-то эта мысль придавала сил терпеть боль. — Пытайте! — Ухватив глоток воздуха, сказала она. — Только рот зажмите, чтобы господин не слышал! — Отпустите, — раздался голос принцессы.       Ее действительно отпустили. Руки, своими длинными ногтями напоминающие звериные лапы, исчезли. У нее и не хватило бы сил бежать. Раздвоенное видение — жуткая тварь и ослепительно красивая женщина возникло перед ней. — Скажи мне его имя и все кончится.       Неужели она думала, что Лью сдастся так легко? Немного пыток — и Лью сломается? — Я предпочту умереть!       Ей вновь резко заломили руки, почти вывернув их из суставов. Вскрикнув, она упала на колени. По мочке уха даже с какой-то нежностью пробежали чужие пальцы. Лью поняла намек, и все равно посмотрела на принцессу с вызовом. — Скажи, что тебе дает такую силу? — В голосе принцессы сквозило непонимание и любопытство. Даже что-то похожее на уважение, если она вообще была на него способна. — Любовь, принцесса, — демоны снова выпустили ее и своих когтей. — Любовь? — это было первое слово этой страшной женщины, прозвучавшее почти нежно. Пусть оно и было лишь фальшивым эхом, отразившимся от голоса Лью.       Она украдкой взглянула на свои руки, на свои пальцы. Никогда ей больше не играть на музыкальных инструментах. Никогда. Чашку в руках удержать, и то будет за чудо. «Будь у него время, и что-нибудь страшнее кинжала,» — поняла она, — «он бы сломал меня». Ее передернуло. — Любовь, — повторила она. — Неразделенная. Несчастная настолько, что и мучения в радость! Пытай, принцесса, это мой тебе свадебный подарок!       Последние слова стали выкриком, безнадежным и отчаянным. Алые глаза образины под вуалью полоснули Тигра взглядом как плетью. И, кажется, он и ощутил его как удар, вздрогнув. — Зовите палача. — Нет, мерзавцы! Будьте прокляты, будьте про…       Слова застряли в горле у ее молодого господина. Ведь женщину-смерть звать и не пришлось. Она давно, похоже, сидела на ступенях беседки, никем незамеченная.       С достоинством поднявшись, она пересекла расстояние отделявшее ее от Лью. Глубокие, черные как у птицы глаза смотрели пытливо. Она улыбалась Лью, как своему единственному и от того самому любимому ребенку. Присела рядом на колени, завела за ухо выбившуюся прядь волос.       Безмолвная, как и положено смерти, она взяла в руки ладонь Лью, осмотреть работу Тигра. Улыбалась непроницаемо, непознаваемо. Жутко. Сухой похожий на птичий коготь палец завис над порванным сухожилием, от которого и без того распространялась волнами боль. Черные глаза всмотрелись в лицо Лью, голова склонилась на бок…       Девушка проглотила комок в горле. Оглянулась в отчаянии. Вокруг себя, вниз, вверх… Рассвет! Рассвет был близко — небо светлело! Приди, заря, развей этот ужас! — Хорошо, я… я скажу. Скажу. Слушай же, принцесса. «Протянуть немного времени. Чтобы они не успели ничего сделать. Ни Тимуру, ни...»       Шажочек, один, маленький, прочь от женщины-смерти. Да, вот он сверкающий осколок, напившийся ее кровью сполна. Пальцы едва-едва шевелятся, кроме большого и указательного, но ей хватит. «Спасибо, Тигр, ты оставил ровно столько, сколько нужно». — Когда-нибудь и ты, ледяная принцесса, полюбишь. Ты растаешь, оттаешь и будешь счастлива принадлежать своему супругу.       Еще шажок, ближе к заветному осколку. Пока внимание всех так сосредоточенно, что они ничего больше не видят. — Ведь я отдам тебе всю мою любовь…       Так близко! «Как хорошо, ведь демон с золотыми глазами не смотрит… А женщина-смерть мне не будет мешать. Не хочет. Она понимает.» — …все мои надежды, все несбывшиеся мечты о счастье.       Слезы катились по щекам, обжигая. — Все, что у бедной рабыни на свете есть. Отдам все, как только…       Глаза ее любимого широко раскрылись, он дернулся вперед, вырываясь из рук стражников… — …навечно глаза закрою.       Единый вскрик ужаса был последним для нее прощанием.

****

      Божественная Дева ошарашенно проводила взглядом похоронную процессию. Палача. Трех своих зверей.       Ее бросили? Ее бросили все? Ради этой рабыни? Как посмели? Как не побоялись?       Она посмотрела на сжатый в руках кинжал. Хотелось его отбросить, выкинуть, но пальцы продолжали сжимать рукоять против воли.       Этот мерзкий иноземец что-то кричал ей. Какие-то глупые напыщенные слова, о пролитой невинной крови, о том, что она тоже живая. Конечно, живая. Мертвых богов не бывает. А она — богиня. Совсем чуть-чуть осталось до завершения ритуала, чуть-чуть усилий. Если бы не он — уже бы все свершилось!       Какой дурак, в сущности! Что ему было еще нужно — такая преданность и любовь рядом, руку протяни! Все, о чем мечтают смертные! Даже ее звери страшно хотят, чтобы их гладили по шерсти и чесали за ушком! Даже ее жрицы, а ведь каких трудов стоило отобрать тех, кто мог хотя бы попытаться земную любовь отвергнуть или стерпел бы ее искушение! А этот… Мерзость.       Но хватит его дурацких разглагольствований!       Божественная Дева сконцентрировалась и потянула за нити, связывавшие ее с тремя зверьми. Уж как Гнев трясся, аж толпу захлестывало его желанием этому иноземцу разорвать горло. Придворных! Этих вечно сонных лизоблюдов, захватило — выли и орали! И чем только этот дурак его так смертельно обидел? Ну, вот сейчас и отведут душу, все трое… Все-таки их тоже иногда нужно баловать. С пользой для себя, конечно.       Ничего не произошло. Троица не стояла перед ней на коленях по ее приказанию. Принцесса попробовала еще раз. И еще. Ничего.       Первой мыслью было, конечно, измочалить о них плеть-семихвостку. Или исполнить давнюю угрозу — на потеху толпы отдать. Второй — что они не смогли бы ее проигнорировать. Запоздать — возможно, но не исполнить приказ — нет. Печати подчинения работают безотказно, если только…       Если только не пытаться призвать нечисть в святое место.       Она огляделась.       Так и есть! Год за годом выстраиваемый рисунок заклинаний, подчинивший ее воле весь Запретный Город, всю Столицу, включая Храм Неба, был нарушен и медленно распадался на части. Потоки энергии, концентрируемые и собираемые годами, просто утекали как вода в песок. А сама точка разрыва — прямо тут, где эта татарка вонзила кинжал в горло — буквально светилась от выплеска чистоты. Слепила глаза. Выворачивала наизнанку.       Что-то горячее схватило ее за руку, и принцесса инстинктивно попыталась вывернуться. А иноземец, наконец, целиком завладевший ее вниманием, улыбнулся. — Святотатство! Как ты посмел… — Будь моей!       И, не дожидаясь ответа, он содрал с лица Божественной Девы вуаль и прижался противным своим ртом к ее губам. «ЗВЕРИ, КО МНЕ! ПИНГ, ПОНГ, ПАНГ! НЕМЕДЛЕННО! Я ПРИКАЗЫВАЮ!»       Ответа не было. Да его не было бы, даже услышь они ее. Просто труп иноземца уже бы расплескался по беседке и каменной плитке мелкой кровяной взвесью. Но он почему-то продолжал сжимать ее в руках, жался к ее губам, слюнявил их.       А она сама дрожала в его объятьях. От злости, от отвращения и еще какого-то чувства, которому она никак не могла подобрать названия. «Какой стыд! Какой…»       Она вздрогнула. От запоздалого понимания.       Что эта рабыня сказала? Что отдаст ей всю ее любовь, надежды и мечты?       Не было более худшего проклятия! Что ее власть над Цзыцзиньченом, утекающая в бездонную глотку небытия? Как эта рабыня смогла разрушить все, что Божественная Дева по крупице собирала в себе, все запасы, все резервы, всю методично взращенную силу? Это не звери ей не отвечали, это ОНА не могла их больше позвать. Это ЕЕ изнутри залили светом, что эта дурочка успела накопить! Выжгли каленым железом все, что делало ее собой, подсунув вместо этого чужие любовь, надежды и мечты! О, Небо! Да троица ее сожрет без промедления, как только поймет в чем дело. Под веселый хохот Пу-Тин-Пао. Слабость — единственное, что ей не простят! «И совершенно заслуженно, не думаешь?» — спросил голос напоминавший рабыню. «Нет! Нет! НЕТ!» — отозвались умрающие отголоски Лоу-Линь.       По щекам принцессы текли слезы. Злости. Жалости к себе. — Плачешь? — прошептал ненавистно-чудесный голос чужестранца на ухо. — Я погибла. «Ритуал… Ритуал не завершен! Если он прервется, злые духи будут наименьшей моей проблемой. А мне теперь его и не закончить…» — Цветочек мой нежный! Как ты побледнела! «Судьба худшая чем смерть… Что же делать? Что? Что-то же было, какая-то лазейка…»       Она посмотрела на кинжал. Кинжал, все еще отблескивающий кровью несчастной девушки. Кинжал отданный ей мастером пыточных церемоний. «Подсказка? Способ вырваться, обмануть само мироздание? Да. Да, должно сработать.»       Луноликая знала, кто долгие годы служил палачом при Дворце. Такое же существо, как ее звери, но гораздо более древнее. Старое, как сам мир. И мудростью превосходившее всех ученых мужей, с которыми принцесса встречалась — лично или опосредованно, через их книги и трактаты. Существо, знающее тайны, за которые люди соглашались на любые потери. «Почему она ко мне была всегда так добра? Не за те ли моря крови, что я пролила? Ах, но никакого другого выхода у меня не осталось. Поздно! Поздно!» — Слава моя окончилась, я погибла. — Нет, она только начинается! Смотри заря загорается, а с ней любовь!       Любовь? Принцесса взглянула на чужеземца. Да. Такой оказалась ее судьба — полюбить чудовище, полюбившее чудовищную ее. Каждая черточка лица и тела идеальны, каждое движение наполнено необъяснимым очарованием, манящий сладостью голос… «Любимый, какой же ты монстр. Кровь невинной, отдавшей за тебя жизнь, еще не высохла, даже тело не остыло и не погребено, а ты уже тянешь ко мне руки, целуешь меня. Я — чудовище, но чем же ты лучше?»       Он был прекрасен в своей законченной глухоте к гибели этой рабыни. Какая чудесная мерзость, как возвышенная подлость! Какая идеальная, без зазоров совпадающая с ее отвратительной натурой черная душа! «Ты даже не понимаешь, что она со мной сделала, верно? Что это не я тебя люблю, это ее любовь во мне теперь живет?»       Божественная Дева расхохоталась бы, настолько иронично все вышло. Но та часть рабыни, что жила в ней, хотела плакать от жалости и к самой принцессе, и к чужеземцу. — Когда ты появился, я ощутила ужасный трепет, предчувствие.       Не понравился он ей сразу, своим самоуверенным наглым взглядом. Она так давно лично не появлялась на Церемонии Трех Загадок, посылая вместо себя Куклу, что успела позабыть насколько отвратительны были те, кто просил ее руки. — Всех, кого я отравляла на смерть, я презирала. Одного тебя испугалась. Возненавидела, — принцесса сделала паузу и с трудом продолжила, — и полюбила. Ты победил. Прошу, покинь нас. Уходи со своей тайной и победой. «Избавь меня… ее… нас от необходимости причинять тебе страдания! Кому угодно, только не тебе!» — Зачем? Ты моя, а я — твой, навеки!       Она попыталась его остановить. Но тщетно. Чужеземец упал на колено и, глядя ей в лицо снизу вверх, запрокинул голову, подставил горло под удар кинжала. — Я — Калаф, сын татарского царя Тимура! Я твой — головой и сердцем, захочешь взять мою жизнь — бери!       Ей хотелось разреветься. Вместо этого она кивнула, еще раз попробовав острие кинжала пальцем. Собираясь с духом. Нельзя затягивать, будет только хуже. От нее осталось так мало! Нужно было поторопиться, пока хоть что-то от нее настоящей, называемой поданными Божественной Девой, дочери наложницы-туранки и ханьского тирана, гордой Турандот, еще было живо. — Последнее испытание настало, — произнесла она, смахнув слезу. — Пойдешь со мной к отцу?       Как сладко-омерзительна ей была его торжествующая счастливая улыбка. — Я победил!       Принцесса закрыла глаза. Как бы она хотела, что бы мечтам и надежда рабыни было суждено сбыться.

****

      Пинг лежал, зарывшись лицом в колени Сяоли. Тяжесть, какая же тяжесть на него давила! Печать на плече горела нестерпимо, усиливалась отголосками такой же боли у Понга и Панга. Внутренняя опустошенность пульсировала, била сотней духовных ран.       Он отдал почти всю энергию Пангу. Коту пришлось хуже всего. Из них троих, он был истинным защитником, не разрушителем как Пинг, не лекарем как Понг. Весь удар от самопожертвования глупой девчонки пришелся на него. Понг вливал в него в свою Иньскую энегию, переливал через себя Янскую энергию Пинга, только чтобы Кот продержался, пока они не уйдут из залитых чужеродным им Светом крытых садов. Не развоплотился, не ушел в Небытие там же.       Жалко же они выглядели — три сильнейших духа, три могущественнейших чиновника, три страшнейших зверя в человеческом обличье — почти ползущие прочь!       Пальцы Ли гладили его волосам, по шее, по плечам, от них прохладными ручейками стекало в него успокоение. Она не задала ни единого вопроса, не сказала ни слова, когда он почти вполз к себе в покои и первое, что сделал, увидев ее, в ужасе сжался в клубок, закрывшись безразмерными рукавами халата.       Его испугали ее глаза, так напомнившие своим светом глаза девчонки-рабыни, в миг смерти ставшей сгустком Света.       Потом его обняли прохладные сияющие в полумраке руки, притянули к себе. К горящему лбу и разбитым о каменную плитку костяшкам пальцев прикоснулись мягкие, нежные губы, странно напомнив зверю тихое лесное логово на берегу озера и шершавый материнский язык, ласковый и согревающий.       Непривычное и неприятное чувство тяжести все еще сгибало Пинга к земле. Оно совершенно не поддавалось осмыслению, как и его собственные слова, продолжающие крутиться в голове. «В первые, глядя на смерть, я не смеюсь».       Вот девчонка пытается что-то объяснить Жестокосердной, что-то о любви, надежде — Пинг ее слышит, но совершенно не слушает. Скорее даже отгораживается от ее слов, ожидая только приказа Божественной Девы.       Во-первых, ему прекрасно известно, что никакие мольбы принцессу не тронут.       Во-вторых, Божественную Деву надо как-то умилостивить, умаслить, если он собирается вытаскивать их с Сяоли из их общей проблемы. Непрошенное сострадание к этой девчонке тут совершенно не к месту.       Вот мысли соскальзывают на мирно спящую в его постели «негодную служанку», и вдруг ледяные пальцы выхватывают из его руки кинжал и, прежде чем он успевает даже понять, что произошло, острое лезвие находит себе новые ножны — в горле этой глупой рабыни. Толпа вскрикивает в ужасе и замолкает разом. А все, что Пинг может в тот момент сделать, это стоять и хлопать глазами.       Потому, что единственное спасение для города, Дворца, и всех, кто их населяет, исчезло. И что делать теперь — он не знает.       И сколько он так уже лежит — тоже.       За окном уже появились первые брызги рассвета, непривычно розового. А он все еще не мог произнести ни слова, непростительно пугая этим Ли.       За дверьми и двумя завесами раздавался шум. Нехороший. Лязгающий. Голоса. Не привычные, приятные, драгоценные, перешептывания и пересмешки их мышек. Грубое гавканье стражников. Захотелось выть — зверя вновь обложили ловушками, загнали в сети, скрутили цепями. «На дамся!»       Вспышки ярости хватило, чтобы он все-таки сел, резко дыша, содрогаясь телом. Ли смотрела на него как-то странно. Ее губы приоткрылись, чтобы, наконец, задать вопрос, но не успели.       Двери распахнулись, один из его слуг пронесся кубарем через покои и рухнул перед ними на пол. — Господин, господин! Там… там стражники от… — он задыхался то ли от страха, то ли от той быстроты с которой влетел сюда, — Сына Неба, десять тысяч лет жизни ему! Три министра немедленно должны явиться к нему! И, — он запнулся, — и служанки Ее Высочества тоже! — Что случилось? — Голос Пинга осел, не могло все это быть предвестником хороших новостей.       Слуга поднял на него округлившиеся глаза: — Ее Высочество только что лишила себя жизни!