Проклятый гонг

      С лица ханьской принцессы спала жуткая личина. Теперь это действительно была очень красивая молодая женщина, безмятежная в своем последнем пути. Тонкие изящные черты лица, огромные глаза с длинными густыми ресницами, губы больше не изгибающиеся в презрении, густые шелковистые волосы серебристо блестящие. Она была красива настолько, что Лью не испытывала и тени зависти. Так могла выглядеть только богиня, а смертные женщины такими не бывают. Даже восемь служанок принцессы - каждая достойна быть воспетой за свою красоту - и близко не были так же совершенны как их мертвая госпожа.       Лью было ее немного жаль - любое ее слово при жизни было бы исполнено, любая прихоть, власть над всем миром была бы в ее в руках, пожелай она этого. Но она ушла, так и не узнав счастья. Потратила отпущенное ей время на бессмысленную кровавую расправу. "Зачем?"       Лью вздохнула. Чужая душа - потемки. Кто теперь скажет, чего именно принцессе не хватало? Может, ей не доводилось знать каких-то самых простых, но приносящих радость вещей. Не было мамы, рассказывающей сказок на ночь и гладящей по голове. Быть может, родной отец ни разу не сказал ей и ласкового слова. Не было птички, певшей у ее окна, или котенка, потершегося об ноги. Теперь уже и неважно.       Она обошла по кругу служанок принцессы и остановилась рядом с той, что плакала не показательно, а тихо, словно бы в ступоре, или во сне. - Она, не сомневаюсь. Любовь у них, - проворчал господин Вей-Юн, но в голосе слышалась и жалость, и капелька зависти. - Не та, великая и всепобеждающая, а обычная, человеческая. Со всеми изъянами и дуростью.       Лью улыбнулась против воли - она точно знала, что любовь не бывает великой или обычной, она просто есть или нет. И помрачнела, почувствовав родство с девушкой. Словно, та была единственной, кто понял бы ее чувства. Вчера, когда другие требовали от нее имя. И, может быть, даже испытала бы к ней сострадание. Не поэтому ли ее тянуло сюда?       По наитию она протянула руку и коснулась ее головы. Странный жест, необъяснимый. Но ей не оставалось ничего другого, кроме как отдаться на волю этой спонтанности.       ...она бежала, не очень быстро и выставив вперед руку, чтобы радостно зеленеющие ветки кустов не хлестали по лицу. Да бежать быстро и не смогла бы - туфельки-лотосы не были приспособлены к этому. Поворот направо, налево, налево, направо, по изумрудному-золотому с бриллиантовыми брызгами росы калейдоскопу. Округлые листья, белые соцветия... За спиной раздавались быстрые, тяжелые прыжки, но она не оборачивалась, зная, что все это - игра, в которой не бывает проигравших. Ее не догонят, пока она этого не пожелает. Или пока под ногу не подвернется коварный корень, туфелька не зацепится за него, не слетит с ноги, а сама она не упадет на мягкую траву, дышащую полуденным летним солнцем. Упадет и замрет в траве, задохнувшись от бега и предвкушения. Чтобы тщетно в предпоследний миг попытаться вскочить и бежать дальше.       На спину легло что-то тяжелое, напоминающее кошачью лапу. Очень-очень большую. Она обернулась и...       Лью вновь оказалась в храме. Резко выдохнула и попыталась по привычке стереть со лба холодный пот. Слишком уж разными оказались их чувства, самой Лью и Сяоли (теперь она знала), когда над ними склонился белый тигр с ярко-золотыми глазами. От этой пропасти между страхом перед хищником и, Лью покраснела бы, будь она живой, желанием, ее и выбросило обратно в человеческий мир. - Не уходите глубоко, - мягко посоветовал господин Вей-Юн. - Это может быть опасно. И для вас, и для нее.       Он потер подбородок, приложил руку к губам, будто хотел удержать какие-то слова, но потом все же позволил себе попросить: - Можно мне взять вас за руку, госпожа Лью? Я смогу вас вернуть, если понадобится. - Я даже далеко не зашла. Не смогла. Зверь... Тигр...       Она не знала как объяснить, но бывший канцлер ее понял и улыбнулся ободряюще. - Человек. И тигр, и человек. И злой дух. Был... Все вместе. Попробуйте еще раз.       Лью кивнула с благодарностью. Человек... Немногим лучше. Ее плечи передернуло от воспоминания о льдисто-остром лезвии, впивающимся в ее руки. Но пусть будет человек.       ...бег, лес, корень под ногой. Падение.       На спину легло что-то тяжелое, но не тяжелее человеческой руки. Она обернулась, чтобы встретить знакомые ярко-золотые глаза. Страшные, но все же не вызывающие такой животный ужас, как на тигриной морде. Он навис над ней, улыбаясь, полы белого с черными полосами ханфу ниспадали на землю. Не менее опасный, чем когда был зверем. Закинутые за голову, обнажившиеся до локтей руки щекотала трава. Лью-Сяоли закрыла глаза, одна от смущения, другая в предвкушении, но их шеи не коснулись чужие губы.       Что-то холодное и липкое, напоминающее птичью лапу, схватило за запястье и с силой дернуло вверх. Перед глазами возникло перекошенное от ярости лицо старухи в ало-черном платье, а щеку обожгло пощечиной, моментально вызвав головную боль.       Тщедушная, откуда только сила бралась, старуха тащила ее куда-то прочь, осыпая бранью и угрозами. С содроганием Лью поняла, то жизнь рабыни от жизни служанки принцессы, придворной дамы, не отличалась столь уж сильно. Точно так же невзлюбившая ее старшая смотрительница ругала и била, и грозила продать за горсть медяков первому, кто согласится купить. Лью тогда не смела и думать сопротивляться, а у Сяоли хватило сил и решительности, чтобы ответить. Пусть даже это и была одна лишь подножка, сбившая старуху с ног. Не больше, но достаточно, чтобы вырваться. "Как же неудобно!" - думала Лью, чувствуя как сдавливает ступни обувь и как мешают двигаться многочисленные слишком просторные и широкие одеяния. Ах, если бы на ней были привычные сапоги, разношенные чужими ногами, но удобные! И что-нибудь более подходящее для прогулок, чем длинные халаты с рукавами, волочащимися по земле!       И все-таки они бежали. Цепляясь за ветки и с трудом разбирая дорогу. Обратно, в лес. Но он из радостного, пронизанного солнцем стал тлеющим от пожара, огнем лишь освещаемым. И он был переполнен людьми. Охотниками и звероловами, загоняющими хищника в ловушку. Мерцали среди ветвей копья, вилы, мечи. А они бежали, не зная зачем, не зная куда и не зная, что будут делать. Не замечая, что их одежда перепачкана кровью и гарью, порвана ветками.       Ведомая лишь надеждой успеть, Сяоли бежала и тащила с собой Лью, пока кувырком не скатилась по пригорку к какой-то поляне. Зашипела от боли - руки были ободраны, а ноги сбиты в кровь. Слабая и безоружная, что она могла? Только бессильно смотреть, застыв в понимании, что опоздала. Бесповоротно и непоправимо.       Лью вновь стояла в храме, теперь точно зная, зачем она здесь и почему.       Великое Небо! Как не видев ни толпы, требовавшей имя молодого господина Лью, ни толпы на казни ее собственного возлюбленного, можно было представить что-то столь похожее во всех деталях? Жуткие перекошенные лица, нечеловеческий вой, и морскими волнами раскатывающийся ужас?       Только сейчас она заметила, что ее сестра в несчастье и горе сжимала в побелевших пальцах украшение. Острую шпильку. Но ровно тем же жестом, что сама Лью держала в ослабевшей руке кинжал-осколок льда. И с той же решимостью. Что ее удерживало от такого же быстрого удара? Надежда? "Не делай этого," - прошептала Лью, надеясь, что ее услышат. Пусть ее голос и был одинок и слаб в шторме других, более громких и жестоких. Но он был! Пусть его будет достаточно! - Госпожа, - позвал и предостерег ее канцлер Вей-Юн. "Пусть хоть кто-нибудь здесь будет счастлив. Я желала счастья моему господину, но стало только хуже. Я сделаю все правильно хотя бы сейчас." - Я закончу, мне нужно закончить, - покачала она головой, собираясь с решительность. - Нужно.       Мир снов, грез и кошмаров, мир духов, отражал мир человеческий, изменялся от веры людей. Но и сам влиял на человеческие судьбы. И пока лесная кошка душой и сердцем надеялась на лучший исход, он существовал и в ее реальности. Откуда Лью это знала?       ...Лес больше не напоминал привычный. Деревья, кусты и трава пели, каждый в своем тембре, слаженно и точно, легко следуя мелодии мироздания. И даже ставший привычным корень под ногой оказался лишь певцом, прилежно вступившим в свою партию в нужный момент, ровно так как должен был - лихо и молодцевато. И словно бы даже подмигнул.       Сверху на них опустилось что-то низкое, страстное, завораживающее своей лиричностью. Обволакивающее теплом и мягкостью. "Так вот, как это ощущается - быть любимым в ответ," - подумалось Лью, - "ах, но ведь тоже самое я чувствовала рядом с Тимуром! Он тоже любил меня, пусть и по-другому."       Они обе застыли, вслушиваясь. Боясь момента, когда резкий визгливый крик потащит их против воли прочь, разрушив гармонию музыки и вернув их к грубости осязаемого мира.       Старуха продолжала тащить их за собой, Сяоли продолжала ей сопротивляться, а Лью... Лью почувствовала мягкое касание к другой руке, теплое и острожное поглаживание. "Господин Вей-Юн!" - Вспомнила она. - "Помогите!"       И сама не смогла бы объяснить, какая помощь ей была нужна и в чем, но трогательная забота бывшего канцлера укрепляла ее веру в себя.       Касание стало на миг чуть более ощутимым, и с ним неосознанное, не оформившееся желание Лью исполнилось.       Они бежали обратно, в лес. По хаотичным, но странно упорядоченным нотам травы, земли, опавших багряных листьев. Одежда больше не цеплялась за каждый сучок и веточку. Ноги в мужских сапогах легко нашли дорогу к знакомой поляне. По ушам била какофония самоуверенной ненависти и оправданного страха людей перед хищником, какое бы обличье он не принял. Но разве это многоглавое, многорукое чудовище, накрывшее лес собой как куполом, было людьми?       Лью с ужасом вспомнила, что именно так все обстояло. Люди превращались в чудищ с легкостью, без малейшего повода. Здесь, на грани миров, это лишь стало отчетливее видно.       В горле стоял комок - на этот раз они успели, но что дальше? Победу в своей битве с такой толпой Лью вырвала ценой собственной жизни. А что собиралась делать Сяоли, и чем могла ей помочь Лью?       Рука девушки потянулась к прическе, ее пальцы сжались на острогранном шипастом ромбе и резко высвободили его из плена волос. "Шпилька?" - удивилась Лью. Чем могло помочь украшение? Но Сяоли, видимо, знала какой-то секрет. В ее отведенной и поднятой руке, мягкое золото украшения стало менять свою форму, удлиняясь, тяжелея.       Лью смотрела чуть приоткрыв рот на позолоченное копье с алой кистью, казалось, светившееся во мраке. Гораздо лучше, чем ничего. Cтрашное оружие в умелых руках, если совсем честно. Но разве хоть одна из них умела с ним обращаться?       Серое марево чудовищ встрепенулось, взбурлило, выгнулось ядовитой змеей в их сторону, раздуло "капюшон" как королевская кобра, и приготовилось к броску, найдя еще одну жертву. Сяоли с вызовом вскинула подбородок.       Копье пролетело сквозь чудищ, нимало им не повредив, - они просто создали на миг брешь в своей монолитности, пропустив его. Их морды-лица-пасти издевательски оскалились, ощерились клыкасто.       Лью проглотила комок в горле, чувствуя как губы Сяоли изгибаются в чем-то похожем на улыбку. Певчей птичке было страшно. Что-то она не понимала, не знала, на что рассчитывала лесная кошка. Вей-Юн успеет ее вытащить. Наверное. Но Сяоли? Такая жуткая смерть, пусть и во сне!       Кобра распахнула пасть и бросилась на них. И за миг до того, как их должно было смести ударом, после которого смерть стала бы предпочтительнее жизни, Лью-Сяоли окутал щит из ревущего ветра, сильного и быстрого настолько, что он стал тверже скал.       Сяоли резко выдохнула, и Лью с содроганием осознала, что и она не знала в точности что произойдет, просто доверилась собственной надежде.       Кобра ненадолго отпрянула. Но замешательство рассчитывавшего на легкую победу чудовища быстро прошло, и оно попыталось проломить щит из ветра еще раз. Но в самой высокой точке броска замерло, застыло, будто замороженное во времени, и медленно осыпалось пеплом. Осталось лишь копье, зависшее в воздухе, там, где у кобры было горло.       И только когда пепельно-серое марево осело и впиталось без следа в землю, Лью увидела то жуткое, неправильное создание, которым и был злой дух. Темное, но сияющее ослепительным светом. Носящее человеческий облик, но человеком не являющееся. И смотрел он прямо на них. Нет. На нее, на Лью. Ведь Сяоли, лишенная страха, уже повисла у него на шее. "Может, для нее это и впрямь самое безопасное место, но мне, кажется, лучше уйти. И чем быстрее - тем лучше."       Лью совсем не нравился внимательный взгляд золотых глаз. Он ее видел, он знал кто она, и расценивал ее присутствие как вторжение.       Она попятилась, пытаясь найти ту грань, тот порог, что отделял два мира друг от друга. И вывалилась, запнувшись - в который раз! - обо что-то, в руки бывшего канцлера.       Несколько секунд ей потребовалось, чтобы понять, что ее не преследуют, что господин Вей-Юн ласково, хоть и очень неуверенно, гладит ее по плечу. - Вот и все. У вас все получилось.       Он показал на реальную Сяоли.       Она сидела распрямив спину, цепко ощупывая окружающее взглядом, словно ее глаза впервые видели мир с такой ясностью. И в них была решительность и ледяной беспощадный гнев, способный смести со своего пути даже горы. - И, сдается мне, хорошо, что она нас не видит.

****

      Сколько они, сменяя друг друга, рыдали над телом Жестокосердной - одно Небо ведало. Сяоли помнила только, что внезапно очнулась, точно зная, что как ей поступать дальше. Она не смогла бы сказать, что делала и о чем думала все это время, онемевшая от страха и боли. Но теперь мир стал четким, упорядоченным и понятным.       Смущало ее только чувство чужого присутствия рядом - не человеческого, потустороннего. Не враждебного, нет. Может, в Храме Неба осталась капелька божественных сил и это кто-то близкий ей кружил рядом, оберегая. Может, отец. Может, Гнев. Может, кто-то другой. А потом исчез, когда нужда в защите исчезла.       Но главное - она все-таки теперь знала, что ей делать. Осталось только, сцепив зубы, дождаться, когда их выпустят из Храма Неба, когда эти лицемерные, притворные рыдания по их мертвой госпоже наскучат Сыну Неба.       От одной мысли о старом хрыче на Драконьем Троне ее передернуло. "Ты червь, а не дракон!" - едва не выкрикнула она в купол Храма в ярости.       Нельзя. Надо действовать строго по пришедшему в голову плану. Как можно скорее, не тратя сил на лишние действия.       Голова работала четко, простраивая все действия и их возможные альтернативы. От самых важных к самым необязательным. В какой-то мере, время, отведенное на лживые причитания у тела Божественной Девы, было подарком. Чтобы не происходило дальше - она не позволит запереть себя в гареме. Даже если уйти из Дворца придется так же, как она в него пришла, бросив все. Нет. Раздав служанкам и подругам. Она составила в мыслях письма, одно для Мэйфен, второе для господина Понга. Из Трех Министров, он один был сейчас в состоянии помочь. Переодеться в мужское, дождаться когда у охранников-евнухов будет смена постов, и просто буднично, без нервов выйти с женской половины Дворца. Узнать ее без привычной раскраски придворных дам не должны, да и присматриваться к одному из своих евнухи не будут. Потом, также спокойно, но с положенной дворцовому слуге поспешностью, добраться до дома трех министров.       Если с мужской одеждой господин Понг не сможет помочь, придется украсть подходящий комплект из прачечной. Опасно, и подставлять прачек не хотелось бы, но все остальные варианты еще хуже.       Сяоли не смогла бы внятно объяснить, что еще гнало ее прочь из Дворца, кроме четкого понимания - со смертью принцессы, они, ее служанки, лишились любых привилегий. "И если Пинг..." - она запнулась и решительно выгнала жуткую мысль из головы. "Если Три Министра лишатся постов, то оставаться здесь нет вообще никаких причин".       На нее, наконец, снизошло спокойствие человека, решившего действовать.