Проклятый гонг

      Развлечений у прислужниц принцессы было мало. Что за радость днями напролет играть в баньци и вэйци, краситься, наряды обсуждать, перемывать кости евнухам и старым наложницам Сына Неба? Еще меньше радости пытаться быть полезной — что-то готовить, шить или вышивать какие-то бессмысленные платочки или шали… Особенно, если знаешь, что толку от этого ни на десятую ляна? И ведь в последние несколько лет, их жизнь приобрела черты некоей свободы — Божественная Дева посылала с поручениями только их, не доверяя евнухам, и поэтому высочайшим повелением им было разрешено выходить за женскую половину дворца. Не из самого Цзыцзиньчэна, конечно. Но скука, Небо, какая же скука каждодневная!       Всех забот — ждать, когда принцессе что-то потребуется да исполнять приказанное как можно быстрее. Выполнил — жди дальше.       Вот и сегодня восемь придворных дам второго ранга устроили в садовом павильоне небольшой турнир по игре в вэйци. Но не просто так. Каждая из них на отдельном листочке записала, что проигравшие противницы должны будут сделать. Что-нибудь чрезвычайно глупое — выйти в сад и несколько минут изображать там течную, дурниной орущую кошку, на крышу павильона залезть и спеть частушку попохабнее, или пойти к старенькому подслеповатому евнуху Плешивому и рассказать, как мечтаешь побывать в его объятьях. Да мало ли изнывающие без внимания девицы каверз могут выдумать?        Сяоли сегодня везло необычайно. Две из трех доставшихся ей соперниц были повержены, осталась только последняя — самая младшая, шестнадцатилетняя Цзиньхуа. И пусть она только-только вошла в совершенную пору, но в вэйци играла лучше многих. Не хуже Сяоли, как минимум. Предстоявшая им битва смогла бы заинтересовать и Сунь-Цзы.        А потому, когда все «крепости» Сяоли были захвачены, наблюдательницы восхищенно зааплодировали и начали наперебой требовать, чтобы Цзиньхуа немедленно озвучила «условия капитуляции». И вот тут лица вытянулись у всех, не у одной Сяоли. — Ой, что ж мы тебе не сказали, что ограничиваться надо стенами гарема! На мужской половине могут и наказать. А если до Божественной Девы дойдет…        Цзиньхуа смутилась и виновато посмотрела на Сяоли. — Старшая сестра, нижайше прошу прощения! Давай я придумаю что-нибудь другое? Я, правда, не знала…        Сяоли все это время смотрела на доску с вэйци, ощущая, как ее разбирает злость. На себя в первую очередь, ведь точно знала и ясно видела, где ошиблась и где все под откос пошло. Она подняла глаза на Цзиньхуа и, улыбнувшись, решительно отвергла ее предложение. — Бой был честный, и проигравший должен выплатить дань. Вот только, что именно мне принести вам, сестры, в доказательство?        Мэйфэн, старшая и дольше всех служившая принцессе, вальяжно обмахиваясь веером с нефритовой ручкой, как-то криво усмехнулась. — Жасминчик, а побалуй нас поэзией Ланьлинского Насмешника! «Цветок сливы в золотой вазе» — знаешь? Давненько я его не перечитывала, да и остальным будет интересно…

****

       Из-за высоких книжных стеллажей, мало уступавшим высотой деревьям, из которых их сделали, раздалось тихое задавленное «ой».        Пинг поднял голову от особо унылого налогового отчета династии Юань. Вэй-Юн загорелся идеей сделать из него достойного преемника и со зверской жестокостью и неумолимостью впихивал в него «жизненно необходимые любому канцлеру знания». И в секцию запрещенной литературы они пришли именно потому, что в ней никого быть не должно было. Призраку предыдущего канцлера, естественно, было все равно, а вот Пингу с пустотой беседовать на глазах других не хотелось совершенно.       Вопреки всему этому, кто-то имел наглость шляться поблизости. Мешать и подслушивать.        В мыслях уже представив в деталях, что именно он с незадачливым шпионом будет делать, Пинг поднялся и пошел посмотреть, кто же такой глупый, храбрый или любопытный во Дворце выискался.        И испытал сложную как каллиграфически идеальное письмо гамму чувств.        На последней ступеньке приставной лесенки, вытянувшись струной так, что из-под расшитого цветами жасмина ханфу виднелись даже острые носочки туфелек на белой подошве, стояла девушка. Из-под тяжелого узла волос на макушке до перетянутой узким пояском талии обрушивался каскад темных волос. Но как она не тянулась, достать с самой верхней полки книгу все же не могла. Белые, чуть розовеющие пальчики едва-едва касались корешка книги, но ни схватить, ни зацепить его у них никак не выходило.        Видение, несомненно, более приятное для глаз, чем пропыленный библиотекарь, низкоранговый чиновник, а то и самый обыкновенный уборщик. Но от того еще более подозрительное.        Пинг впервые пожалел, что оставил в рабочем кабинете церемониальную дощечку-хубань, единственным неоспоримым достоинством которой был вес. Впрочем, недостатка в тяжелых предметах вокруг не было, и он, не глядя, вытащил с ближайшей полки том поувесистей, дождался, когда девушка спустится вниз, устав от бесплодности своих действий, и уронил его.        Бух получился громкий. Девушка не взвизгнула, не вскрикнула, но, дрогнув всем телом, обернулась так круто, что верхнее ханфу упало с плеча, и вздрогнула второй раз. Глаза, густо подведенные сурьмой и расширившиеся то ли от страха, то ли от неожиданности, казались выточенными из серо-зеленого тусклого нефрита. В первый миг она отпрянула назад, ударившись о книжные полки. В следующий, оправившись от шока — низко поклонилась, сложив руки перед собой. — Негодная служанка просит прощения! — Правда? И за что? «Какие вежливые шпионы-то пошли…»        И тут Пинг ее узнал. Именно она пряталась от него за веером на последней церемонии Трех Загадок. Пряталась, но нет-нет стреляла глазами в ответ, что для девушки было, в общем-то, проявлением непозволительной смелости. — Уж не за то ли, что проникла в библиотеку без сопровождения? Без разрешения? — Служанка пришла сюда по приказу своей госпожи, Лунной принцессы, — ответила девушка, опустив глаза в пол. — Хорошее вранье, — одобрил Пинг, подойдя к ней вплотную. — Стражникам и господину главному библиотекарю сгодится. Только это секция запрещенной литературы. Значит, тебе нужно разрешение на ее посещение. В письменном виде. Через мои руки прошедшее. А я такого никак не могу припомнить. «Что за несправедливость! Такой милый мотылек, а порхает где-то вдалеке».        Конечно, играть с бабочками и стрекозами было уместнее домашнему коту, а не дикому тигру. Но в чем, в общем-то, разница, если полосы на шкуре у обоих?       Да и разрешение у нее вполне могло быть. Указы принцессы он иногда подмахивал не читая — исполнять-то придется независимо о того, что он про них думал. — Приказ был безотлагательным, — девушка упрямо смотрела в пол, но на ее щеках выступил румянец, нетактично намекавший, что Пинг все-таки угадал. — Настолько, что тебе даже евнуха, чтобы самой по полкам не лазать, не выдали? — Как видите, господин.       Она определенно не хотела смотреть ему в лицо. — Как прелестно вы краснеете, барышня, — прошептал Пинг в полускрытое прядями волос ушко девушки.        Вообще, с принцессы могло статься именно так и послать сюда неизвестно чем провинившуюся девчонку. Оставался открытым вопрос — библиотекарь-то куда смотрел? Не походила она на прожженную кокетку, которая одним хлопаньем ресничек, могла горы убедить перейти на другое место. Да и старик-библиотекарь был уже сильно не в том возрасте, чтобы на девиц заглядываться. «В отличии от тебя, да? Лишь бы не работать!» — ядовито прошипел за его спиной Вей-Юн.        Пинг отвел взгляд и покусал губы. Если чему он и научился у Панга, так тому, что доверять женщинам нельзя принципиально. Никогда не угадаешь, кому они в действительности служат. К тому же любые непредусмотренные церемониалом и этикетом отношения с прислужницами принцессы были запрещены. Но «негодная служанка» и, правда, краснела самым привлекательным образом. «Панг, вон, на самое святое — наложниц императора — позарился. И ничего». — На твое счастье, здесь оказался я, — улыбнулся канцлер, забрался по лесенке и снял с полки книгу, — оно?        Девушка кивнула, от чего нефритовые сережки и шпильки мелодично зазвенели подвесками. — «Цветок сливы в золотой вазе», — прочитал название Пинг и раскрыл книгу ближе к началу.        И его любопытство было моментально наказано. Как-то не ожидал он наткнуться на стихотворные пассажи задорно описывающие… мужское достоинство. А чуть дальше — его вечную подругу. И тоже весьма игриво. — Как прелестно краснеет господин канцлер, — вдруг выдала эта мнимая скромница.        Пинг и сам чувствовал, что горячими у него стали не только щеки, но и кончики ушей. Проглотив комок в горле, он отдал книгу девушке. — Эротическая поэзия и госпожа Божественная Дева, что-то здесь не сходится, как на ваш взгляд, барышня? — Мудрые слуги не обсуждают приказы хозяина, — склонила голову к плечу служанка Луноликой. — Не поспоришь, — проворчал Пинг.        Он и сам хорошо знал, что бывает, если принцессе просто не вовремя вопрос задать. Или недостаточно быстро ответить. Или посмотреть как-то не так.        Они встретились взглядами. Девушка прижимала «Цзинь, Пин, Мэй» к груди, то ли как самый дорогой в ее жизни подарок, то ли как любимого ребенка. И, наконец-таки, прямо смотрела в глаза. — Служанка может идти? — Алеющие невысказанными обещаниями губы разошлись в легкой улыбке. — Как вас зовут, барышня? — Маленьким Жасмином негодную служанку именуют. — В следующий раз — в имперскую канцелярию загляни. Знаешь кого спросить. — Ах, как безмерно добр господин Великий Канцлер! — Я? Какую напраслину на меня в гареме возводят! — Возмутился Пинг, отводя взгляд. — Ступай.        Еще раз поклонившись на прощание, Сяоли дошла до противоположной стены, где нужно было повернуть к выходу, и, прежде чем окончательно скрыться из вида, обернулась. «Волосы черней воронова крыла, Изогнуты как месяц подведенные брови, Глаз миндалины блестящи, недвижны. Благоуханье источают губы-вишни, Прямой будто из нефрита точеный нос, Румянами покрыты ланиты», — вдруг пришла на ум цитата из той самой «Сливы…»        Кажется, «негодная служанка» улыбнулась, прежде чем скрыться за лесом книжных стеллажей.        Кажется, улыбался он сам.        Не смотря на одетые в золото и багрянец деревья, пахло весной. А за его спиной Вэй-Юн продолжал сокрушаться о ветреных и легкомысленных повесах и вредоносности их нахождения на высоких государственных постах.

****

       За окном садового павильона лил тяжелый настойчивый дождь. Так требовательно, что хотелось выйти навстречу, отдать себя ему на потеху и исчезнуть вместе с ним, как ни бывало.        Сяоли почти не слышала, как Мэйфэн зачитывает вслух действительно весьма и весьма вольные строки, описывающие удовольствия, которым придавались на страницах книги любовники. И хотя воображение и дорисовало образу главного героя тигриные глаза, твердые узкие губы и легкую горбинку, что ей было до выдуманного Ланьлинским Насмешником Симэня, когда где-то по дворцу ходил вполне реальный Канцлер? Не трогали ее ни искрометный слог, ни вино, ни шутливые здравицы «сестер» за принесенное развлечение.        Мысли Сяоли были заняты отблесками золота в чужих глазах и жаром дыхания на ее щеке. Она то и дело поднимала пальцы к лицу, словно могла снова почувствовать это мимолетное невесомое касание. Словно, могла сейчас чуть изменить прошлое, будто ненароком, будто случайно, подставить щеку поближе, украв поцелуй.        Как ее вообще ноги смогли унести обратно? Они, ослабевшие, должны были подломиться прямо там же. Как с губ могли слетать слова, когда само дыхание должно было исчезнуть? Как из груди не выпрыгнуло сердце, если оно ей больше не принадлежало… — Сестрица, что-то ты совсем не слушаешь? — Полюбопытствовала Мэйфэн, поглаживая по голове прильнувшую к ее плечу Цзиньхуа. — А? Я просто… переволновалась, я думаю, — ответила Сяоли, отведя взгляд.        Конечно же, она ничего не рассказала своим «сестрам». Принцесса требовала от своих служанок целомудрия, чистоты и неприступности. И любой, кого Божественная Дева заподозрила в обратном, пришлось бы близко познакомиться с изощренной на наказания госпожой Бо. Но госпожи Бо внезапно не стало. И, конечно, они все нарушали приказы в той или иной мере. Видит Небо — защищать непорочность прислужниц принцессы надо было не от придворных и стражников, а от шаловливых ручек Мэйфэн. Да и ничего Сяоли ужасающего не сделала сегодня, но… «В следующий раз — в имперскую канцелярию загляни», — промурлыкал как наяву низкий страстный голос, от которого снова по коже пробежали мурашки.        Ей просто хотелось оставить это своей маленькой тайной. Не делить ее ни с кем. Жизнь служанок была одинокой, не смотря на видимую дружность. И ей мечталось хоть как-то это рутинно-скучное, предсказуемое течение жизни разбавить. — О, неужели господин главный библиотекарь так поразил тебя своими сединами? — И давно выпавшими зубами, — в тон Мэйфэн ответила Сяоли. — Сразу видно — ласковый любовник!        Можно было поклясться — у канцлера зубы были не просто на месте, но еще и острыми как у хищного зверя. Сяоли даже попробовала кончиком языка собственные клыки, чтобы помочь воображению дорисовать все, что надо. «В следующий раз…»        Как будто ей хватит на это смелости! Как будто… «А ведь книгу нужно вернуть в библиотеку. И за разрешением, конечно же, придется зайти. Нельзя же нарушать правила», — подумалось Сяоли, и на ее губах появилась довольная улыбка человека, решившего делать глупости до победного конца.

****

      Рабочая неделя как всегда началась с дня Луны. А день Луны, как известно, день тяжелый.       Всю предыдущую неделю Пинг честно пытался найти хоть какие-нибудь признаки, что некое чудовище действительно выбрало Дворец местом охоты. Но как прикажете искать нечто не оставляющее следов, кроме полусъеденного трупа одной старухи? Дела тем временем накапливались и, к великому облегчению Вей-Юна, Пинг плюнул на бесплодное расследование и занялся своими прямыми обязанностями.       В данный момент он писал докладную на имя императора о состоянии дел в провинциях, выслушивая замечания Вей-Юна и внося предложенные им исправления. — А вот секретарь из тебя неплохой вышел бы, — отвесил «комплимент» призрак с абсолютно серьезным выражением лица и продолжил диктовать.       Пинг скрипнул зубами, покосился на Понга с Пангом и промолчал. И этого приглашения только и ждал министр финансов. Судя по недовольно поджатым губам, изрядно обиженный. — Экая ты все-таки язва, Пинг! — Не понял?       Вместо ответа Понг положил перед ним свиток, густо перечерканный явно более поздними комментариями, действительно крайне саркастичными по своей природе. — А, — потеряв интерес, отозвался Пинг. — Это не я. Это Вей-Юн. — Угу. Призрак, которого кроме тебя никто не видит и не слышит! Даже мы. А почерк здесь твой, потому что — что? — Потому, что он диктовал. Выскажи все, что о нем думаешь, прямо сейчас. Он тебя внимательно слушает. — Даже и не думал, — хмыкнул бывший канцлер. — Так… твоя родная Хэнань. В Хэнани у нас…       Но прежде, чем он успел продолжить, в кабинет заглянул секретарь. И снова с крайне неподобающим выражением лица. На этот раз его заметно обуревало замешательство. — Господин канцлер, придворная дама второго ранга, госпожа Чжоу, просит об аудиенции.       Пинг совершенно не мог припомнить никакой госпожи Чжоу, у которой могли бы быть к нему дела или назначена встреча. — Проведи в кабинет для приема, предложи чай. «Надеюсь, это не очередная просительница за мужа. Заняться мне больше не чем…»       После встречи с «нерадивой служанкой» дамочки, являвшиеся поправить свои дела древнейшим способом, почему-то вызывали у него только раздражение. Даже красивые. За прошлую неделю их пришло четверо. Со всеми четырьмя он снизошел до обещания подумать над их проблемами и выставил вон, не тратя время даже на светские беседы. Что, конечно же, с его стороны было чрезвычайно грубо. — Только бы раздеваться сразу не начала… — вполголоса пожелал канцлер, когда секретарь скрылся исполнять приказанное. — Ты уверен, что они ИМЕННО ради мужей приходят, а не по какой-то, — не отрываясь от доносов своих шпионов, полюбопытствовал Панг, — иной причине? — Это какой?       Панг и Понг переглянулись, и первый откровенно расхохотался, а второй возвел глаза к потолку. — Ох, младший брат… — простонал Панг, смахивая с глаз слезы. — Оставь, — обреченно вздохнул Понг, — когда-нибудь до него дойдет. Я надеюсь.       Вей-Юн неодобрительно покачал головой, но воздержался от высказываний, закрыв только глаза ладонью, что для призрака было совершенно бессмысленно.       Пинг только вздохнул.       Идти не хотелось, но и заставлять придворную даму долго ждать было неправильно с точки зрения этикета. Поэтому дописав несколько надиктованных Вей-Юном столбцов, выслушав еще пару скабрезных и в большей части само-ироничных шуток Панга, Пинг пошел на собственную пытку.       У входа он приостановился, рассматривая сидевшую спиной к нему просительницу сквозь полупрозрачную завесу. Худая, если не сказать тощая, мелкая. «Бедер нет. Груди, наверняка, тоже. Цыпленок заморенный голодом. Ну, волосы ничего», — уныло выдал ей характеристику Пинг и, собрав, в голосе всю строгость, на которую был способен, спросил: — Госпожа Чжоу?       Просительница встала и обернулась, а он резко забыл все, что хотел сказать. — Негодная служанка просит прощения, что отрывает господина канцлера от дел…

****

      Это полузабытое, полузаброшенное место в дворцовом саду было давно облюбовано, проверено и опробовано на сто раз Пангом. Дорожка к уединенному павильончику, практически беседке, давно заросла. А башмачки наложниц и служаночек, с которыми министр тайн тут встречался, ее заметнее если и сделали, то лишь чуть-чуть. И только в самом павильоне были следы человеческого присутствия — припрятанные в шкафу кувшин с вином, пяток маленьких подушек и пара покрывал.       Пинг порассматривал все это с минуту и бросил пару подушечек для гостьи на плетеное кресло, оставив остальное на своих местах. Надеяться на что-то целомудреннее пары поцелуев едва ли стоило. Если «негодная служанка» вообще рискнет принять его приглашение.       Конечно же, он лично тогда проводил Сяоли до библиотеки. Конечно же: «Да, господин главный библиотекарь, барышне можно взять «Записки у Изголовья» Сэй-Сёнагон. Ничего дурного в чтении исторических романов для молодых барышень нет и быть не может. Я даже лично пришел, чтобы у вас такого вопроса не возникало». Последнее он вслух не сказал, но старик-библиотекарь недаром свой рис ел последние сорок лет, по взгляду все понял правильно. Негодная служанка даже потом соизволила объяснить, каким ветром ее на самом деле в первый раз занесло в библиотеку. Узнав о забавах принцессиных служанок, он, естественно, пригласил Сяоли сыграть пару партий в вэйци в приятной обстановке. В жизни не играл, но повод, в конце-концов, не хуже любого другого. «Хорошо хоть Вей-Юн не увязался. А то и здесь советами бы замучил».       Он налил в чарку немного персиковой настойки, задаваясь вопросом — с чего он, собственно говоря, нервничает? Причин для этого не было, и быть не могло. В самом печальном случае, он просто останется любоваться закатом в одиночестве. В лучшем же… он постарался не думать. И так приходилось бороться с желанием прислониться к дверному косяку и высматривать — не показался ли среди деревьев тоненький силуэт с грозовой тучей волос? И это чувство было для него совершенно незнакомым. В памяти тигра был лишь инстинкт. По запаху, по ни с чем не сравнимому зову, искать самку. Но беспокойное ожидание тигриным инстинктам было неведомо. А злой дух пребывал в отрицании и отторжении происходившего. Две бОльшие части его сознания максимально отдалились друг от друга, бросив едва зародившееся понимание человеческих отношений на произвол неизвестности.       Пинг пересел спиной к дверям, чтобы не поддаваться искушению, но закрыл глаза и вслушался в звуки сада, словно сам себя пытался перехитрить. Острые тигриные слух и нюх услужливо дорисовывали все, что глаза видеть не могли.       Вот, по заросшей каменной дорожке стали раздаваться шуршание первых упавших листьев и легкие ритмичные удары узких ступней в мягких туфельках. Быстро приближающиеся. Почти бег. А вот, к естественным запахам сада и леса прибавились новые. Пинг вдохнул их и почувствовал, что теряет последние капли самообладания. Под цветочно-травяными то ли духами, то ли зельями, которыми Сяоли душила волосы, пряталось благоухание молодой кожи. А под ним — едва уловимый чисто женский аромат. Еле заметный, не такой тяжеловесный, как у его случайных любовниц или певичек из весеннего домика госпожи Сян, но дурманящий намного сильнее.       Из звериной памяти вылезло воспоминание — он также учуял запах. Еще не понимая, что он значит, он совершенно не мог воспротивиться и не пойти по следу. Запах вывел его к заснеженной полянке. Совсем молодая, золотисто-рыжая с нежными серо-зелеными глазами тигрица, зашедшая на его небольшой клочок леса, испуганно прижалась к земле, когда он продрался к ней сквозь сизый от снега кустарник. И подошла далеко не сразу, то ли опасаясь когтей и зубов более сильного и крупного самца, то ли пытаясь понять — не сам ли Си Фан Бай Ху, Белый Тигр Запада, спустился с небес, позабавиться с полосатыми простолюдинками.       Вот кого ему сейчас напоминала Сяоли со столь же расширенными глазами, в которых мешались страх и любопытство.       Пинг протянул ей руку — помочь подняться по ступенькам и заодно напомнить своей воющей от желания звериной части, что у людей принято сначала ухаживать, а не набрасываться через пару секунд. — Я не думал, что ты придешь.       Холодные пальчики легли в его ладонь, послав одним прикосновением острую волну жара через каждую клетку его тела. — Не думали? Конечно, господин канцлер только о благе народном и должен помышлять, — хитро улыбнулась Сяоли.       Осмелев, его первая подруга то игриво толкала его в бок, спрятав когти, то нежно терлась изящной мордочкой о его щеки, то вновь отпихивала, то снова льнула. — Вот поэтому тебя и зовут негодной служанкой? Доиграешься. — Чиновники горазды много обещать, но когда доходит до дела…       Они охотились, играли в прятки и догонялки, причем Пинг-тигр беззастенчиво пользовался тем, что сливался со снегом, подкарауливая свою лишенную такого преимущества подругу и неожиданно возникая из-за кустов и сугробов. — Так обещанного три года жду…       И еще, естественно, они любили друг друга. Распугивая рыком округу, как и положено тиграм.       Договорить он не успел, Сяоли, притянув его за ворот ханфу, сама его поцеловала. Пылко, неумело. Выбивая из головы все посторонние мысли этой смесью неопытности и отчаянной смелости.       Руки с трудом удерживались, чтобы не тянуть за прохладно-гладкую ткань ее платья. Не давать им слишком много воли получалось плохо. Невесомо-хрупкое тело, будто нарочно, прижималось все сильнее, провоцируя подхватить Сяоли на руки. Чтобы добыча не вырвалась, передумав в последний момент.       Что-то глухо и тяжело ударилось о стену павильона раз, другой. Затихло. А потом просто проломило стену насквозь, подняв облако пыли, щепок и обрывков ткани.       На них смотрело нечто напоминающее человека, с длинными мосластыми конечностями, оканчивавшимися окаменевшими кривыми когтями, посиневшей, темной кожей и редкими серо-грязными клоками волос на голове. Хуже всего были зубы, длиннющие, торчащие наружу и ходившие ходуном. Глаза, глубоко запавшие так, что под кожей явственно проступал череп, мерцали гнилостно-зеленым светом. Запахи только что раскопанной земли, разложения и еще чего-то совсем отвратительного, смрадного, безжалостно атаковали обоняние.       Сяоли взвизгнула.       Чудовище неестественно вывернуло шею на этот звук и немигающе уставилось на девушку своими запавшими гнилушкам. Торчащий кадык дернулся.       Пинг все-таки успел сгрести Сяоли в объятья и убраться с пути. Промахнувшийся живой мертвец проехался на животе до противоположной стены, сшибая мебель. Ударившийся плечом о стену Пинг зажмурился на миг — так резко из легких выбило воздух. Но оказаться распоротыми этими жутковатыми когтями было бы еще хуже. — Голодно. Девку отдай, Хозяин, — невнятно пробурчало чудище, с трудом поднимаясь на ноги. — Ч… что?!       Неизвестно, что было более странным, что оно могло разговаривать, что называло Пинга хозяином, или что имело наглость требовать. — Отдай! Найдешь другую. Сладкая. Вкусная. Сыт буду долго этой. Отравился я старухой. — О чем ты, чудище?       Пинг закрыл девушку собой. Что-то подсказывало, что это ничем не поможет. Мертвеца, также как и его, сводил с ума один ее запах. Тварь дергала носом и пыталась высмотреть Сяоли за Пингом. — Отравился я. Старухой меня накормили другие и ты, Хозяин. — Старухой? Что… — и до Пинга дошло. — Так это ты сожрал госпожу Бо! — Я ни слова не понимаю, — простонала за его спиной Сяоли, — оно словно навыворот говорит!       Мертвец жадно посмотрел на нее и втянул слюну. Каждая мышца под неприятной даже на вид кожей напряглась. От еще одного броска его, похоже, удерживала только преграда в лице Пинга. Чудовище, опасное и жалкое одновременно, металось взглядом между ними и топталось на месте, раздираемое голодом и страхом. — Вкусная! Отдай! Отдай! Отдай, — снова заныло оно. — Отдай, ну! — Прочь пошел, — процедил Пинг и на всякий случай перехватил запястье Сяоли покрепче.       Не надо быть Понгом, чтобы предсказать, что у нее вот-вот сдадут нервы. Не хватало еще с этим чудищем в догонялки по лесу играть, с ней в виде главного приза.       Мертвецу все это пришлось не по нраву. Когти зашкрябали по полу, ходящие ходуном зубы ощерились. Пингу едва хватило времени, чтобы снова отпрыгнуть в сторону, утаскивая Сяоли за собой. Он в неизвестно который раз проклял доставшуюся ему оболочку, тяжелую, строптивую и не настолько быструю, каким было звериное тело в памяти тигра. А главное, считающую категорически правильным испытывать боль, когда она ударялась обо что-то, например, пол. Стараясь не смотреть в круглые от ужаса глаза Сяоли, и не дожидаясь, пока гурман от мира нежити придет в себя, Пинг рывком вскочил и поволок девушку за собой, к Дворцу. Через пару секунд она все-таки собралась с силами и прекратила висеть на нем едва живым от ужаса грузом. Но, судя по треску веток, мертвяк их догонял. И быстро.       Все приходившие в голову варианты, что делать, были равноценно плохими. — Беги за стражей. И не оборачивайся! — А… — ЖИВО!       Сяоли всхлипнула, но послушалась. Остановившийся Пинг вслушался, с какой стороны раздается треск и тяжелые удары когтей по дереву. Вонью разложения тянуло отовсюду, сбивая с толку и запутывая. «Проклятье, да где оно?!»       В золоте листвы мелькнула сизо-серая тень. Пинг выдернул из прически шпильку. Золото — мягкое и хрупкое, и мертвецам не опасно, но все лучше, чем ничего. Он вдруг понял, что правый рукав разодран почти до плеча, пальцы дрожат от слабости, а по руке медленно струится кровь. Его собственная. И вспомнил слова Пу-Тин-Пао, что подобные твари для них не менее опасны, чем для людей. А он даже не мог обратиться к магии — слишком много слоев ткани его укутывало от кончиков пальцев до подбородка.       Можно было не пробовать, но Пинг все-таки попытался нащупать легкое дуновение ветра, подчинить его, разогнать, обрушить на голову врага ураганом…       Каким-то чудом ему удалось перехватить нацеленную в горло когтистую лапу. Откуда-то сверху упавший на него мертвяк, сбил его с ног, навалился неожиданно большим для истощенного тела весом, прижав к земле в извращенной пародии на объятья любовников. Вторая лапа молниеносно ударила. Не успей Пинг дернуться назад — снесла бы полчерепа. А так отделался лишь кровавящей полосой на скуле.       Он инстинктивно, бездумно закрылся свободной рукой от второго удара и… взвыл.       Вцепившиеся в запястье зубы были острыми, а слюна — чистой кислотой, медленно разливавшейся по его венам огненным потоком. Вырвать руку из мертвой хватки было можно, разве только оставив в зубах половину.       Не прекращая все сильнее сжимать челюсти, чудовище схватило Пинга за воротник ханфу и с силой дернуло. Шелк, который разорвать человеческими руками было практически невозможно, грязные, загнутые как сабли, когти легко превратили в лохмотья. А гнилушки мертвяка вцепились в живую плоть, выискивая место для следующего укуса.       Пинг застыл под этим животным взглядом и почти прекратил сопротивляться. Этого хватило, чтобы мертвец смог-таки оторвать шматок мышц. И жадно и радостно зачавкал, запрокинув голову как победитель.       От запястья распространялась такая боль, что никакого крика не хватило бы ее выплеснуть. Как жалкая, слабая человеческая плоть могла одновременно вмещать такую агонию и не иметь возможности от нее избавиться, это было для злого духа непостижимо. Все прежнее, даже те мгновения смертности, что Лоу-Линь заставила их испытать, меркли в сравнении. Разум, не вынося боли и не желая принимать в себя осознание конечности физического существования, отключался. Все расплывалось, оглушалось, становилось нечетким. Неважным. Пинг терял сознание, надеясь только на то, что не успеет понять и почувствовать, как его начнут пожирать по-настоящему.       И вдруг, как будто вольный ветер запоздало откликнулся на призыв, чудище сдуло в сторону. — ЯД! ЯД! Нечестно! — орало оно и билось в спазмах, пока из его пасти не стали изрыгаться желчь с кровью.       Последних крох сознания Пингу хватило, чтобы целой рукой найти в траве уроненную шпильку, и загнать ее под челюсть чудовища. Кровь, черная, тягучая как старый гной потекла на руки.       Удар, от которого человек умер бы почти сразу, для мертвеца был не страшнее комариного укуса. Но Пингу было уже все равно. Весь окружающий мир унесся куда-то вверх, оставив только пустоту и тьму.