Проклятый гонг

      Удивительно каким неспешным было течение времени во Дворце.       Удивительно, как стремительно за этой неспешностью менялись в нем порядки.       Всего-то пять лет назад, только взглянув на церемониальное платье в которое облачали ее сегодня, Сяоли предпочла бы выйти на люди совсем голой. Меньше урона гордости и чести. Белая ткань окутывала тело как облачко пара и прозрачной была настолько же. Выкрашеная в цвет запекшейся крови сбруя из кожи — жесткий высокий воротник удерживавший голову высоко поднятой и изгибавшийся на плечах то ли как крылья, толи как лепестки цветка, и столь же вычурный пояс, не дающий платью распахнуться — придавали легкомысленному одеянию вид неприступно-хищный и вызывающий. Вышитый на белой ткани узор того же темно-красного цвета завершал жутковатое впечатление — словно из распоротой от горла до промежности грудной клетки девушки потоками стекала кровь.       Служанки ловко обули ее в туфельки-лотосы на белой подошве с высокими каблучками. Туфельки, призванные придавать ногам стройность, а походке летящую легкость, были — естественно! — ужасно неудобными. Тем более, что по последней моде лодыжки придворные дамы были обязаны связывать лентами, чтобы шажок был мелким и неспешным. «Не пристало красавице расхаживать как кривоногому всаднику» — гласило новое правило этикета. Если бы у этого нововведения был конкретный единственный автор, то Сяоли не задумываясь отравила бы его самым страшным ядом, что можно было найти в Столице. И угрызений совести бы не чувствовала.       Эту странную моду принцесса ввела во Дворце неспешно и безжалостно. Сначала халаты из полупрозрачных тканей, показывающие, что и нижнее платье у дам изящно и красиво. Потом отказ от нижнего платья и вообще любого белья — ведь позволить себе каждый день переменять одежду мог только очень богатый и знатный человек. Как и щеголять белой незагорелой кожей. Украшения, от серег, колец и шпилек до венцов и поясов, становились все более тяжеловесными и вычурными. Декоративные цветы, листья и бабочки уступили шипам, змеям и паукам. Носить старые, естественно, считалось неприличным.       Сяоли с грустью посмотрела на свои любимые нежные цветки каллы из нефрита. Как эффектно они смотрелись в волосах, не отвлекая своей изящной простотой от лица! Но нет, нельзя. Втыкай мерзкие паучьи лапы из черненого серебра и не жалуйся. Скажи спасибо, что из живых, настоящих пауков еще украшений делать не научились.       Касались изменения, естественно, не только дам — всех мужчин обязали белить лицо, румянить щеки и подводить глаза. И чем гуще — тем лучше. Что большинству из них шло как скромность шлюхе. Казалось, принцесса задалась целью не столько изводить мужской род, казня всех кто имел наглость к ней посвататься, сколько максимально сильно унизить тех, кто осознавал насколько ее недостоин. «Лоу-Линь от таких методов борьбы поди в полном восторге была бы…»       Но если бы перемены касались только дворцовой моды! Даже архитектура как-то незаметно потеряла былое изящество и легкость линий, став зловеще-хищной — выгнутые крыши домов, так удивлявшие и восхищавшие иностранцев, превратились в шипы распарывавшие небо, строгие геометрические узоры окон изламывались самым гнусным, неприятным для привыкшего к четкости и симметричности глаза образом. Колонны, некогда гладкие, покрывала резьба ввиде спелетения змей. Все краски или потемнели, или стали раздражающе насыщенными. Статуи скалились и насмехались. Сама природа, подчинившись чьему-то извращенному желанию, открыла свой опасный, непрощающий лик. На улицах деревья изламывались, гнулись и скручивались, цветы в крытых садах хватали на лету насекомых, а некогда пышные и пушистые кусты щетинились колючками.       И все это произошло так постепенно, незаметно, что спохватываться было уже поздно.       Одна из служанок поднесла к лицу Сяоли зеркальце — убедиться, что макияж тоже исполнен ровно так, как того требовала принцесса. Выбеленное как у призрака лицо, окровавленные губы, залитые алым веки, черные брови стрелами улетающие к вискам. В отражении-то она и увидела, как вторая девушка протянула руку к лежащей отдельно золотой шпильке — грубовато-мужской, простому острогранному ромбу с тремя подвесками из мелких шариков. — Не смей! — сорвалось с губ Сяоли.       Слишком жестко и слишком капризно. Бедная служанка тут же отдернула руки и грохнулась в земной поклон, бормоча извинения. — Ничего страшного, просто… Просто запомни, что ее нельзя трогать. Никому. «И зачем сорвалась на девчонку? Из новеньких, ничего еще не знает, даже не понимает куда попала. Небо Великое, она на это платье смотрит и не верит, что я так на люди выйду. Да я и сама не верю…»       И все равно от мысли, что чужие пальцы касались самого дорого сердцу подарка, Сяоли передергивало. Словно опасаясь, что кто-то еще покусится на ее скромное сокровище, девушка воткнула украшение в прическу. Золото к кроваво-бело-серебряному наряду, конечно, не шло, но такое маленькое нарушение было позволительно и даже одобряемо. Совершенной дозволено быть только принцессе. — Пока свободны. К часу Дракона быть у покоев Ее Высочества.       Девушки с поклонами удалились, а Сяоли вздохнула. И хотелось бы верить, что она для них была все же меньшей стервой и сукой, чем принцесса для нее самой, но обманываться было слишком дорогой роскошью. Даже они, видевшие Жестокосердную лишь мельком и издалека, чувствовали и заражались исходящими от нее волнами темной энергии. Что говорить о тех, кому по долгу службы нужно было находиться почти всегда рядом с наследницей престола.

****

      Принцессу пудрили, красили, укладывали волосы, одевали, обували, а она диктовала. Рядом почти зеркальным отражением застыла Кукла. Ее блаженно-спокойное лицо вызывало только желание подойти и отвесить пощечину, настолько оно неуместным казалось.       Сяоли записывала — быстро и четко. Стараясь не думать о смысле того, что писала. Кисть порхала, направляемая ее рукой, оставляя длинные шеренги иероглифов, омертвело черных на белизне бумаги.       Человеческие жертвоприношения. Опять. Несколько сотен. Конечно же, из преступников. Тех, кого и так должны казнить, но можно дополнить ворами и взяточниками. ЖЕЛАТЕЛЬНО дополнить, чтобы еще пара сотен вышла. Рутина, бумагомарательство и бюрократия, за которыми прятались моря проливаемой крови.       Принцесса в последние два года возомнила себя уже даже не давно умершей правительницей, нет, бери выше — Богиней! И как всякая богиня требовала поклонения и жертв. И ведь находились такие дураки, что верили и поклонялись, и молились, и уповали на ее помощь. Даже клеймили или татуировали себя, как ее собственность. По крайней мере, так рассказывал господин Панг. Сяоли тогда все никак не могла понять — жаловался он на то, что приходится агентов такой работой нагружать, или непривычно мрачно отчитывался об успехах? А господин Понг сетовал, что никакой казны не хватит на возведение статуй и святилищ принцессы — от храмов до маленьких придорожных алтарей — по всем провинциям. А ведь это было только рождением новой религии, первые ее шаги. И что же ждало их дальше? Пинг ничего не говорил, но скрипел зубами каждый раз, когда приходили новые указы принцессы.       Сегодняшние его тоже не должны были обрадовать.       А Сяоли не оставляло ощущение, что о чем-то министры догадывались, но не хотели или боялись говорить.       Она вывела последий иероглиф, поднялась из-за стола и согнувшись в поклоне поднесла свиток принцессе — на подпись. Божественная Дева небрежно вырвала его из рук своей служанки и вчиталась. Накрашенные губы недовольно скривились. Иногда Сяоли думала — не начать ли делать ошибки или писать как курица лапой, чтобы Жестокосердной было к чему придраться. Уж лучшее быть отчитанной за почерк, чем доводить принцессу до ярости каллиграфическим совершенством. Удерживало ровно одно — Божественная Дева и так за плеть бралась не редко, и хотя собственных прислужниц она по какой-то неведомой причине щадила, всем остальным доставалось по малейшему поводу. Не сговариваясь, ее приворные дамы делали все, чтобы как можно реже подпускать к ней кого-то другого — для их же блага. Для этого они и были ей нужны, верно? — Отнесешь Канцлеру, — принцесса привычным жестом шлепнула малую императорскую печать на свиток и швырнула его обратно Сяоли. — И если этот помойный кошак, возомнивший себя Си Фан Бай Ху, опять разноется… Перережь ему глотку.       Плечи Сяоли свело судорогой. Ей очень, очень, ОЧЕНЬ не нравился взгляд Луноликой и Непорочной. Еще больше, чем пустые глаза продолжавшей бездумно улыбаться Куклы. Но принцессу бряцнуть по зубам было вообще немыслимо. «Мало тебе крови? Мало отрубленных голов на пиках по всем стенам? Мало криков боли из подземелий? Все мало? Когда ж ты от своей жестокости устанешь?»       Но если мысли были свободными птицами, сама Сяоли — нет. Она покорно, фальшиво послушно согнулась в поклоне. — Все, как того пожелает живая Богиня! «Глаза! Какие же жуткие у нее глаза, будто что-то рвется наружу из-за них.» — Ступай, — последовал недовольный ответ.

****

      Утреннее солнце сегодня как-то ухитрилось пробиться сквозь завесу темных туч, давно накрывших Северную Столицу, сделавших ночь и день почти неразличимыми.       Далеко за спиной остались ворота женской половины дворца. Главный храм — некогда умиротворяющее, приносящее покой место, но теперь ставшее едва ли не своей противоположностью, так жестоко оно впивалось в небесную хмарь, — высился вдали за внешними стенами.       Два плаща, шерстяной и меховой, от мороза не защищали, и Сяоли постаралась пересечь необъятную площадь как можно быстрее. Связанные ноги в неудобных туфлях этому не способствовали. И служанкам приходилось поддерживать ее под локти — нельзя же дать придворной даме подскользнуться и шлепнуться на обеледенелый камень, как какой-нибудь простолюдинке!       Мысленно Сяоли обзывала Культурного Императора с его архитектором безумными максималистами с непомерной гордыней. У-син у-сином, гармония гармонией, но можно было их соблюсти и в более скромных размерах! И ей не приходилось бы так долго мерзнуть. Она шла, так быстро, как могла, к павильонам, в которых были расквартированы те чиновники, которых принцесса не желала отпускать от себя далеко. На улице холодало и все, на что девушка сейчас надеялась — что господин Панг по своему обыкновению заварил чай. Неважно — обычный, ягодный, цветочный или травяной, лишь бы горячий и ароматный. От которого возвращалось желание жить, а желание свернуться калачиком и тихо скулить замерзающей собакой исчезало.       У министров, наверняка, было круто натоплено — все тот же Панг, таскавший к себе певичек, не любил когда его «кошечки» зябнут, а Пинг и Понг не имели причин спорить — для всех троих жара и холод были понятиями абстрактными и малопонятными. «Но потом ведь еще в тронный зал идти», — уныло думала Сяоли, пытаясь игнорировать, что колени от холода уже еле гнулись. — «И танцевать с веером перед этим дурным персом.»       Еще она слегка и, положа руку на сердце, безосновательно злилась на Пинга. Оставался бы у нее до утра, и ей бы тоже не пришлось морозить все нежные места лишний раз. Но нет, испарялся посреди ночи, пока тьма еще могла скрыть, как именно он преодолевал разделявшие их дворцовые стены. Разок она схитрила и подсмотрела: черно-серая размытая тень в три прыжка — балкон-беседка-крыша домика для слуг-стена — скрылась с глаз. Приземлялся он действительно почти как тигр, застывая на миг по звериному.       Ей повезло — Панг как раз из бокового выхода для слуг выпроваживал хихикающих, довольных девиц и счел своим мужским долгом и ей помочь — подняться. Просто подхватил под ребра и переставил с брусчатки на пол крыльца, как керамическую статуэтку. Ну, любил озорной тайный министр женщин. Особенно хорошеньких, каковой себя считала и Сяоли. Певички разом издали умиленное «О-о-о!», служанки и стражники дружно сделали вид, что ничего такого не видели, а самой Сяоли хватило только на короткое, но вполне искреннее: «Благодарю вас, господин Панг!»       Самостоятельно осилить подъем по крутым ступеням она бы точно не смогла. Впрочем, Панг и ее служанкам подал руку на лестнице — зачем же обходить вниманием так мило раскрасневшихся от мороза девушек? «Ну да, ну да. Мало еще по Дворцу круглолицых котяток бегает, нежданых детей прачек и поломоек…»

****

      Прихожая, привычно впустила ее в холл для гостей, которого мало коснулись изменения, случившиеся с большинством интерьеров Дворца. Здесь все также хватало света, резные ширмы все еще отбрасывали мягкие затейливые тени, а диваны не выглядели так, будто вот-вот проглотят без остатка осмелившегося на них сесть. Темное лакированное дерево. Свитки с видами бамбуковых рощ, идиллических садов с цветущими сливами и горных хребтов с их одинокими соснами. «Три друга зимней стужи», символ верной, вечной дружбы… «В прочем, если вспомнить, кого теперь называют Ледяной Богиней, смысл становится иным. Верная, вечная… служба.»       По старой традиции двери внутренних комнат перекрывали полупрозрачные завесы — сейчас поднятые. И — хвала Небу! — натоплено было так, что оба плаща немедленно пришлось скинуть.       Внутри покоев Трех Превосходительств царили хаос, беготня и сопровождавший их шум. Сновали туда-сюда через холл из одной комнаты в другую слуги — худые, почти неотличимые друг от друга — погладить, почистить, подать, принести, унести, сгинуть с глаз и больше не попадаться, налить для Сяоли с ее девушками по пиале чая, поставить на столик вазочку со сладостями… В главной приемной, приникнув носами к перегородкам, затянутым прозрачной от света ламп бумагой, толкались ходатаи и просители. В глазах некоторых при появлении Сяоли вспыхивала нешуточная ненависть. Ну как же, баба — и на почетнейшей должности секретаря наследника престола! Еще и нагло разгуливающая там, куда их даже не пускали. В прочем, на них никто не обращал внимания — рабочий день у министров еще не начался. — Госпожа Секретарь, проходите, пожалуйста, — из центальных дверей показалась остроносая мордочка, с круглыми темными глазками и напоминающими лопухи ушами.       Если верить министрам, их слуги оказались случайными жертвами того же ритуала, что привел в мир трех злых духов. «Может, из-за этого они внешне себя прежних — мышей и крыс — напоминают сильнее.»       Пинг одновременно красился, одевался и диктовал одному из слуг резолюции на входящую почту. — Отказать… Отказать… Отказать… Перенаправить запрос туда… Перенаправить запрос сюда… Снять с должности, понизить в звании на три ранга, в следующий раз — казнить. Отказать… Отказать… Чертежи прилагаются? Отложи. Отдам Понгу, пусть он с этим вечным двигателем разбирается. — Золотые глаза, один густо подведенный, другой нет, посмотрели на Сяоли в отражении зеркала, — хватит пока. Выйдите.       Оба слуги и тот, что заменял писца, и тот, что пытался собрать жесткие волосы канцлера в пучок, словно только ждали приказа, вымелись наружу быстрее ветра. Не забыв, в прочем, поклониться.       Сяоли подошла к туалетному столику, взяла черепаховый гребень и за какую-то секунду оказалась притиснута к мужской груди и завернута полами рубашки дуицзинь, как маленький ребенок или домашний зверек. Даже пискнуть не успела.       Рука Пинга погладила ее по щеке и пару раз игриво звякнула сережкой в ее правом ухе. Вторая, такая же лежала среди косметики на столике.       Только сейчас она в полной мере осознала насколько успела озябнуть, и от жара чужого тела ее сразу начало клонить в сон. Не став бороться с этим желанием, Сяоли прикрыла глаза и уткнулась лбом в шею Пинга. Было, наконец, хорошо и спокойно. Правильно. Можно было забыть обо всем на пару минут. Как будто они не здесь, а где-нибудь в другом месте, той же Хэнани, и нет никаких государственных дел, а все что от нее требуется — следить за домашним хозяйством, в котором тигры и кошки сыты, овцы многочисленны, а мыши переловлены. Лежишь на летнем солнце, мурлыкаешь, радуешься жизни…       С туалетного столика, заставленного пиалами с белилами, пудрой, румянами, баночками с сурьмой — жидкой и сухой, помадой-коучжи и заодно чернильницей и кистью, свисал до самого пола какой-то свиток.       Столбики цифр. Ровные, красивые. Стоило ей вчитаться, как сон рукой сняло.       Количество детей, родившихся в этот год, из них — количество умерших в течении года, количество мертворожденных, количество умерших в родах матерей. Разбивка по провинциям. Рядом данные последней переписи населения — мужчины, женщины…       Ей очень сильно не нравились те цифры, что она созерцала из своего кокона тепла и покоя. — В Империи покой и процветание, только поданных с каждым годом все меньше, — произнес Пинг, невозмутимо продолжая красить второй глаз. — А… за прошлые годы?       Подумав, канцлер взял кисть, обмакнул ее в чернила и вывел в конце свитка: «запросить аналогичные данные из архива за предыдущие пять лет, провести сравнительный анализ, доложить о результатах немедленно». — Примерно так же, я думаю. — Но в чем причина? — Сяоли даже чуть-чуть отстранилась. — Если не решить эту проблему сейчас — потом ее решать будет некому!       Пинг вздохнул, вернул ее на место — под крылышко, и задумчиво произнес: — Полагаю, причина — мы. — Что?! — Что-то Жестокосердная сломала в мире, когда призвала нас. Какая прекрасная идея поставить во главе демонов, у которых ни шкурных интересов, ни оравы родичей, ни потребности жрать в три горла! Хотела спокойствия — получила. Хотела достатка — получила. Хотела порядка — получила. Только подданых все меньше.       Конечно, у всего есть цена. Но Сяоли не верилось, что она была именно такой. — Я вряд ли в ответе за каждого, кто в гневе ближнего своего убил, но без меня их было бы меньше.       Сяоли сделала глубокий вдох, не давая этой мысли угнездиться — мир без него ей казался похожим на бескрылую птицу и холодное солнце. — Все правда, мой канцлер. Но к рождению мертвых детей отношения, наверное, не имеет. Если так рассуждать, из-за господина Панга у нас подданые как кролики плодиться должны. — Как котики — по пять-шесть каждые три месяца, — Пинг усмехнулся, — интересно, Панг своих отпрысков хоть считал? Некоторые уже работать могут… — В хоре, что славу принцессе поет, есть трое, — ответила Сяоли. — Хоть и маленькие, но ни с кем не спутаешь. — Да?       Из зеркала на нее смотрели невинно-наивно хлопающие ресницами глаза, словно принадлежащие кому-то другому. — Да. — Не обращал внимания. — Боюсь, на это и господин Панг не обращает большого внимани…       Ее губы неожиданно оказались в плену, а под платье нескромно влезли чужие руки, настойчиво вминающиеся в ее мягкую плоть. Можно было не винить за это платье, в котором разрезов было больше, чем ткани — он и под три глухих плотных халата пробрался бы с той же ловкостью. Сопротивляться тоже можно было и не пробовать. И не особенно хотелось. — Господин канцлер, — через пару минут ей все же удалось оторвать его от себя, уперевшись ладонями в плечи. — Ммм? — Мне же идти сейчас… — …танцевать с веером перед дурным персом? Успеешь еще напомнишь бедолаге, что в жизни полно прекрасного и без Жестокосердной. Может, проймет. Жизнь дураку спасешь. — Единственный… дурак, которого я могу спасти, и так на принцесу не позарился бы, — парировала Сяоли и ойкнула.       Шлепок по задней части был хлестким, совсем не игривым. И возмутительно громким. — «Господин канцлер» мне нравится больше. — Негодная служанка учтет и загладит вину, — она мягко коснулась губами его губ и закончила, — но вечером. — А зачем откладывать? — поинтересовался Пинг с обезоруживающей своей простотой улыбкой.       Словно в ответ с улицы донесся немелодичный крик под еще менее приятное битье в цимбалы: — В Империи покой и процветание! Наступил час Змея!       Ахнув она подскочила, судорожно поправляя платье. Пинг выругался. — Каждое утро одно и тоже…       Взяв себя в руки, она схватила черепаховый гребень, в полминуты скрутила полураспущенный пучок на затылке канцлера, закрепила шпилькой и, чмокнув в щеку на прощание, побежала прочь. На то, чтобы успеть вовремя в Зал Высшей Гармонии, у нее оставалось минут десять.       Все хорошее на сегодня кончилось, осталось только неприятное. — Поводите госпожу Секретаря до подземного перехода! — донесся приказ Пинга. — Приказы принцессы не забудь! «У меня они только-только из головы вылетели…»