Проклятый гонг

— Болтливые девки? БОЛТЛИВЫЕ ДЕВКИ?!       Пара-тройка перышек вылетела из ударившейся о его живот подушки. Пинг переложил ее под голову и улыбнулся. Отвечать на предъявленное обвинение он даже и не думал.       Разобидевшаяся Сяоли сверкала широко распахнутыми глазами не хуже лесной кошки, в чье маленькое темное гнездышко с мягким синим ковром и бамбуком в кадках каким-то неведомым образом смог влезть тигр. И не только влез, но еще и расположился прямо в ее излюбленном уголке для сна.       Фыркнув, она сбросила с ног туфельки, сняла платье и, усевшись на край постели, принялась расчесывать волосы. «К списку вещей, на которые можно смотреть вечно, надо добавить прихорашивающихся женщин…»       Хотелось протянуть руку, провести пальцами вдоль позвоночника, погладить обнаженное бедро, ущипнуть за манящую мягкость ягодицы. Но… с нее сталось бы шлепнуть расческой по «наглым лапам». Ни к чему. Сейчас сама остынет и начнет ластиться. — Говорила мама — никогда не впускай в дом мужчину! — Произнесла она, словно бы ни к кому и не обращаясь. — Зачем маму слушать, правда? Такие глупости рассказывает! — Тебе-то мама что в детстве говорила? — последовал ядовитый вопрос. — Ммм… — Пинг потянулся всем телом и принялся вспоминать, загибая пальцы. — Не заходить на чужую территорию, не обнюхав, как следует, метки на деревьях. Не подходить к огню. Не есть людей — они ядовитые. Что еще… А! Еще, что мой папа подлец, и я весь в него — такой же белый. — Мудрая была тигрица, в корень смотрела, — огрызнулась девушка, но в брошенном на него взгляде было больше хитрой игривости, чем недовольства.       Покончив с волосами, она встала, омыла руки и лицо, выплеснула воду в кадку с бамбуком, потушила свечи, кроме двух в изголовье кровати. Этот простенький ритуал приносил ей умиротворение и спокойствие, насколько Пинг знал. И видит Небо, слегка завидовал такому умению буквально смыть с себя все плохое. — Сыграй что-нибудь, — попросила Сяоли, наконец, свернувшись клубочком под его боком. — Что угодно? — спросил Пинг.       Пошлить как в прошлый раз — а сыграет ли она в ответ ноктюрн ему на флейте? — не стал. Но его все равно легонько пихнули коленкой в бедро. — Я же ничего не сказал! — Ты подумал. — Ты тоже! — Возмутился Пинг. — А сыграешь?       Получив до забавности серьезный кивок, он протянул руку к прикроватной консоли, нащупал там бамбуковую флейту и, сделав пару вдохов, заиграл. На импровизации его сегодня не тянуло, а поэтому в комнате зазвучал популярный и в дешевых чайных домиках, и в салонах для благородных, мотив. — Живет на Севере такая красота — Милее нет на белом свете. Один лишь взгляд ее и гибнут города. Другой — и вся страна в смятенье, — пропела Сяоли и вздохнула. — Ну да, все мы эту красоту знаем. Который уже в этом году из-за нее на смерть пошел сегодня? Тринадцатый?       Вообще-то Пинг имел в виду совсем другую красотку. Всяко больше достойную всеобщего поклонения, чем их во всех смыслах жуткая госпожа. — Тринадцатый, — кивнул он. — Она и, правда, для вас выглядит НАСТОЛЬКО красивой? — Да, наверное… — Сяоли смутилась. — Правда, иногда мне видится что-то… Нет, это просто от усталости. «Не от усталости. Просто от общения с нами и ты начала видеть сквозь иллюзию человеческого мира, но воспринимать мир духовный пока можешь только интерпретируя его в привычные в образы». — А что вы видите? — спросила Сяоли, выводя пальчиком на его груди какие-то узоры.       Пинг вздохнул и накрыл ее шаловливую ручку своей ладонью — прекрасно знал, что ее пальцы сейчас поползут вниз по животу, пересчитывая мышцы, пока не доберутся до завязок штанов. Сохранять способность мыслить, когда под боком лежало упруго-мягкое женское тело, и так было сложно. А уж с настроившейся на ласки женщиной хотелось говорить о чем-нибудь в разы более приятном, чем Божественная Дева. Или то, или другое. Смешивать — можно мужской силы лишиться!       И все же… Как описать Жестокосердную? Как ночной кошмар, из которого не выбраться? Как каторжные колодки на руках приговоренного к смерти невиновного? — Если тебе под ее физическим обликом чудится фарфоровая маска — некогда красивая, а теперь разбитая и склеенная неумелой рукой, испачканная грязью и тленом, то так и есть. Безмолвно кричащие лица, рвущиеся из-под кожи и из-за глаз — и это правда. Струпья и нарывы, из которых сочится скверна? Тоже в точку.       Сяоли передернуло, и она прижалась к нему плотнее. — Могу только представить, какими же идиотами вам кажутся все эти принцы-царевичи, короли-королевичи. И люди в целом. — Меня больше впечатляет их количество.       Пинг просунул руку под ее ребра и пересадил кошку себе на живот. — Но я вынужден признать — у вас полно других достоинств! — Заявил он с той широкой улыбкой, которая говорила певичкам из дома госпожи Сян, что он настроен на нечто большее, чем слушать их пение. — Ну да? — Приподняла бровь Сяоли. — Пара нежных ручек, пара длинных ножек, пара сладких гру…       Пара с лишним десятков острых зубок впились ему в мочку уха.

****

      Ушел он как всегда, дождавшись, когда утомленная и довольная Сяоли уснет. Посидел пяток минут, рассматривая ее лицо — странная это вещь, сон, непонятная. Страшная. Несколько часов полной беззащитности и уязвимости. Но его отсутствие для людей невыносимо. Даже пытку такую изобрели для преступников.       …На главном крыльце домика министров — то ли уже, то ли все еще — сидели сонные ходатаи и просители. Завидев Пинга, они встрепенулись, но Канцлер обошел их по широкой дуге ко второму входу. «Ночь глубокая. Рабочий день кончился, господа с проблемами».       Один, особо наглый или особо отчаянный, даже получил дверью удар по лбу. Может теперь хвастаться всем знакомым, что лично пострадал от представителей власти и показывать свежий синяк.       Внутри же было тихо. Мышки-прислужники сидели у себя, наверняка, проигрывая друг другу жалованье за партией-другой маджонга. В общей гостиной горел неяркий свет. — Понг, Панг, вы здесь?       Министр финансов и министр тайн отсалютовали ему чарками. Между свитков со все еще неоконченным переводом «Звездного каталога Улугбека» на ханьский, расстроенным юэцинем и пиал с крайне нехитрой закуской красовалась крутобокая стеклянная посудина внушающего уважение размера. В посудине плескалась белесо-полупрозрачная жидкость. Плескалась активно, наводя на мысль, что в ней или уже завелась разумная жизнь, или вот-вот заведется. И захватит власть во всем мире. Если, конечно же, не будет немедленно изничтожена через употребление ее внутрь. Чем Понг и Панг в этот момент и занимались. — А мы тут вспоминаем, — произнес Панг, — кого за пять лет на плаху успели спровадить. — О! Индуса помните? В брильянтах с ног до головы, и золотых серьгах? — А киргизский хан, важный и надутый? — Бирманец! — Татарин! — То, что рукой подковы гнул? — уточнил Пинг и помрачнел, вспомнив Джехангира. «Столько огня, таланта, ловкости и силы, и все под саблю Пу-Тин-Пао». — Вы заново свадьбу с похоронами приготовили? — прервал их перечисления Пинг, лишь бы не думать о неприятном дальше. — Врать не буду, — усмехнулся Понг. — Ни черта не готовил, еще с предыдущего раза все стоит. Пангу побегать пришлось — это да. — Фонари белые, похоронные. Священники, церемонии…       Панг пустился в настолько зубодробительные своей подробностью детали, что Пинг не выдержал, вскинул руку, останавливая его. — Ладно-ладно! Я понял. — А еще мы побились об заклад, — добавил Понг, — что в этот раз будет — похороны или свадьба. — Надеюсь, ты не всю имперскую казну на кон поставил? — Обижаете, господин канцлер! На интерес спорили. Не хочешь присоединиться?       Пинг покачал головой и разлегся в оставленном для него месте на диване. Подумал, налил себе чарку, опустошил ее, поперхнулся и закашлялся. — ЧТО. ЭТО. ТАКОЕ?! — А, — махнул рукой Панг, — это Понг еще полмесяца назад по чертежам одного изобретателя аппарат собрал. Забористая штука выходит, да? — Самоубийцы, — вздохнул Пинг, наливая и выпивая вторую. — Ну, а как еще? При нашей-то работенке? Тоска ведь смертная.       Панг откинул голову назад и на миг просветлел лицом. — А хорошо-то как было у моей старушечки-ведьмы в Кью! Молоко, сметанка, мыши, птички. Кошечки! М-м-м! Валяешься пузом к верху на грядке с валерьяной… — Или ждешь в кустах рядом с монастырскими воротами, пока какой-нибудь послушник по моложе и по симпатичней выйдет. Лесная сень. «О, милый юноша, я потерялась, не проводите ли бедную девушку до дома?» — Понг даже прильнул и положил голову на плечо Пинга. — Романтика… — А потом его косточки всем монастырем найти не могут, — хмыкнул Пинг. — Я и говорю — романтика! — А тут… — …сиди, корпи… — …над горами ненужной писанины.       Выпили еще. И за здоровье старушки-ведьмы, и за настоятеля монастыря, и даже за ненужную писанину, чтоб ей провалиться в самое глубокое ущелье с пика Хан-Тенгри. Было спокойно, тихо. Неведомая жидкость прогоняла хмарь из мыслей даже злых духов. — А вот представьте, — вдруг сказал Панг, — этот степняк-оборванец побеждает. Свадьба… — О-о-о! Я б взбил перины! — Воодушевился Понг. — А я опочивальню фимиамом обкурил! — Угу, а я отвел бы новобрачных к ложу, держа красный светильник, — хмыкнул Пинг. — Ну, а потом бы мы в саду до зари эдак распевали, — хихикнул Понг, прокашлялся и пропел, — «Больше по счастью в Китае нет женщин, что отвергают земную любовь!» — «Лишь одна и была словно камень, но и ей покориться пришлось!» — подхватил Панг.       И оба уставились на Пинга. Пришлось, предварительно закатив глаза к потолку, продолжить: — «О, принцесса, тебе подвластны горы, реки, леса и поля…» — «Но в объятиях страстных супруга будешь ты нежной и кроткой всегда!» — Закончили они уже вместе.       На триединый хохот в двери опасливо заглянули разом пятеро мышек-слуг. Но, убедившись, что Три Превосходительства пусть и с ума сходят, но безвредно, также тихо скрылись. Подумаешь, нетрезвые первые лица государства, немилосердно фальшивя, распевают крамольные песни, за которые кого другого бы в колодки да на каторгу отправили! Во время визитов певичек, тут и по страннее вещи происходили. Меньше знаешь — меньше кошмаров снится. — Конец Поднебесной, — произнес Понг, выпивая еще одну чарку. — Я тут подсчитал что, если рождаемость такими темпами уменьшается, то через полвека способного работать народа в стране станет в два раза меньше, чем сейчас. Можешь представить, насколько у нас армия уменьшится? И никакая стена не спасет. — Так она и сейчас… — Панг вздохнул и не стал заканчивать мысль.       Пинг попробовал представить себе страну через полвека. Постаревшую и еще более безумную Жестокосердную. Ее подданных, работающих до последнего вздоха и умирающих от этого впредь и без того короткого срока. Не смог. Раньше этого какие-нибудь захватчики явятся. Монголы. Татары. Корейцы. Или маньчжуры. А сперва, половина провинций поотваливается в борьбе за независимость. Какое-то непривычное чувство шевельнулось в сердце. Вот так пашешь-пашешь, а все разваливается на глазах! Кажется, он начал понимать Вей-Юна. — Прощай, святое наследие тысячелетий… Что?       Он, наконец, заметил стоящего рядом слугу, очень терпеливо ждущего, когда на него обратят внимания. — Господин, светает. Половина часа Кролика миновала.       Пинг тяжело вздохнул. У министров вот-вот должен был начаться новый рабочий день.

****

      Лью сначала даже показалось, что они попали в какой-то другой мир, небесный, чистый, где гладкий блестящий мрамор был землей, густые ковры — травой, каменные колонны — деревьями, а высящийся над залом золотой трон, охраняемый драконами, — солнцем.       Казалось, Церемония Трех Загадок — это какой-то праздник. Хор детей пел, прославляя красоту принцессы, девушки, вчерашние окровавленные цветы, в мерцающих светлых одеяниях услаждали взгляды танцем, музыканты аккомпанировали им. Лью, увлеченная красотой и слаженностью представления, на один миг перевела взгляд на придворных и поразилась, сколько безразличных лиц среди них было. Глашатай поглаживал бородку и со скучающим видом смотрел куда-то в пол. Три демона, Лью все еще никак не могла поверить, что обычных людей могла укутывать такая черная, неприятная аура, о чем-то шептались — худой, похожий на лисицу прикрыл лицо веером и, кажется, что-то шептал на ухо полному, круглолицему, хохотнувшему в кулак. А третий, самый злобный, смотрел на танцовщиц так, словно красота их движений, веера в их руках и летящие одеяния давным-давно опостылели. С легкой досадой на чужую слепоту и глухоту девушка покачала головой. И ведь они стояли так близко, что можно было рассмотреть и расслышать все в малейших деталях!       Завороженная представлением Лью пропустила момент, когда на троне возник Сын Неба. И иллюзия райской обители, в которой нет места горю и бедам, разрушилась в миг. На огромном вычурном стуле сидел очень уставший и очень несчастный старик. Может быть, даже более несчастный, чем ее ослепленный изгнанный господин. Сколько бы не прославляли императора, сколько бы не желали ему десяти тысяч лет жизни — он умирал.       Лью взглянула на Тимура и погладила его по сжимающей посох руке. Ради него она молила Небо, чтобы беды миновали его сына и одарили победой. Пусть даже сама она потеряет последнюю капельку надежды.       А ее надежда, переодетая в подобающие ему богатые одеяния, казалась юным бесстрашным богом. Всесильным и незнающим преград. Сердце защемило от нежности.       Наконец, музыканты замолчали, хор детей с поклонами удалился, а танцовщицы присели у ног демонов. Каким ужасным контрастом смотрелись они — воплощенное зло в темных чиновничьих мундирах и юные цветущие девушки. — О, юноша прекрасный! Откажись от своего безрассудного намерения! Жестокой клятвой я связан, и мой скипетр кровью обагрен был не раз. Избавь меня от муки снова увидеть, как погибают молодые и храбрые!       Трижды Сын Неба так просил молодого господина отступиться, трижды прозвучало в ответ: — Великий Сын Неба, пусть начнется испытание! — Ты ищешь смерти, юноша, — печально заключил владыка. — Пусть же свершится твоя судьба!       Наверное, все это было частью церемонии. Влюбленным давали шанс отказаться и уйти. «Хотела бы я знать, хоть кто-нибудь одумался, спасся?»       Нет. Вся эта вычурная торжественность могла гордых властителей и их самонадеянных наследников только подтолкнуть дальше, к гибели.       Взглянув на выплывшую из-за резных дверей принцессу, Лью вздрогнула. Что за иллюзия, обман, колдовство? Это была не та женщина, что отдала приказ на казни. Она выглядела также, но под ее раскрашенным красивым лицом, парчовом платьем, расшитом драгоценными камнями и нефритовыми бусинами, короной-цветком, проступала иная, ужасающая личина — искаженная морда гадкой твари, питающейся смертью, наслаждающейся страданиями других, радостно их смакующей.       Девушка снова оглядела придворных, но никто ничего не замечал. Внешняя красота брала в плен всех, от простолюдинов до ее молодого господина.       Взгляд принцессы был полон высокомерного презрения. — В столице нашей, — она плавно обвела рукой тронный зал, — давным-давно раздался стон отчаянья и боли. Стон принцессы Лоу-Линь, моей прапрабабушки милой, жестокому владыке бросившей вызов с сердцем чистым и незнающим страха. Тот стон, через много поколений, не смолкая в моей душе звучит!       Голос самой принцессы звучал гипнотически, захватив внимание даже Лью. Неведомым образом перед глазами вставали картины прошлого. Так похожие, на то, что и ей пришлось пережить, когда узурпатор захватил их родину. — То время было грозно, ужасно! Татарский царь поднял на нас свои войска. Кровь проливалась повсеместно. Звон мечей стоял повсюду. И царство пало! Был трон разрушен!       Искренние гнев и ярость принцессы, как копье прошили насквозь сердце Лью. Принцесса больше не казалась ей чудовищем, будто какое-то ужасное заклятие с нее спало, явив истинный облик. — И Лоу-Линь была схвачена солдатом, похожим на тебя, пришелец! — Увенчанная множеством украшений рука принцессы обвиняюще указала на молодого господина. — Темной ночью печальной навеки ее голос чудесный умолк.       Принцесса приложила руку к груди, словно пыталась подавить ужас, пришедший из глубины веков. — Вы, принцы, со всего света идете сюда испытывать судьбу. И вам я мщу за смерть ее, за гибель, за бесчестье, за стон ее последний! Твоей, чужеземец, я никогда не стану — ужас перед мучителем и убийцей живет в моей душе и поныне!       На молодого господина снова страшными глазами смотрело чудовище, предвкушающее смерть, кровавую расправу над тем, кто не нес никакой вины перед несчастной Лоу-Линь. — Ты не добудешь здесь счастья. Загадок будет три, а смерть одна! — Нет! Пускай загадок три, но одна лишь жизнь!       Они сцепились взглядами, пытаясь перебороть друг друга. Ледяное чудовище и ее пылающий любовью господин. Лью прижалась к плечу Тимура. — Так слушай, чужеземец! Над миром, сном объятом, в небесах ночных парит призрак чудесный…       Загадки принцессы оказались, длинными, пространными и путанными, сбивающими с толку своим многословием. Но с первой господин справился легко, ни на миг не задумываясь. — Да, возродившись с ликованьем этот призрак влечет к тебе, принцесса! Это надежда!       Окружающие Сына Неба мудрецы с поклоном подтвердили, а люди в зале подхватили вслед за ними: — Надежда! Надежда! — Да, и надежда часто нас подводит! — Окинула презрительным взглядом своих подданных принцесса и впилась глазами в молодого господина. — Слушай же вторую! Может вспыхнуть огнем, но то не огонь…       С каждым ее словом молодой господин выглядел все растеряннее. Он закрыл глаза, думая. — Не сдавайся, чужеземец! — Неожиданно ободряющее обратился к нему Сын Неба.       А из толпы простолюдинов раздалось: «Не теряйся! Думай! Думай! Ради своей жизни!» — И ради любви! — умоляюще воскликнула Лью. «Ради любви, что горит в сердце и волнует кровь!»       Он застыл, глядя ей прямо в глаза, вдруг очнулся, словно прочитав ее мысли, и с улыбкой обернулся к принцессе: — Она пленяет сердце победой и любовью, это кровь!       И эхом ему откликнулось: «Кровь! Кровь!» — Угомоните эту чернь! — Рявкнула принцесса, сверкнув глазами. — Слушай же, последнюю загадку, чужеземец! Лед, что зажег твое сердце, но который пламенем сердца не растопишь. Он и свет, и сумрак. Захочешь царствовать — сделает слугою, слугою станешь — сделает царем!       Последние слова она почти прорычала, вытянулась, вскинула голову. Ее лицо напряглось, так сильно она сцепила зубы. Молодой господин опустил глаза, оглянулся, будто ища ответ в мраморных полах, резных колоннах, лицах людей. — Ты побледнел, чужеземец! Ну же, какой лед разжечь может огонь?       Принцесса подошла к нему — холодная улыбка на губах и ледяная ненависть во взгляде. Подождала какое-то, ужасающе короткое время, а потом беззвучно хмыкнула и, потеряв интерес, медленно направилась к выходу из тронного зала.       Лью смотрела на своего господина, физически чувствуя, как секунды бурным потоком исчезают в прошлом. «Прошу, заклинаю! Ответь! Ответь правильно!» — Ты моя! Моя навеки! Лед, разжегший во мне пламя, это ты, принцесса!       Принцесса резко обернулась, смертельно побледнев под слоями белил. Задохнулась, встряхнула головой. И тронный зал наполнился каким-то неописуемым шумом, оглушительным после напряженной тишины. Служанки принцессы почти одномоментно ахнули. Одна даже отпрянула дальше к ногам демона-министра, прижав тыльную сторону ладони ко рту. Сами демоны молча таращились на молодого господина, словно впервые видели. Придворные удивленно переглядывались. Простолюдины выкрикивали: «Слава победителю! Слава! Победа!»       Лью может быть через чур громко вздохнула и обняла Тимура. «Он победил! Он будет жить!»       К слезам счастья мешались слезы горечи, но ее господин, счастье и надежда, будет жить!       А он пошел к народу, протягивая руки всем, не разделяя на бедняков и благородных, счастливо улыбаясь, еще более прекрасный, чем обычно. Лью утерла слезы. Она видела, как его улыбка побеждает даже молчаливую неприязнь придворных, как они поддаются ей и отвечают на нее. Одни лишь служанки принцессы, стайкой ее окружившие и плачущие вместо нее, не приняли общей радости. Они и три демона. Самый страшный продолжал смотреть на господина с задумчивым безразличием. Двое других переглянулись, и у одного министра застыло какое-то самодовольное выражение лица, а глаза другого округлились от возмущения, а губы расстроенно изогнулись, сделав его похожим на распушившегося кота.       В этой атмосфере почти всеобщей радости раздался голос принцессы, злой и отчаянный: — Владыка, Сын Неба! Ты не бросишь свою дочь в руки чужестранца! — Такова была клятва, — ответил император. — Она священна. — Дочь! — Почти выкрикнула принцесса. — Дочь твоя священна, а не клятва! Я умру от позора, если ты сделаешь меня его рабыней!       Люди недовольно загомонили: «Он рисковал за тебя жизнью! Он победил! Ты его награда!» — Эта клятва священна, — повторил Сын Неба.       Принцесса в гневе отвернулась от отца, поднялась на ноги. Грудь под тяжелым платьем высоко вздымалась. — Никто! Никто мной владеть не будет! И тебе, чужеземец, придется взять меня силой! Униженную и ненавидящую тебя!       Молодой господин подошел к ней, с волнением на лице, состраданием в глазах, он почти протянул к ней руку, словно хотел нежно коснуться ее пальцев, но передумал. — Нет! Нет, гордая принцесса! Послушай, три загадки ты задала мне, позволь задать тебе только одну!       Принцесса застыла. Служанки у ее ног смотрели на молодого господина, кто с ненавистью, кто со страхом, кто с презрением, кто с надеждой, как зеркала отражая ее чувства. — Ты ведь совсем меня не знаешь, — мягко продолжил он, уговаривая ее как ребенка, — не знаешь даже имени. Если до утренней зари ты назовешь мое имя, то забирай с ним и мою голову.       В повисшей тишине сердце Лью громко забилось. И ей казалось, что все вокруг могут этот стук услышать.       Служанки снова послужили отражением окаменевшего лица принцессы. Неверие, радость, надежда, злоба. На лице последней можно было без труда прочитать возмущение.       Но принцесса, не отрывая ледяного взгляда от молодого господина, склонила голову в согласии.

****

— Ужасно, — простонала Мэйфен. — Кто только пустил это простонародье? Один только запах! А вид! А балаган, который они устроили! Какой стыд!       Втроем они сидели за столиком на зимней веранде. Подушки на резных креслах своими яркими цветами согревали ее больше камина. Предзакатное солнце запустило длинные пальцы-лучи в окна. Может быть, тоже хотело согреться. — «Не теряйся, чужеземец, будь смелее!» — передразнила чужие выкрики Цзиньхуа и скорчила мордашку по отвратительнее. — Принц этот безымянный потребовал, — мрачно ответила Сяоли. — Сказал, что раз посольства с ним нет, то пусть простой народ посмотрит его победу. — О, Небо! Канцлер с ума сошел, раз на это согласился? К слову, с чего они трое решили, что этот, — Цзиньхуа почти выплюнула следующее слово, — наглец действительно из благородных? — Тряпье иного оборванца чище будет, — согласилась Мэйфен. — Но манеры и, правда, есть.       Сяоли пожала плечами. Говорить, что Три Превосходительства просто ВИДЕЛИ сущность людей, было нельзя.       Она вспомнила, как ее плеча коснулись пальцы Пинга. Как она подняла голову, чтобы встретиться с ним взглядами. Малозаметную улыбку. — Манеры! — Раздраженно фыркнула Сяоли, вернувшись в настоящее. — Что за загадка дурацкая, скажите мне? Я уж подумала, он над Луноликой издевается! — А, по-моему, он и издевался! Ты эдакое великодушное снисхождение на его морде противной видела? — Морда как морда, даже симпатичная, — отозвалась Мэйфен. — Но на пике смотрелась бы лучше. — Фу! Образина! — Не сдалась Цзиньхуа. — Вот перс был красавчик! — Ну это да, это да. — А самаркандца помнишь? Мужчина в соку был! Высокий, статный. М-м-м… — Судя по тому, как он Канцлера глазами пожирал, он вообще по мальчикам. И сватался к Божественной Деве ради выгодного союза, не более.       Цзиньхуа хихикнула. — За Канцлера, ему, вон, с Жасминчиком пришлось бы подраться! И я бы на него в этой драке не поставила! А за принцессу — только загадки решить. Что, по-твоему, проще? — Сестры, — процедила Сяоли предупреждающе. — Ой, да ладно! Все же в курсе, как ты прямо в ручки ему в коридоре шлепнулась. — Да-да, в пустом коридоре, где никто это не видел, но почему-то все в курсе, — Сяоли уцепила Цзиньхуа за розовое ушко и потянула к себе. — Не скажешь мне, как такое возможно?       Мэйфен тихо рассмеялась, перегнулась через стол, спасая свой Цветочек из когтей возмездия, и невинно поинтересовалась: — Но ведь было? — Угу, — кивнула Сяоли с самым серьезным видом, заподозрить в котором обман было проще простого. — Бревном под ноги упала! — Зачем же так самокритично? Уверена, ты показала себя с самой зажигательной стороны! — Через меня еще и переступили. — Какая обходительность! Сногсшибательный мужчина, не поспоришь.       Вообще, она с Пингом действительно столкнулась — налетела невнимательной волной на еще менее внимательную скалу — во вроде бы пустом коридоре. Но знала об этом почему-то каждая собака во Дворце. Еще и додумывала подробности, насколько фантазии и испорченности хватало. В прочем, выражение ужаса на лице Канцлера, когда он действительно сделал через нее шаг, да так и застыл от неожиданности, было бесценным. Сяоли даже все повторила бы, хотя синяк на лбу от встречи с его плечом потом несколько дней приходилось замазывать пудрой.       Она поднялась, набрасывая шерстяной плащ на плечи. — Чай же сейчас будет? — Мне еще утренние приказы отдать надо. Вовремя не успела. — О, буквально на пустом месте слухи возникают, да? — Съязвила Цзиньхуа, потирая обиженное ухо.       В ответ Сяоли, открыла ключом секретер, продемонстрировала стопку документов, даже развернула один, чтобы печать принцессы была видна. — Ну, это знаем только мы, — заметила Мэйфен. — Ну, вот, хотя бы вы не добавляйте! — Ладно! Но чая-то дождись. Ромашковый, успокаивающий. После сегодняшней церемонии… — …пить надо что-то крепче чая, — возразила Сяоли, но обратно на место села.       Служанки принесли на подносе тоненькие чашечки-пиалы, заварник, кувшин воды и легкие печеньица в вазочке. Рассыпанные по подносу ромашки из теплиц, намекали, что чай действительно был цветочным. — Я бы на твоем месте опасалась Хуалинг, вот уж кто спит и видит самой Секретарем принцессы стать. Нам-то такая радость и задаром не нужна, а уж ценой твоей дурной головушки… — Именно поэтому, а не потому, что я и про вас двоих могу что-нибудь ляпнуть, сама не желая! — В том числе! — Наставительно подняла палец Мэйфен. — Нас трое осталось, всех остальных Жестокосердная заменила. И мне очень не хотелось бы не досчитаться в один прекрасный день Цветочка, тебя или себя. — Хуалинг тебе чем не угодила? — Прямо спросила Сяоли, прищурившись. — Пока — ничем. — Она слуг и евнухов подарками задаривает, — нажаловалась Цзиньхуа, кусая печенье, — вынюхивает что-то.       Сяоли нахмурилась. У Хуалинг, дочери обласканного Сыном Неба генерала, нашлось бы достаточно серебра, чтобы купить преданность очень многих. — Плохо, — признала она. — Поэтому надо аккуратнее быть, — с лица Мэйфен слетела безмятежность. — С неурочными визитами на мужскую половину — тем паче. — Приказы я все равно отдать должна. — Тогда хотя бы намекни своей зазнобе, чтобы взял ее папеньку за какое-нибудь нежное место пожестче. На всякий случай. «И тогда папу-генерала очень быстро найдут в своей спальне загрызенным дикими зверьми. Полумер мы не признаем, а на угрозы, мнимые и настоящие, сразу бьем когтями по горлу».       А ведь она видела, как выглядит человек убитый тигром. — Что думаете о загадке? Вернее… как ее решать? — Сяоли снова возмущенно фыркнула. — Назови мое имя! В жизни не поверю, что «Живая Богиня» позволит сделать из себя земную женщину. Не для этого обожествляет себя.       Ответом было молчание. Она оставила пустую пиалу и снова встала. — Мэйфен. Думай. Если она потребует совета, то в первую очередь с нас.