Проклятый гонг

      Лью не нравился этот город с его вычурно-помпезной архитектурой, его улыбчиво-лживыми, таящими за пазухой нож горожанами, стражниками от которых хаоса было больше, чем порядка, запахами разложение и гниения, прикрытыми ароматами благовоний, даже мостовыми, норовящими в самый неудачный момент подсунуть под ногу рытвину. Она с радостью бы закрыла глаза на скрывающееся под маской красоты уродство, если бы могла. Оно подавляло, заставляло думать, что все в жизни такой же обман. Даже самое святое, самое потаенное, в чем Лью и себе боялась сознаваться до конца.       Из лабиринта мелких улочек, где выгнутые кровли домов соприкасались почти закрывали небо, она, наконец, вывела своего господина на торговую площадь. Пары лян серебра, что ей удалось заработать и выпросить, должно было хватить на еду — ужин на сегодня, а что останется — на дорогу. Сердце девушки защемило от жалости — ее господин за время их скитаний по чужим странам исхудал, поседел и превратился в старика. Только гордая осанка, несломимая прямая спина и разворот широких плеч выдавали некогда великого правителя и могучего воина. Лью искренне любила и почитала его, как дочь могла бы почитать и любить родного отца. Ослепленный царь Тимур и стал ей отцом, во всем кроме имени. Она никогда не забывала, что он — ее владыка и хозяин, но когда его огрубевшая рука находила ее щеку и нежно гладила, а басовитый голос ласково звал «голубкой», «девочкой» или «дочкой»… Возможно, и родной, неизвестный ей, отец не смог бы так ее приласкать. Несмотря на все тяготы жизни бродяг без родины и домашнего очага это давало ей силы и надежду. Лью заботилась о нем как могла. Когда-то, казалось, в другой жизни, во дворце Тимура она развлекала царскую семью и их гостей пением. Но теперь ей приходилось соглашаться на любую самую черную работу, если это приносило немного медяков или кров и приют на пару дней. А пела она только для него, чтобы хоть на пару минут вернуть его в более счастливые дни.       На площади несмотря на поздний час было столь людно, что девушка покрепче взяла своего господина за локоть и пошла еще медленнее, боясь быть разлученной с ним. Как-то он с мрачным смирением перед своей судьбой предложил обвязать его вокруг тела веревкой, а свободный конец чтобы она привязала к своей руке, мол, так их сложнее будет разделить. Но Лью, содрогаясь от жалости и боли за него, умолила этого не делать. Сейчас она почти сожалела об этом, найдя в его предложении пусть и жестокую, но мудрость.       Через толпу, окруженный расталкивающими людей стражниками, прошел спесивый ханьский чиновник и остановился перед медным гонгом, сжимаемым каменными статуями львов. Один из стражников подал ему жезл, и по площади раскатился металлический гул, призывая каждого замереть и повернуть голову на звук.       Чиновник окинул людей суровым взглядом, вскинул руки к Небу и громко провозгласил: — Горожане Северной Столицы, внемлите воле Сына Неба!       Лью инстинктивно напряглась и сделала шажок ближе к Тимуру. Ничего хорошего сейчас не могло прозвучать, откуда-то она это знала. — Закон гласит: тот высокородный отпрыск, кто посватается к наследнице престола, Божественной и Непорочной Деве, и ответит правильно на три загадки, что она задаст, получит в награду ее руку и престол Срединной Империи. Ошибившийся поплатиться за свое высокомерие головой.       Один из мужиков-землепашцев, стоявших неподалеку от Лью и Тимура, смачно плюнул на мостовую и пробурчал: — Чего бы новое сказал. Уж восемь лет дуракам головы рубят, и каждый раз…       На него кто-то цыкнул, а чиновник тем временем продолжал: — От персидского шех-заде отвернулась удача, и сегодня с восходом Луны он отправится в руки палача!       Лью вздрогнула, пожалев неизвестного ей юношу. А смысл сказанного мужчиной вдруг предстал перед ней во всем своем кровавом ужасе. Перс был далеко не первым. И, наверное, будет не последним. «Наш молодой господин пропал пять лет назад в странствиях, о, Небо, сохрани! Только не это!»       Ужасное предположение! Она постаралась выгнать его прочь из мыслей. Нельзя, нельзя позволить себе поверить в это!       Толпа вокруг пришла в какое-то неистовое смятение, забурлила перегретым чайником на очаге. Людское марево превратилось в оранжевом свете фонарей в многоглавое и многорукое чудовище, желавшее ужасной потехи.       Поднялся страшный шум, раздавалсь выкрики — мужские и женские — грубые, жестокие и одобрительные, требовавшие крови и смерти. Кто-то с издевкой проорал: «Подходите, любовнички, работенки палачам задайте!» В ответ ему послышался смех. «Не в добрый же час мы сюда пришли,» — промелькнула в голове Лью мысль, и девушка потянула Тимура за собой, подальше от охватившего людей безумия.       В опасной близи перед ней мелькнуло чье-то перекошенное неестественной радостью лицо с черной кляксой-иероглифом под глазом. Ей и раньше встречались люди с такими татуировками, самые разные от молодых до старых, даже дети, но не разумея ханьской письменности, она думала, что так метили рабов или преступников, и жалела их. Но сейчас ей подумалось, что смысл мог быть каким-то иным. Разве стал бы помеченный на всю жизнь преступник или раб с такой радостью выкрикивать имя принцессы?       Какой-то сорванец, почти уже юноша, отпихнул ее с пути, сбив с ног. А толпа подхватила и унесла еще дальше от Тимура, едва не затоптав. Поднявшись на ноги девушка, поспешила к своему господину, не чувствуя боли от завладевшего ей ужаса. Царь Тимур пытался встать, его посох затерялся где-то, и он с осторожностью шарил руками вокруг себя, пытаясь его найти. Подбежав, Лью обняла его, забывши обо всем, по щекам катились слезы радости и боли. Она попыталась поднять своего господина с мостовой, но ее истощенному маленькому телу эта задача была не по силам.       Люди вокруг продолжали бушевать, а стража даже и не пыталась их больше усмирить. И сколько не просила Лью помочь им, на них не обращали внимания.       Тимур вдруг обнял ее, закрыв руками, прижал головой к своей груди и только гладил по волосам и шептал: «Не плачь, Лью, все уляжется. Не плачь». И Лью ему верила, что скоро все окончится, они уйдут из этого злого города и позабудут о нем.       Гомон толпы прорезал знакомый голос: — Отец! Отец мой, ты ли?       Она узнала бы его в любом шуме, но поверить глазам не могла. Неужели безжалостная судьба отложила, наконец, свою плеть и подарила им надежду? Неужели молодой господин, действительно как по велению Неба, возник из беснующейся толпы, упал на колени в грязь перед Тимуром, целовал его руки, возносил Богу благодарность за встречу? В нежданной радости Лью онемела и только прижимала руку к груди, боясь, что сердце выскочит, улетит к небесам.       Но это была правда. Высокий, стройный молодой мужчина со струящимися по спине волной черными волосами, возвышенным и тонким ликом, светящимися умом и благородством глазами, ее надежда и путеводная звезда был снова с ними! В потрепанном кафтане с чужого плеча, с царапиной на щеке, но все такой же прекрасный, каким она его помнила во дворце.       Она так сосредоточила внимание на нем, высматривая отметины перенесенных в скитаниях тягот и радуясь, что не могла их найти, что голос Тимура не сразу до нее достиг. — …услышал голос чудесный — пойдемте, господин, я буду вашими глазами, я разделю ваше изгнание. То была Лью. — Благослови Небо тебя и твою доброту!       Глаза, прекрасные глаза ее молодого господина обратились к ней, и Лью смогла только поклониться в землю. И еще одно невероятное чудо произошло — молодой господин протянул к ней руки и поднял с мостовой, помог подняться Тимуру. Обнял обоих за плечи, оберегая, и увел в сторону от толпы.       А Тимур степенно рассказывал сыну, как они скитались, что успели пережить, а она никак не могла на него насмотреться. На единственную причину продолжать жить, верить и надеяться. — Кто ты, Лью? — голос молодого господина был полон благодарности и сострадания. — Никто, — смутилась девушка. — Всего лишь рабыня, господин.       Ее ответ ошеломил его и смутил. — Почему же ты разделила с отцом столько страданий? — спросил он мягко.       Слова стрелами вылетели вперед мыслей. — Потому, что во дворце вы мне когда-то улыбнулись.       Молодой господин с удивлением смотрел на нее, а Лью эти слова казались самыми естественными, единственными правильными.       Шум с площади отвлек их внимание. Руки огромной каменной статуи Пань-Гу пришли в движение, опустились вниз, образовав ступени, ведущие к помосту, расположенному на его коленях. — Палача! Палача! Зовите Пу-Тин-Пао!       И, словно откликнувшись на этот призыв, на помост взошла женщина, похожая на хищную птицу. Неопределимого возраста, нагая, несмотря на зимний мороз, в одной лишь черной накидке и серебряной короне, похожей одноременно на лик Луны и жирного паука. Как пушинку в руке она держала не топор, которым о всех странах палачи отрубали головы, даже не китайский прямой цзянь — персидский ятаган. Ее помощники в одних лишь набедренных повязках, безликие, неуловимо одинаковые, застыли в коленопреклоненных позах у подножия помоста.       У Лью пробежали мурашки по коже от их вида. Ей показалось, что не смертная женщина стояла там, на возвышении, а сама смерть. — Луна взошла! Луна взошла! — раздавались из толпы стоны, словно люди, наконец, растратили все силы.       Лунный свет залил площадь, затопив собой оранжевые огоньки фонарей.       А спустя пару минут показалась неспешно-торжественная процессия. Солдаты, в прочем, теперь никого не разгоняющие потому, что люди сами уступали дорогу. Пожилые женщины в вычурных многослойных ало-черных нарядах, вышитых золотыми нитями, с тяжелыми золотыми украшениями с рубинами на пальцах и в ушах. Троица мужчин, одетых куда как страннее — голые по грудь, сверкающие обнаженными плечами ярче чем богатством одеяний, мало чем уступающих платьям старух. Эти, казалось, даже не шли — плыли на воздуху, и длинные подолы шлейфом ползли за ними по земле. Не нашлось бы такого озорника, кто пожелал бы на них наступить — длинные позолоченные копья с алыми султанами троица вряд ли носила для красоты. Завершали процессию слуги и солдаты. А в самой ее середине, резко выделяясь на фоне мрачных ханьцев, высоко подняв голову, шел прекрасный юноша в зеленом персидском халате и тюрбане с пером. Лицо его не было печально, он шел будто и не осознавая, что идет на собственную казнь, такая задумчиво-безмятежная улыбка была на его устах. Словно он знал, что уходит в лучший мир, познав все счастье этого.       Это даже мимо обезумевшей до этого толпы не прошло мимо. — Как он красив! И как радостно идет на смерть!       Как мало потребовалось людям, чтобы возгласы «Крови! Смерти!» сменились на «Пощады! Милосердия! Услышь, принцесса»!       Ее молодой господин отошел от них, подхваченный движением процессии. Потрясенный он повторил: — Как он красив, как благороден!       Достигнув помоста на коленях Пань-Гу, процессия разделилась. Слуги и солдаты выстроились у подножия. Старухи, взяв юношу под руки, возвели его наверх, и принялись снимать с него верхнюю одежду, со всем возможным к казнимому уважением, после чего отступили вглубь, исчезнув из вида. Юноша опустился на колени перед плахой, все такой же спокойный, без сомнений и тревог ожидающий своей участи, хотя женщина-смерть уже положила плашмя ятаган на его плечо. Троица мужчин поднялась по ступеням. Двое застыли по сторонам, будто перекрывая все пути отступления. Третий присоединился к женщине-смерти, и острие копья уперлось в шею перса с другой стороны. — Пощады, принцесса! — раздавались все чаще мольбы. — Милости! Пощади его, принцесса! «Чего они ждут? Зачем затягивают его мучения? К чему эти церемонии, если его судьба уже решена? Отпустите его!.. или не мучайте,» — Лью вспомнила свой ранний страх, что такая же участь могла ожидать и ее господина, и зажмурилась. — Жестокосердная! Увидел бы тебя — проклял! — донеслись до нее яростные слова молодого господина, заставив вновь открыть глаза. — Милости, — продолжали взывать ханьцы.       На голове Пань-Гу из темноты ночи возникли девять стройных женских фигур. Одна со скрытым полупрозрачной вуалью лицом, почти светящаяся в своем льдисто-белом платье, расшитом жемчугом и серебром, с короной-цветком на голове. Ее длинные, черные темнее ночи волосы почти достигали щиколоток. Восемь других девушек напоминали бутоны жасмина. Окровавленные бутоны жасмина, настолько буро-красная вышивка на их одеждах была похожа на потеки крови. Безжалостная Богиня и восемь ее жриц. Луноликая, Подобная Нефриту, Непорочная Божественная Дева. Принцесса. Та, ради которой смертные мужчины готовы были распрощаться с жизнью.       Мольбы зазвучали еще громче и обреченнее. А молодой перс задрал голову, в надежде увидеть ее в последний раз. — Краса неземная, божественное чудо…       Лью узнала бы этот голос в любом шуме. И едва сдержала вскрик.

****

      Его охватило чувство зависти к счастливцу-персу. Через несколько минут сабля палача прекратит его страдание, покончит с нестерпимым желанием — смотреть на нее, ловить каждый жест, каждый поворот головы… Просто знать, что она существует на свете, было пыткой. Перс утонет в темноте неведения, незнания, неосознавания, навсегда отрезанный от жестокости жизни, в которой была принцесса Срединного государства. Татарский царевич закрыл глаза и отвернулся, надеясь что образ померкнет, выцветет как забытая на солнце ткань. Он сожалел, что вообще пришел в этот город, что не родился на свет слепым, что не был ослеплен милосердной рукой врага, или не был столь же милосердно убит до того, как ее встретил. Собственные мысли до этого мига теперь казались ему бесконечно глупыми. Захватить трон, чтобы вернуть отцовское царство и поквитаться с узурпатором? Какая в сущности мелочь перед тем, что сама его жизнь прекращала быть жизнью, если в ней никогда не будет ее? Если она о его существовании никогда не узнает?       Он почти ненавидел принцессу в этот момент. Как смела она носить лицо, которого даже богини оказались бы недостойны?       Он не замечал, что и перс уже распростился с головой, что площадь успела опустеть. Не услышал его последнего крика — ее имени. Не обращал внимания, что смотрел на пустое место, словно Луноликая и Непорочная все еще оставалась стоять на вершине уродливой статуи ханьского Первопредка. Не чувствовал, как Лью тянет ее за руку, о чем-то просит жалобно. Не внимал увещеваниям отца. Он сделал шаг к гонгу, зеленеющему от света Луны, взятого в в плен статуями львов. «Кто три раза в гонг пробьет, тот увидит как взойдет, белолика словно мрамор, холодна как сабли сталь…» — Счастье только лишь с ней, — словно в свое оправдание произнес он.       Бережно отцепил от себя тоненькие ручки рабыни, уже на коленях молящей уйти с ними из этого проклятого города, и уверенно пошел к бронзовому гонгу. Львиные статуи, удерживающие в зубах цепи от гонга, казалось, следили за каждым его шагом своими выпученными глазами. Луна отбрасывала такие густые тени, словно пыталась этими длинными полосами тьмы наставить ему барьеров. Единственное, чего этим добилось ночное светило — придало ему уверенности. Он столько прошел и столько испытал, что ничто человеческое и земное его не смогло бы остановить.       Три тени резко ожили, взметнулись вверх, приняли человеческую форму, заставив его оторопеть на миг. — Стоять! Куда? Ни с места! — в едином возгласе раздались три голоса.       Три несомненно человеческие фигуры, но со звериными головами, перегородили путь к заветному гонгу, руке принцессы и будущей империи. Копья в руках троицы были весомым подтверждением всей серьезности их намерений. Впрочем, остановиться заставляли не только они.       Самый низкий и запаршивленный бедняк не позволил бы себе выйти на улицу полуголым, покрыв спину пусть дырявой и драной, латаной-перелатаной, но рубахой. А благородный и богатый человек носил тем больше одеяний, чем богаче был. Нагота — для рабов и потусторонних сил. А троица бесстыдно сверкала в лунном свете голыми плечами. Тем более неуместными, что при явной принадлежности к мужскому полу, выряжены они были в нечто, сильнее всего напоминающее наряды иных ханьских девушек, в которых столь же оголенные плечи и грудь все же прикрывались газовыми, полупрозрачными шалями и накидками. И эта двойственность — мужчины, но в женском платье, люди, но со звериными лицами — убеждала царевича в одном.       Это были злые духи.       Наслушался он за время скитаний легенд — о беспощадных тиграх-людоедах, лисицах, насылающих болезни, и кошках с двумя хвостами, вечных спутниках колдунов и ведьм. И именно Тигр, Лис и Кот сейчас перегородили ему дорогу.       Царевич поежился от порыва ледяного ветра. И покосился на полуголую троицу, словно и не замечавшую морозца, ветра и поднятой им мелкой снежной крошки. Несомненно, это были злые духи, а он был на верном пути. — К чему так рваться в лавку мясника? — поинтересовался Тигр, оперевшись на копье. — Тебя в ней обезглавят. На крюк подвесят… — …выпотрошат, — подтвердил Лис. — С живого шкуру спустят, — покивал Кот. — Домой вернись, там помирать в разы приятней.       Они издевались над ним и даже не скрывали этого. Звериные пасти скалились в насмешке, копья перегораживали путь. — Дайте мне пройти! — решительно произнес царский сын, схватил копья за древки, отводя их в стороны и попытался подойти к гонгу.       Даже эти порождения ночи его не могли остановить. Не имели на это права! Но его решительность не увенчалась ничем, кроме того, что Кот и Лис, вырвав оружие из его рук, оттеснили его от гонга.       Нечистая сила, он знал, могла охранять клады и богатства от недостойных. Но разве не была принцесса самым дорогим в мире сокровищем? Что могло сравниться с ней в желанности? И, главное, чем же он оказался недостоин — благороден, умен, смел, недурен собой? — Нам влюбленных дураков и так хватает. — Все кладбища забиты ими до отказа. — Прочь поди, безумный иноземец!       Царевич вспыхнул, по привычке попытался схватиться за меч, но, вспомнив что оружия при нем нет, смог только отвернуться, пытаясь не утонуть в бессильном гневе. Пока он беглецом скрывался от людей узурпатора, как его только не называли и как только не оскорбляли! Но почему-то сейчас обращение как с нижайшим из нижайших кололо больнее всего. — Было б из-за чего собачьей смертью подыхать! Такая же девка, каких сотни, — продолжал Тигр. — Сними с нее корону с мантией — увидишь обычную плоть. — Мясо, — фыркнул презрительно Лис. — Еще и не съедобное! — Развел руками Кот.       Да как они смели? Как эти три грязные, нечестивые, неизвестно из какого ада вылезшие твари смели порочить воплощенную Красоту?! Низводить ее до… — Брось, ты, дурень, баб! Ну, или залазь на каждую. Между ног у всех одно и тоже. Одна-две сотни, и… — ПУСТИТЕ МЕНЯ!       Царевич кинулся грудью на копья, но Лис и Кот его опять отбросили назад, безо всякого труда. Обидно шлепнувшись на спину, он смотрел на полную Луну на небе, бледное подобие горевшего в его сердце образа. Что он должен сделать, чтобы одолеть этих стражей границы, отделявших его от любви и счастья? Как их изгнать? — Поверь, даже у нашей красотки-принцессы все провдоль, никак не поперек, — томно промурлыкал Тигр, снимая маску, под которой прятался презрительный оскал на порочно-красивом, отратительном в обещаемых им соблазнах лице. Царевича передернуло.       За один только этот гадостный, непристойный намек, ему хотелось стереть с земли и эту усмешку, и это мерзостное лицо. Вместе с его обладателем. И только понимание, что ОНА — хрустально-чистая как горный родник, светящаяся как полная Луна ночью, прекрасная как само Небо — в сторону такой грязи и не взглянула бы, и ничто из сказанного не могло оставить на блистательном образе и мельчайшего пятнышка, остудило гнев. Что ему за дело до этого демона? Исчезнет с рассветом без следа, дымом развеется, как ему и положено.       Он поднялся, готовясь к драке. Да, низко, да, в одиночку шансов мало, но… — Кто здесь шумит? — прозвенел со стороны дворцовых ворот недовольный женский голос, и царевич с надеждой уставился туда.       Но приближающуюся к ним стайку девушек в светлых одеждах возглавляла вовсе не принцесса. Фонарь в руках говорившей вырывал из ночного мрака прямой нос, припухлые губы, брови-стрелы и грозовую тучу волос. В целом — мило, но не она. Не она! — Нельзя потише? — продолжила шипеть сердитой кошкой красотка и, безразлично мазнув взглядом по царевичу, вцепилась вспыхнувшими глазами в Тигра. — Ее Высочество уже уснула! — Прекрасные глаза принцессы сладкий сон сомкнул! — завторили нараспев, словно молитвы, другие дамы. — Благоуханным ароматом его тьма полнится! И всех других в свои объятья приглашает. «Если и они видение, то есть здесь и те духи, что на моей стороне!»       Красотка с фонарем продолжала прожигать глазищами дырку в Тигре. Что ж у них там за молчаливый диалог глазами происходил, царевич не знал. Но, пока Тигр отвлекся на эту девицу, он мог бы рискнуть и прошмыгнуть мимо.       Если бы Лис и Кот крест-накрест копьями не преграждали дорогу. — Прочь пошли, болтливые девки! — рыкнул Тигр, наигравшись в гляделки и явно потерпев поражение.       Красотка надулась, гневно встряхнула головой и ушла, уводя за собой остальных. Как-то царевич видел раздобревшую при кухне белую пухнатую кошку, выгуливающую выводок разномастных котят, — точь-в-точь также виляла всем телом, только что у этой пышного хвоста не было. «Кажется, и добрые духи мне не помогли». — Послушай, чужеземец, — донесся до него низкиц голос Тигра. — Держись подальше от загадок Жестокосердной. — Они тверже мрамора, камня и алмаза! — Воскликнул Кот. — Вместе взятых, — уточнил Лис. — Столько всего чудесного в мире! — Посулил Кот с тем выражением лица, что бывают у навязчивых торгашей на рынках. — Дальние страны, тайны морей, несметные сокровища, древние гробницы, — перечислил Лис, загибая длинные худые пальцы. — И все достойней, чем голову сложить на плахе, — закончил Тигр, нет-нет, но косясь в сторону дворцовых ворот.       Что-то невидимое коснулось плеча царевича, резко стало холоднее, ветер стал более хлестким. Он поежился и… вздрогнул.       По статуе Пань-Гу от самого горла стекала кровь. Алая, будто только из ран выпущенная. Ужас и любопытство охватили его — как мог камень кровоточить? Забыв обо всем, он сделал шаг вперед, следя как сок жизни медленно стекает по груди Первопредка через живот на колени, к плахе. И вот уже алый ручей потек дальше на мостовую, к гонгу. Все гуще и больше, превращаясь в реку.       Бестелесные голоса — десятки их! — раздались в замороченной голове царевича. …ИХ ТЫ НЕ СЛУШАЙ… …ЛИШЬ ПОЗОВЕШЬ И НА ТВОЙ ГОЛОС ПРИДЕТ… …ТА, КОГО МЫ ВСЕ ЛЮБИМ…       Царевич замотал головой, отгоняя наваждения. — Я! Я один ее люблю! — яростно выкрикнул он, то ли голосам, то ли демонам, то ли всему Мирозданию.       И разлившееся море крови исчезло. Трещины в статуе больше не напоминали раны. А ее лицо больше не кривилось от нестерпимой боли.       Он сделал шаг назад, обуреваемый сомнениями. Что за чертовщина творилась в столице Поднебесной? Люди, то впадающие в яростное безумие, то молящие о снисхождении, эти три злобные твари, истекающие кровью статуи, хор призраков… «Проклятый город! Проклятое место! Скольких же тут казнили, если такое зло по ночам разгуливает? Или все это — наказание Сыну Неба за то, что не оставил после себя достойного наследника?» — Господин мой, послушай!       Царевич обернулся на этот звенящий голосок, журчащий светлым ручейком, несущим воспоминания о более счастливых днях, но пронизанный тоской и болью. Лью неверными шажками подошла к нему, несмело заглядывая в глаза снизу вверх. — Молю, выслушай! Мы только вновь обрели тебе, и если ты… если ты завтра, — она не могла и не смела произнести слово «умрешь», — нас покинешь, мы умрем от горя! Мой господин — снова потеряв тебя, а я — даже тень твоей улыбки. Только она мне придавала силы и надежду! Прошу, уйдем отсюда! Как можно дальше! — Не плачь, милая Лью, — он остановился на миг, собирая мысли, — Если я улыбнулся тебе тогда, то ради этой улыбки, я попрошу только об одном — не оставляй отца.       Краска стыда залила его щеки от осознания, что слова девушки — чистая правда, и его смерть неминуемо убъет и отца, и он притянул Лью к груди, обняв за плечи. Осторожно и ласково, как маленькую певчую птичку, дрожащую от прикосновения человеческих рук. Маленькую птичку, взвалившую на себя то, что было его долгом и обязанностью. Это он должен был найти отца, заботиться о нем, вырвать для него у судьбы счастливую долю и спокойную старость! — И если он завтра окажется один во всем мире — облегчи его дорогу в изгании. — Мы умрем без тебя, господин, — всхлипнула Лью, но все же утерла слезы, пытаясь исполнить его просьбу.       От этого ее жеста у него защемило сердце. Он совсем плохо ее помнил, в отцовском дворце было много юных девушек, но он не обращал на них тогда внимания, одержимый жаждой странствий и побед. И обращался всегда почтительно и с ними, и со всеми другими слугами и рабами. Но только она не предала, не бросила отца в беде.       Что ему стоила та улыбка, о которой он и не помнил? Всего-то хорошего настроения, а ради нее этот маленький воробушек столько вытерпел, выстрадал и перенес!       Все его сомнения растаяли как дым. «Если я одержу победу, ты больше ни в чем и никогда не будешь нуждаться, малышка Лью. Все, что в силах императора этой проклятой страны, будет твоим. Я клянусь, я одержу победу! Ради отца и ради тебя.» — Я знаю, в твоем сердечке огромное мужество. Не плачь, Лью. Не плачь.       Он обернулся и с удивлением понял — трех демонов не было на площади. Малышка Лью своей чистотой, своим чудесным голоском смогла их победить и прогнать. Щедрый дар, за который он смог бы отплатить только покорив гордую, похожую на богиню, принцессу.       Он смело пошел к гонгу, не остановившись, даже когда приметил у его подножия женщину-палача. Улыбающуюся. Наоборот он даже ускорил шаг, тем более, что она протянула ему жезл для битья — как полагалось в Поднебесной, поклонившись, двумя руками.       Три гулких, громких удара раскатились по пустой площади.