Проклятый гонг

      Восемь, три и один. Именно столько человек распласталось на полу перед великим Сыном Неба, правителем Поднебесной Империи. С трудом узнаваемым своими подданными. Не было дышащего на ладан старика, одной рукой держащего крышку своего саркофага приоткрытой. Не было прежних летаргии и безучастности. Был до полного спокойствия взбешенный пожилой завоеватель и тиран. Прежде неживые глаза владыки напоминали жерло вулкана, готового к извержению.       Молчание в малом кабинете императора было таким густым и жарким, что в пору было вешать на него котелок и варить похлебку.       И не смотря на это, давящая тишина была предпочтительнее слов, которые после этого затянувшегося молчания клоками черного дыма начали вырываться изо рта Сына Неба.       Где была дворцовая стража и лично ее начальник, когда Ее Высочество на глазах императора вогнала кинжал в собственное горло? Что в этот момент делали ее служанки, главная обязанность которых — сопровождать ее? Какие именно государственные проблемы оказались важнее в тот момент для Трех Превосходительств?       И множество других вопросов, тонко намекавших присутствующим, что самое лучшее, что они сейчас могут сделать — это удавиться. Избавив скорбящего отца от необходимости отдавать приказ о казни.       Пинг смотрел в пол, размышляя. Проблем было ровно две. Одна, очевидная для всех присутствующих, и вторая, заботящая одного лишь его. Он никак не мог дотянуться до разумов Понга и Панга. Ни на одну его мысленную реплику не следовало ответа. Он больше не ощущал их, не слышал даже отдаленных отголосков их мыслей. Он не чувствовал даже присутствия Вей-Юна, хотя вот сейчас его советы пришлись бы кстати.       Что-то он забыл. Что-то важное, объясняющее эту внезапную тишину и полное и законченное одиночество. Малознакомое чувство тревоги пыталось схватить его за горло.       Начальник дворцовой стражи пытался оправдаться. И довольно глупым образом, на взгляд Пинга, — никого кроме принцессы к Сыну Неба лекари не пропускали, а посметь ее обыскивать было совершенно немыслимо. «Все верно, но говорить об этом Сыну Неба бессмысленно. Он и так знает».       Император внимательно выслушал сбивчивую речь вояки и улыбнулся так, что лучше бы вообще не улыбался. — Значит, к вам еще нужно добавить лекарей? Прекрасно. — Его взгляд обратился к служанкам принцессы, — кто из вас был секретарем моей дочери? Сядь. Начинай готовить императорский указ.       Скосив глаза и не поднимая головы, Пинг следил, как Сяоли поднялась, нетвердыми шагами подошла к пустующему столу. Стукнула крышечка чернильницы, зашуршал развернутый свиток. «Нужно что-то придумать».       Ему не хватало понимания Сына Неба, времени, хитрости. Чего было не занимать — безрассудной наглости.       В памяти промелькнуло лицо татарской рабыни, и ее дрожащий от напряжения голос: «Только я знаю имя!» И ведь сумела, защитила от принцессы своего старика! «На Жестокосердную подействовало, а с ее отцом получится?»       Появившаяся в голове идея была ужасна. Но, возможно, и он сможет отвлечь императора от Понга, Панга и Сяоли?       Пинг распрямился. Задрал подбородок, хотя любой чиновник без дозволения не посмел бы и глаза поднять на своего владыку. Но его предложение было настолько безумным по его собственным мерками, что и произносить его вслух можно было, только перейдя последнюю черту дерзости.       Куклу-танцовщицу нужно выдать за возродившуюся после смерти принцессу. Разницу все равно заметят немногие, и они будут молчать. Раз уж Божественная Дева создала культ имени себя, назвалась Живой Богиней, так пусть подданные увидят, что это была чистая правда! После прилюдного «воскрешения» — ее двойника нужно будет с пышными торжествами выдать замуж за победителя и избранника принцессы, в наложницы дав пару-тройку племянниц Сына Неба. Тем самым связать руки родственникам и удержать страну от междоусобной войны. Хотя бы на то время, что потребуется на упрочнение власти. Тем более, что свои ум и благородство иноземец уже доказал перед всем двором.       Нет, лично Пинг считал, что никаким умом и уж тем более благородством там и не пахнет. Надо обладать редкой жестокостью, чтобы допустить пытки тысяч людей ради какой-то там любви. Говоря совсем откровенно, канцлер до зубовного скрежета и белизны в глазах ненавидел клятого чужестранца. Уже за одну только фразу «Пусть рухнет мир, она будет моей». Но даже сквозь пелену злости Пингу приходилось признавать крайне неприятную правду. Обвались само Небо на голову этого степняка, если он не был удачлив, находчив и до отвращения предприимчив. Ровно те качества, что сейчас требовались Поднебесной от правителя. Но Сыну Неба об этих соображениях Пинга знать было необязательно, тем более, что императору степняк нравился и так. Слабое место в словах Пинга было ровно одно — он не имел ни малейшего понятия, поддастся ли император на этот уход от самоубийства принцессы к спасению государства. Но вернуть Жестокосердную к жизни не смогли бы и боги. Что прикажете делать, кроме как не надеяться, что свою страну Сын Неба любит хотя бы вполовину также сильно как дочь? — Такова воля Неба, — закончил он, продолжая смотреть владыке Поднебесной в глаза.       Молчание вновь затягивалось. Пинг чувствовал как по виску, через скулу к подбородку течет какая-то очень упрямая капелька пота.       Сухие губы императора разлепились, и его обретший силу голос теперь напоминал снежные шапки гор: — Кто ты такой, чтобы знать волю Неба, богохульник? «Яо. Демон. Гнев воплощенный». — Слуга великого Сына Неба, исполняющий свой долг перед империей, — ответил Пинг, запретив себе даже моргать. — И в этой ереси ты свой долг и видишь?! — Мой долг в избавлении созданной Сыном Неба страны от пустующего трона, раздора и кровопролития.       Император наклонился вперед, словно впервые его видел и хотел рассмотреть повнимательнее. «Впрочем, с определенной точки зрения, так и есть. Что он все эти годы видел в своем ступоре?» — Моя дочь казнила за эти самые слова канцлера Вей-Юна, — каждое слово напоминало поворот винта в тюремных колодках. — Что мне сделать за них с тобой, канцлер Пинг?       Никогда его так внутренне не трясло, как сейчас. Ни этой ночью, ни перед единственным сражением, в котором ему пришлось участвовать. — То, что Сын Неба посчитает справедливым.       Император закрыл глаза и задумался.       Тяжесть воздуха в кабинете уменьшилась, и в этой мимолетной передышке Пинг позволил себе бросить взгляды по сторонам. Даже их мысленная связь не требовалась, что бы увидеть как плохо Пангу. Кот был бледен, измучен и не отрывал глаз от пола. Понг, кусая губы, смотрел на Пинга с мольбой. Его голова едва заметно качнулась от плеча к плечу, словно он пытался что-то запретить или предупредить о чем-то. В глазах Сяоли было море ужаса и слабый огонек надежды. «Ну, хоть что-то». — До мудрости Вей-Юна тебе далеко, — сам себе сказал император. «Спорить не буду, а по существу возражения будут?» — Ни о каком «воскрешении» моей дочери и речи идти не может. И уж тем более, я не позволю какой-то безродной девке занять ее место! А если ты еще раз себе такую дерзость высказать позволишь — лично голову отрублю!       Пинг скрипнул зубами, но ответ все-таки нашел: — Тогда усыновите этого степняка. Другой кандидатуры нет. — Искал? — Усмехнулся Сын Неба.       Если бы у Пинга был лед под ногами, он бы, наверное, затрещал от этого вопроса. Именно поиски человека, который мог бы занять место наследника вместо Жестокосердной, стоили Вей-Юну головы. Но его ум император ценил, это Пинг знал точно. — Его искал мой предшественник. Не нашел.       Император не вздрогнул, но выражение его лица немного изменилось, словно он не ожидал, что Пинг посмеет апеллировать к его собственному замечанию. «У тигров не менее острые когти, чем у тебя, царственный дракон».       А еще Пинг остро чувствовал, что не нравится императору. Тем, что был не меньшим хищником, и тем, что не собирался перед ним гнуть спину, как Вей-Юн, ни буквально, ни фигурально. — Я знаю, что с тобой делать, наглец и богохульник, — кивнул Сын Неба и бросил Сяоли, — записывай… — Если позволите, — перебил его Пинг, — мой последний совет. Избавьте служанок Божественной Девы от наказания. Женам вашего наследника потребуются девушки, досконально знающие этикет и традиции Дворца. А вся их вина только в том, что они не ослушались приказа своей госпожи. — Записывай, — повторил Сын Неба, даже не повернув головы.       Пинг в противоестественной смеси удовлетворения и ярости едва слышал, что дальше диктовал император, разбирая лишь отрывки. Он добился всего, чего хотел. Понг и Панг? Даже не упоминались. Сяоли и остальные прислужницы Жестокосердной? Тем более. Начальник дворцовой стражи? Сам виноват. Молчал бы — остался бы при своей голове. Но…       О, какой стыд! Какой позор! И это человек, который без страха и сомнений уничтожал собственную родню, как тараканов? Внушавший ужас всем соседям завоеватель? Рубивший головы, четвертовавший, топивший в чанах с уксусом тиран? И все, до чего он додумался, это приговорить Пинга к смерти, и в том же указе заменить казнь на несказанно более мягкое и гораздо более унизительное наказание? Подчас столь же смертельное, но дававшее иллюзию милосердия. Высечь плетьми? Нет, правда?       Самообладания хватило, чтобы смотреть в бескровно-белое лицо Сяоли, ласково улыбаясь. Хватило, чтобы продолжать улыбаться, когда стража неуверенно сгребла его за локти и повела в императорскую тюрьму. Кажется, он ухитрился этой же улыбкой напугать начальника тюрьмы, спешно приказывавшего освободить одну из камер.       И лишь когда он остался один в душной полутьме, застывшая маска упала с его лица. «Меня в жизни так не оскорбляли!»       Пинг пнул от злости солому, брошенную на каменный пол.       Не то, чтобы он очень хотел потерять голову под саблей госпожи Пао, но они все не имели к самоубийству Жестокосердной никакого отношения! И если Сын Неба считал иначе, то к чему эта жалость и снисхождение?       Наверное, какому-нибудь незримому наблюдателю, он показался бы сейчас безумцем, меряющим камеру шагами и бессвязно проклинающим Небо и императора. Устав метаться по клетке, Пинг подошел к куче сена у стены. Брезгливо потрогал каменную кладку, действительно ли она такая сырая, какой выглядит? Что-то мелкое испуганно шарахнулось в темноте, сверкнув бусинками глаз. «Мыши. Надеюсь, мне не придется просидеть здесь достаточно долго, чтобы от одиночества начать их подкармливать».       Сразу же пришло осознание, насколько предположение было глупым. С экзекуцией Сын Неба затягивать не станет, а дальше… А, собственно, что дальше? Его даже ни чина, ни должности не лишили.       Переборов, наконец, брезгливость, он опустился на сено, потер озябшие под тканью халата плечи, пытаясь найти в этом движении хоть каплю тепла.       И вздрогнул, словно его ударили в солнечное сплетение. Все другие мысли исчезли из головы мигом.       Холод. То, что они с братьями никогда не испытывали по настоящему. Даже узнать это ощущение он смог только по тому, что в памяти тигра были воспоминания о зимах и снеге.       Он резко почувствовал усталость. Словно на него обрушились разом годы, проведенные без сна и отдыха. И голод. Еще менее знакомое чувство, ведь еда до этого была лишь прихотью, а не необходимостью. Заныло левое плечо, где под тканью цвел багровый рубец. Последний «подарок» принцессы — удар плетью за то, что рабыня из его рук кинжал вырвала. Он так незаметно и постепенно за годы привык не обращать на боль внимания, что ее возвращение стало шоком.       Он снова попытался дозваться Понга или Панга. И снова потерпел неудачу.       Голова отказывалась работать, сконцентрироваться хотя бы на одной мысли. Пинг свернулся в клубок у стены, склонив голову к плечу. Веки стали совсем неподъемными. «Да что со мной?» «Ничего особенного, господин канцлер, это просто сон. Все люди спят», — раздался в его голове отголосок какого-то очень старого разговора с Ли. «Я не человек, мне не нужно спать». «Теперь нужно», — мягко возразила она, закрывая ему глаза. ****       Площадь перед статуей Пань-Гу была почти такой же светлой как днем — любовница мертвых со своей небесной свитой и дергающиеся огни факелов делали свое дело.       Стража распихивала напирающих горожан. Человеческих лиц в этой толпе почти не было, сплошь оскалы мстительного злорадства и бездумной жажды крови. «Сами ведь и приучили к жестокости,» — подумал Пинг, безуспешно пытаясь высмотреть хоть одни глаза, что не смотрели бы в его сторону с радостным предвкушением. «В самом деле, какая им разница — персидский шех-заде, киргизский хан, индийский раджа, самаркандский наследник, или я?»       Придворных тоже согнали на площадь, и среди них было полно открыто ухмыляющихся мерзких харь.       И Двору, и простому люду приелись смертные казни, а вот министров на их глазах не пороли очень давно. В конце концов, за измену, взятки и растрату полагалась опять же смерть. Сейчас им показывали после длительного перерыва изрядно подзабытое зрелище.       Пинг скрипнул зубами, запоминая лица и имена. С черни что взять? Их жизнь такова, что и чужие страдания за праздник сойдут. Но этим он отплатит. Если выживет. К его удивлению, Глашатай хмурился и избегал смотреть в его сторону. А перехватив взгляд Пинга, вообще вздрогнул и едва удержался, чтобы не закрыться рукавом. Не иначе дошло, что и его, возвестителя воли императора, могли также подвесить на потеху толпы. «Ладно, тебя из списка вычеркну. Пока что».       Начальник дворцовой стражи, которому в последний момент объявили помилование и замену казни на то же наказание, которое ждало канцлера, обратился в соляной столб, и едва дышал. Что в его голове бродило в этот момент, Пинг не знал, но совершенно не удивился, что глаза отдавшего половину жизни императорской семье солдата вдруг вспыхнули, он вскинулся, попытался вырваться из рук бывших подчиненных и что-то выкрикнуть…       Его молниеносно снова скрутили, отчаянно сопротивлявшегося, пытавшегося выхватить оружие и с боем вырваться. Из толпы раздавались одобрительные выкрики и хохот. — Наподдай им! Давай, напоследок! — Так его, так! Еще, бейте еще!       Точный удар древком копья по затылку лишил его сознания.       Пинг, чувствуя, как сильнее сжались на его запястьях чужие руки, закрыл глаза. Отчаянная попытка освободиться заслуживала, конечно, некоторого уважения, но… сам он предпочел бы на лобное место взойти, сохранив хоть подобие гордости. Вряд ли подданные империи его запомнили как светоча мудрости, уж скорее как жестокое высокомерное чудовище, но позволить себя волочь, тащить как мелкого трусливого преступника? «НИ. ЗА. ЧТО».       Ждали Сына Неба. И, когда к Глашатаю подбежал гонец с сообщением, что Его Императорское Величество, десять тысяч лет жизни ему, скорбит у тела своей дочери в Храме Неба и не прибудет, Пинг снова не удивился. Даже испытал легкую благодарность — уж теперь его гримаса презрения была совершенно натуральной. «Ты — червь, а не дракон!»       Глашатай кивнул, вышел вперед, оглашая имена двух преступников и их вину. Как оказалось, Великий Канцлер был повинен в оскорблении трона, а начальник дворцовой стражи — в преступном бездействии. Если память Пингу не изменяла, и то, и другое каралось отрубанием головы. — Но, в силу долгой и беспорочной службы и милостью скорбящего отца, нежелающего омрачать кровью дух своей умершей дочери, им будет даровано… — Заканчивай! — Рявкнул Пинг, не выдержав. — Видишь, люди желают развлечения!       Ну, что ж, несколько одобрительных выкриков он тоже заработал. Вырвав руки из хватки стражников, он поднялся по ступеням и одарил толпу улыбкой хищника. Это стоило ему едва ли не всего запаса самообладания, но отступать было некуда.       Помощники палача содрали с его плеч оба халата, оставив их болтаться ниже пояса. И, наверное, впервые в жизни оставшись оголенным, Пинг испытал страх, непривычное чувство уязвимости. Первый день весны выдался неожиданно теплым, но все же по плечам пробежала судорога от мороза. Пинг выдохнул облачко пара и опустил глаза, мельком глянув на левое плечо с багровой полосой от плети и полным отсутствием печати подчинения. Главного доказательства того, что предстоящее будет… крайне познавательным и, возможно, последним, что в его короткой жизни произойдет.       Палач — совершенно незнакомый, какой-то возмутительно нелепый в сравнении с привычной госпожой Пао, набросил ему на руки веревку, затягивая узлы потуже, и деловито принялся крутить ворот дыбы. «Прелестно. Расслабиться, вися на собственных запястьях, едва касаясь земли, просто невозможно».       Вывернутые плечи заныли. Пинг никогда не думал, что был НАСТОЛЬКО тяжелым. А палач обходил его по кругу, оценивающе осматривая, как иной столяр смотрит на только что законченную табуретку. Подумав, сгреб и перекинул волосы Пинга через плечо на грудь. Шершавой ладонью провел вдоль позвоночника. Похлопал. — Милейший, хватит меня лапать, — процедил Пинг.       И вспомнил, как также рычал на поймавших его охотников в лесах Хэнани и в подземельях Дворца на принцессу. «Не помогло тогда, не поможет и сейчас», — с тоской подумал он. — Торопитесь куда-то, ваше превосходительство? — На тот свет. — Успеется, туда никто не опаздывает.       Пинг знал ответ, но не мог перестать задавать себе этот бессмысленный вопрос: «Почему мне так страшно?»       Толпа молчала, затаив дыхание.       Первый удар выбил из груди дыхание так, что он не смог даже вскрикнуть.       На третьем голос вернулся.       На седьмом он еще видел и слышал окружающее. Все тоже, что и до этого. Озлобленные простолюдины и чванливые придворные — «Смертные твари!» — яростно скалящиеся и прячущие за веерами собственный страх.       На восьмом он нашел взглядом белые до омертвелости лица Понга и Панга с такими же, как у него, потухшими глазами. Их сцепленные вместе ладони. Руки то ли поддерживающих, то ли удерживающих их слуг. «Пришли все-таки? Зря… Хорошо, Ли у гроба принцессы и не видит…»       На десятом все потонуло в мареве боли. Исказилось. И лишилось смысла.       Когда он потерял сознание, Пинг не помнил. Не помнил, нанес ли палач все положенные удары. Не помнил ослабшую на руках веревку. Как стража его подхватила и унесла обратно во дворец — тоже не помнил. Все было покрыто чернотой, в которой не было и самого Пинга. ****       Бывший Великий Канцлер Вей-Юн покосился на свою невольную спутницу. На рассвете по всему Дворцу прокатилась волна такой очищающей силы, что его едва-едва не развеяло. Но, все-таки, он удержался на этом свете. Может, и зря, конечно. «С другой стороны», — думал он, цепляясь изо всех сил за те предметы в своем бывшем кабинете, что еще помнили его живым, — «на трон достойный продолжатель династии еще не взошел».       Ну, не Пингу же это дело доверять, в самом-то деле…       А потом услышал тихий плач, тонкий, почти детский. Не бьющий по ушам истеричный визг Лоу-Линь. Не беспокойные и страшно низменные мысли трех злых духов, крутящиеся вокруг лишь двух вещей — женщин и как бы им на кривой козе объехать все окружающее. И не еще какая-нибудь гадость.       Сердце дрогнуло, и он пошел искать. Мало ли что. Если сумеет помочь — поможет.       За пять лет не-жизни Вей-Юн сильно подобрел.       А в крытых садах тихо плакала эта девчушка. Цветочек нежный. Птичка маленькая. Вей-Юн ее узнал. Видел, как ее вместе с ее то ли отцом, то ли дедом стражники тащили по Дворцу.       С трудом, но успокоить ее бывшему канцлеру удалось. И расспросить тоже.       Любовь. Несчастная, неразделенная и неоцененная. И преданность, невероятная, страшная в своей силе, преданность. «Все зло от этих принцев», — подумал он, но говорить ей этого не стал. Раз уж она неприкаянным духом стала, значит, дурной ее возлюбленный значил для нее сильно больше, чем жизнь или спокойная смерть. «Личико такое нежное, мягкое. Глазки только от ужаса круглые совсем. Эх, был бы я по моложе, да мы оба живыми…»       Девушка тем временем прижала худую ручку к губам, испуганно следя за пытками. Жест бессмысленный — колотая рана в горле и не дала бы ей вскрикнуть. Как самому Вей-Юну — перерубленная шея. Впрочем, говорить призракам это почти не мешало. — Но почему? Зачем? За что? Это же не из-за меня? — Ее певучий голосок звенел колокольчиком. — Нет, госпожа, — произнес Вей-Юн. — Не из-за вас. Просто язык прикусывать мой последний ученик не умеет. И вряд ли когда-нибудь научится. «И впрямь ведь, дурак, не умеет. Ох, огребет он еще неприятностей за свою гордыню».       Почти все знания отдать он успел, а спину во время гнуть — не научил.       Девушка тихо, вроде бы, с облегчением вздохнула и отвернулась. Вей-Юн ее понимал. Самому смотреть было тошно. Стояли-то они достаточно далеко, чтобы крики боли почти не слышать. — Пойдемте отсюда, госпожа. Не надо бы вам на это смотреть. Сами натерпеться успели. Ни к чему.       Она кивнула, стерев слезинку. — К господину вашему? — Предложил Вей-Юн. — Нет! Нет. Не могу… он лежит на моей могиле, умирает… Не могу, не хочу смотреть на его страдания. Сердце разрывается.       Вообще, Вей-Юн имел в виду ее младшего господина, этого… Калафа. Но маленькая птичка была совершенно удивительным человеком. Такая сила дана ей была, такая мудрость, такая доброта. «Вот уж из кого правительница вышла бы хорошая. И угораздило же тебя полюбить не того». — Меня почему-то тянет туда, — он показала на Храм Неба. — Там Божественную Деву к погребению готовят, оплакивают. Неужели и вы, госпожа, последнее уважение ей оказать хотите? — Он, правда, был удивлен. — Может быть, — кивнула она. — Не знаю. Там кто-то горюет, как… как я сама этой ночью? О любимом.       Взгляд девушки на последнем слове ушел вниз, и, наверное, не будь она мертва, ее щеки порозовели бы от смущения, словно, она посмела, наконец, произнести вслух запретное слово.       Вей-Юн покосился обратно на помост для казней. Кажется, его убийца и последний ученик в одном лице потерял сознание. Голова свесилась на грудь, тело обмякло, и даже выплеснутый в лицо кувшин воды не помог.       Он догадывался, кто мог лить слезы в храме Неба. — Я думаю, я… я могу ее утешить, — с растущей уверенностью произнесла госпожа Лью и тепло и лучисто улыбнулась.