Проклятый гонг

Метрополитен-опера в который раз давала "Турандот". Будучи существом близко знакомым с тем, кто сподвиг великого итальянского композитора на написание, подавал либреттистам идеи и подсказывал детали, бывший Великий Канцлер Пинг был готов к тому, что правды он не увидит. Понг еще тогда говорил, что "легенду" об их принцессе нужно максимально отдалить от того, как все было на самом деле. Почему - тоже объяснял, но было это настолько зубодробительно сложно, что большая часть услышанного в одно ухо влетело, в другое вылетело, не коснувшись мозга. И вот, впервые за сто с лишним лет, Пинг испытал легкое желание узнать, что же там Понг намастрячил руками и талантами Пуччини и Адами с Симони. А ведь он когда-то пропустил даже ту самую "Турандот в Запретном Городе", поставленную с размахом в Цзыцзиньчэне. Ну, не было ему это любопытно. И,видимо, только для того, чтобы на другом конце света, куда гуси не летают, зачем-то пойти на нее, поддавшись необъясимому порыву. На сцене происходило что-то... странное. Нет, декорации были потрясающие, с размахом исполненные. Даже заставили Пинга невесело усмехнуться - как похорошел Пекин при здешней Турандот! Практически, на сцене воздвигли целый кусок улицы. Очень красочный закоулок с небольшим мостом, отделившим улицу от Дворца. Зачем, почему? С чего они взяли, что можно вот так увидеть с одной из окрестных пекинских улиц Дворец - было неясно. Но выглядело красиво и эту театральную вольность Пинг простил с легкостью. Как и странноватые костюмы хора, играющего роль толпы простых ханьцев. Появление Пу-Тин-Пао заставило его усмехнуться второй раз, ибо на настоящую госпожу Пао, воплощенную Смерть, этот дикий татаро-монгол с казацким чубом был похож примерно никак. И в этом Пинг уловил первое вмешательство Понга, очень и очень аккуратное. Ведь во всех странах палачами и катами были мужчины. Тем более, что этот Пу-Тин-Пао строил страшные рожи, махал саблей и выделывал акробатические этюды. В общем, получал удовольствие от своей работы, чем невольно вызывал симпатию и смягчал впечатление от проклятого степняка. Калафа, то есть. По задумке Пуччини, а вернее хитрозадого гада Понга, Калаф был главным героем. Положительным. Победителем стойко превозмогающем все трудности. Однако... Сидевшие рядом с Пингом старушки в мехах и украшениях почему-то при появлении Неизвестного Принца начали шипеть и плеваться ядом. Вслушавшись, Пинг с удивлением узнал, что и поет-то он плохо, и играет так себе, и вообще "Мет совсем опаршивел, если дает сцену таким бездарям". Нет, играл тенор и впрямь... плохо. Вернее, вообще не играл. Он пел свою партию, ходил, совершал какие-то телодвижения, пучил глаза от усердия, но во всей этой суете не было ничего. Ни настоящего Калафа, ни его сильно искаженной версии, ни даже хоть какой-нибудь отсебятины самого тенора. Он был совершенно пуст. Невзрачен. И при всей до сих пор сохранившейся ненависти к настоящему Калафу, Пинг почувствовал себя оскорбленным. Его заклятый враг был неординарной личностью, достойной уважения и скорейшей смерти, но не такого издевательства. "Да как вы смеете?!" Бурлил от негодования он ровно до появления на сцене... себя. Совершенно неузнаваемого. Вместе со столь же неузнаваемыми Понгом и Пангом. Они зачем-то прихлопывали веерами по ладоням, картинно пританцовывали и больше напоминали придворных шутов, чем троицу из самой Бездны призванных демонических тварей. К тому же, они явно по либретто были обычными людьми. Этому Пинг не удивился. Понг именно такой целью и задавался - стереть их троих из людской памяти как нечто жуткое и всесильное. Мол, были такие министры, но и все. И все же, и все же, трое шутов, отговаривая не-Принца, почти напрямую цитировали состоявшийся много столетий назад диалог. Не-Принц вяло упорствовал, продолжал пучить от усилия глаза и только к гонгу рвался почти как настоящий. В антракте Пинг цедил кофе, вслушивался в разговоры других зрителей. Как правило, не особо интересные. Хотя, все те же старушки в мехах, раположившиеся по случайности и тут поблизости, продолжали изо всех сил осуждать. И Не-Принца, и всех остальных. За бездарность. И только Тимура похвалили, не забыв, естественно, пройтись по его славянскому акценту. Но повосхищались тем, как показано, что Персидский Принц раздавал перед казнью свои многочисленные украшения бедным. "Богатства с собой в могилу не утащишь. Как по-христиански." Пинг вздохнул, и не выдержав, ответил: - Но ведь он - перс, а, значит, мусульманин. Его окинули тяжелыми вглядами с ног до головы. Очень и очень неодобрительными. Что-то в памяти шевельнулось, смутное воспоминание, когда аналогично несговорчивая пожилая особа также глазами в нем дырку прожечь пыталась, и Пинг невольно оглядел себя. Классические темное-серые джинсы, черная футболка-лонгслив, и легкий пиджак. Вроде бы, он выглядел вполне прилично. В этот раз. - Молодой человек, - пожилая особа, напоминающая сухую жердь, поджала отсутствующие губы, - вам сколько лет? - Сорок шесть, - кокетливо скинул себе полтысячелетия Пинг. - Тогда метаМфоры должны бы уже уметь понимать. - Мета... что? Возможно, это была цитата, но Пинг понятия не имел откуда. - Иносказания, - влезла вторая старушка, напоминающая подушку на пуху и, растянув губы в улыбке, принялась строить ему глазки. - Перс - не перс... - ...а аллегория отвергнутого любовника, - процедила старушка-жердь, - Который может только смирно принять свою судьбу и избавиться от отягощающего его чувства. - То есть цацки, которые он раздавал, это аллегория его страсти к принцессе? - Уточнил Пинг. - Именно! - Подняла указательный палец вверх "Жердь". - Любопытно. Но что же тут тогда именно христианского? Избавление от всего лишнего, неисполнимых желаний в том числе, это скорее... буддизм? "Жердь" задумалась. - Об этом я не подумала, - признала она неохото. - Но сути это не меняет. Перс раздает украшения перед своей символической смертью, и тем освобождается от губящей его страсти. - Символической? - Естественно. Ведь нам не показывают вульгарное отрубание головы прямо на сцене! - А жаль, - вздохнула "Подушечка". - Ой, помнишь, в Лисеу были? Ррраз! И Отчекрыжили головушку! А какой там был Пинг! "Жердь" вздохнула и закатила глаза к потолку. - Пел бы еще хорошо. В прочем, все равно это было лучше, чем сегодняшний Калаф... А тебе лишь бы на бицепсы и смазливую мордашку смотреть! И тут обе старушки уставились на Пинга. Очень и очень внимательно. - Молодой человек, - прищурилась "Жердь". - А вы не испанец? - Эээ... нет? - Он принимал более европейский облик, когда его заносило в Европу или США, но какой национальности оказывался получившийся результат, никогда не задумывался. - И к театру отношения не имеете? - Нет. - И не врете? - Нет! - А похож, - вздохнула "Подушечка". - Так вот, - вернулся к предыдущей своей мысли "Жердь". - Перс символически умирает, освобождая место другому более удачливому претенденту и объект своей страсти от этой самой страсти. Вся эта опера есть иносказание поиска любви. - Лью тоже что-то символизирует? - Ну, конечно же! Как Перс - Турандот, так и она должна освободить Неизвестного Принца от своей неразделенной им любви! Принести такую жертву ради его счастья. - Умереть? - Символически. - А Три Министра? - Испытания на пути Принца к руке Турандот. Загадок - три, министров - трое, тремя разными вещами они будут пытаться соблазнить его в последнем акте. - Пагубные страсти, обревшие человеческий облик? - Можно и так сказать. Внутренние демоны, над которыми тоже нужно одержать победу. В прочем, редко кто пытается воплотить эту идею на сцене. "Естественно. Рассмотри еще под шутовским обликом и этими веселенькими мотивчиками трех злых духов." - Но почему Лью должна отказаться от своей любви, а Калаф - нет? Разве она не приносит самую большую жертву ради возлюбленного? Она отказалась от собственного существования. - Потому, что дура. Нечего метать бисер перед свиньями, - хмыкнула "Жердь". - Она хочет сказать, преследовать - удел мужчин, - хихикнула "Подушечка", явно от неловкости за подругу. - Тем более, что Перс тоже от любви отказывается. Точно также как Лью. Все логично. "Логично, ага. Как у вас, людей, все сложно. Почему я просто подошел к Сяоли и предложил ей встретиться еще раз, в приятной обстановке, а она просто согласилась? И никто не проходил никаких дурацких испытаний. Поиск любви, Небо вам на головы..." Прервал их звонок, зовущий обратно в зал. Дальнейшее не отпечаталось в памяти ничем. Забавно, конечно, было наблюдать, что "Пинг, Панг и Понг" вместо внезапно привалившей работы ночью отправились отдыхать, но в целом... Тронный зал, как тронный зал, беседка в саду как беседка. И только самый финал оставил Пинга в глубоком недоумении. - Счастливый конец? - Шепотом он спросил у "Жерди". - Свадьба и коронация? После всей пролитой крови? Пыток и самоубийства? - Вы не рады за Калафа и его обретенное счастье? - Иронично пинтересовалась она в ответ. - Вы не безнадежны, молодой человек, если так. "Знала б ты, какое я ему счастье на самом деле после всего этого устроил..." - Впрочем, ЭТОМУ Калафу вряд ли хоть кто-то в зале сочувствовал. Боже, как низко пал Мет! - Она вздохнула. - Видели телефильм с Корелли? Вот там был настоящий принц. - Мадам, из нашего краткого общения я совершенно точно понял лишь одно - к высказанной идее поиска любви вы сами относитесь несколько скептично. И зачем же тогда... - Музыка, молодой человек. Музыка. Музыка рассказывает немного другую историю. Ее сложно перевести обратно в слова, но почувствовать можно. Музыка говорит, что не могла женщина, исполнившая "Господин мой, послушай" и "Ты, что в лед закована" просто умереть. Будто между ее смертью и финалом выпущен огромный кусок смысла. Музыка говорит, что три министра это что-то большее, чем три смешных чиновника. Невозможно было Пингу от "Оставь ты женщин" просто прыгнуть к попытке спасти жизни горожан. Будто было что-то еще. Почему у вас такой взгляд? Пинг моргнул и натянул на губы улыбку. - Может, у него самого был роман? И ради спасения этой женщины он и старался. - Хм. Возможно. "У меня в Хэнани дом" как аллегория счастливой семейной жизни? Интересное предположение. И чтобы совсем уж окончательно ответить на ваш вопрос - я хожу на разные постановки "Турандот", чтобы докопаться до этой настоящей истории, собрать ее по крупицам из мусора, который режиссеры в нее запихивают. - Тогда у меня есть еще одно совершенно безумное предположение. - Давайте-давайте, - усмехнулась "Жердь", - заметно, что вы все же не мускулами думаете, как может показаться сначала. - Что если Турандот не стала вынужденно изображать любовь и выходить замуж за человека ей глубоко противного, а нашла другой выход? - Какой же? - Сделала то же, что и Лью, мадам. - А, как в постановке Эсперт. Самоубийство. Но почему, например, не убить самого Калафа? Или отца, как олицетворение закона, принуждающего ее к браку? - Потому, мадам, что по поверьям древних китайцев, не исполнив последнюю волю Лью, она обрекла бы себя на ужасное проклятье. И только собственная смерть могла избавить ее от этой участи, - Пинг глянул на сцену и, убедившись, что хор и солисты докланялись, поднялся. - Благодарю, дамы, вы скрасили этот вечер. - Взаимно, молодой человек, взаимно. Уходя, он еще успел услышать двух своих соседок: - Нет, это точно был тот самый испанец! Ну, постарше лет на десять, естественно, или сколько там уже прошло? Такой бицепс ни с чем не спута... - Х-х-хосподи, кошка ты течная, недодраная! Да на кой черт ему тогда отпираться и вообще... - Чтоб автограф не просили, кочерыжка ты сушеная! Зачем еще? "Да с кем они меня перепутали..."

****

Уже в номере отеля Пинг послал Понгу краткое: "Ты гребанная извращенка, Лисонька". Лис отреагировал стикером с похабно ржущей лисой и фразой: "А я предупреждал - не ходи)))" Что-то шкрябало изнутри черепа, какое-то неудовлетворение. Пинг никак не мог выкинуть из мыслей "Турандот" и разговор со старушками. Решение пришло, как обычно, быстро. Он включил ноут, закурил и забил в поиск Ютуба "Turandot Corelli", и, отбраковав уйму видео, наконец, нашел нужный. Что ж, старушки не обманули. Это, и правда, был Калаф. Настоящий. Даже лучше, чем в реальности. Этого Калафа Пинг даже мог в чем-то понять. На "Пусть рухнет мир - я жажду Турандот", его, конечно, опять перекосило от ненависти. Здесь его хотя бы не отпихивали в сторону, как жалкого бездомного котенка. Просто потому, что этому Калафу не требовалось ничего кроме взгляда. И все же, Пинг снова пережил тоже самое чувство безнадежности, сменяющееся вспышкой ярости. Пришлось остановиться, чтобы успокоиться и вспомнить, что все это было, но было пятьсот лет назад. В остальном... в остальном этот вариант событий не отличался ничем от того, что он видел в Метрополитен. Пинг опустошил пепельницу, и принялся копать дальше. Он сам не мог объяснить, что искал. Крупицы истины, как выразились старушки, возможно? Вторая постановка была из Геликон-оперы. Пока что это была постановка ближе всего подошедшая к тому темному ужасу, которым обернулся Пекин за время их правления. Он узнавал знакомые мотивы, пусть и переработанные до полной эклектичности. И когда на сцене появилось ДВЕ Турандот, он вздрогнул. Как близко подошел к истине неведомый ему режиссер! Отвратительная в своей развязной сексуальности красотка, которую видели все, и скрывающееся в подземельях чудовище, которое одним своим существованием меняло всю Поднебесную в ад на земле. Жуткое, страшное. Не настолько, как настоящая Божественная Дева, конечно, но исполнительнице партии стоило поапплодировать и за то, что она смогла передать. И обрывалось все на смерти Лью. Настоящая, чудовищная, принцесса, наконец, показывалась на глаза проклятому степняку, и эти двое уродов оставались на едине один с другим. Не было счастливого конца, не было свадьбы и торжества победившей любви. Пинг выдохнул и протянул руку, чтобы захлопнуть ноутбук, как вдруг понял, что - нет. Он еще не увидел того, что хотел. Ту, что хотел увидеть. До сих пор. Даже пять столетий спустя. Даже, если это будет лишь отдаленный, искаженный отголосок. Что ж, теперь он хотя бы знал, что искал. Он открыл либретто и вчитался. Определенно, проклятый степняк был главным героем, а потому все крутилось вокруг того, что он мог знать и видеть. Даже начало второго акта, где Министры то работали, то отдыхали, то просто существовали, было нужно лишь для того, чтобы пересказать историю самой принцессы. Сяоли, закономерно, не было в тексте. Она была вне поля зрения степняка, а потому и не существовала. Были лишь безликие и безымянные служанки Божественной Девы, Калафу безразличные и необходимые лишь для того, чтобы укрепить его в желании преследовать принцессу. Пинг потер утомленные глаза, посмотрел на начавшее немного светлеть небо за окном и запустил очередную "Турандот". Минуте на второй ему стало абсолютно понятно определение "режопера", которое любили использовать в русскоязычном сегменте интернета поклонники оперы. Сейчас он видел ТИПИЧНУЮ ре-жоперу. Патентованную, хоть в словарь в качестве иллюстрации вставляй и в Палату Мер и Весов вноси. Опять никакой Калаф, опять смутно похожие Лью и Тимур, опять странноватые министры... Он почти решил бросить просмотр, когда заметил, что до появления служанок осталось минуты две. Проглотив комок в горле, Пинг взял себя в руки. Он ожидал чего-то невнятного, незапомниающегося и мимолетного. В какой-то мере его ожидания оправдались. И все-таки... Юные девушки, одетые во что-то очень отдаленно напоминающее ханфу, со сложными прическами из узла волос на затылке, богато украшенным белыми цветами, и летящими свободными локонами. Это был отдаленный искаженный отголосок, верно. Пинг понимал, что видит просто то, что хочет видеть, но не мог не всматриваться в лицо молодой китаянки. Небо на землю рухни! Европейский театр! Почему, почему она была китаянкой?! Он открыл вторую пачку сигарет. Закурил, сидя на подоконнике и вглядываясь в город далеко внизу. Телефон зазвонил. - Тигр. Ты там в порядке? - Вполне серьезно поинтересовался Понг. - От тебя такой тоской несет, что... - Нет, не в порядке. - Во имя... Я ведь говорил - не ходи. - Понг. Почему ее там нет? Почему?! - По той же причине, по которой там и нас, настоящих, нет. И еще... Лис тяжело вздохнул. - Я не мог остановить великого композитора, когда ему пришла в голову светлая идея написать про нас оперу. Никак. Но точно знал, что ты рано или поздно... наткнешься. Неужели все остальное было легко пережить и увидеть со стороны? Церемонию Трех Загадок, ночь после нее? - Нет. - А раз за разом смотреть, как на сцене вы двое влюбляетесь, как скрываетесь от нашей на всю головушку ударенной госпожи, было бы легче? Вспоминать и переживать все заново, вплоть до... - Понг! - Пол тысячи лет как Понг! Ты и так все это время ее ищешь. - Понг, я не могу не искать. - А я не знаю, что ты собираешься делать, когда найдешь! Переродившуюся и непомнящую ничего из своей прошлой жизни. А то и счастливую с кем-нибудь другим. - Я не могу ее не искать, не преследовать, не надеяться, что... - Тебе когда-нибудь говорили, что ты этим на нашего "любимого" принца страшно похож? Пинг молчал. Было больно. Не от этого "обвинения". От того, что Понг был прав. Пинг и сам не знал, что будет делать, когда найдет ее. Владыка эры Гнева таскался по миру в поисках потерянной возлюбленной, и там куда он приходил, начинались войны, бессмысленные протесты против всего на свете, взлетали убийства. Он потенциально нес с собой несчастье и, возможно, поэтому Сяоли ускользала от его взгляда. В конце-концов, почему ему должно быть хорошо, когда всему миру было плохо? "Почему миру должно быть хорошо, когда МНЕ плохо?" - Поправил себя Пинг, смял пачку сигарет, и холодным голосом приказал: - Назови какую-нибудь страну. Но телефон молчал. Вместо ответа по середине его номера материализовался Лис, держащий за рукав халата Кота. Кот, выдернутый явно из ванной, отбросил в сторону зубную щетку, открыл рот, чтобы возмутиться, и закрыл его. - Мла-а-адший, - протянул он потерянно, - ну, ты чего? - Чтобы ты там не думал, а я знаю, что ты думаешь сейчас, - произнес Понг, - это лишь крупица правды. А вся правда в том, что нет никакой нужды устраивать третью Мировую. Во-первых, смертные и без тебя справятся. Во-вторых, потому, что нам не плевать на тебя. И да, я знаю, что хотел бы ты сейчас вместо нас увидеть Ли, и что это решило бы все, ты тоже думаешь. - А не решит? - Оскалился Пинг. - На ближайшие лет семьдесят - решило бы, возможно. А потом? Все заново? - Мне... надо было умереть тогда же. С ней. Пока мог. Пинг опустил голову и не видел, обвинящий взгляд Панга обращенный на Понга, Понга опустившего глаза. Но то, как на его плечи легли рука, одна холодная и узкая и одна теплая и пухлая, почувствовал. - Ладно. Было бы лучше, если бы ты тогда умер. Если бы никогда ее не встретил, и главное, никогда не появлялся на свет. Но я, правда, предпочитаю мир в котором мне кроме Панга терпеть приходится именно тебя. Вот представь, Божественная Дева призвала бы, например, эээ... Ненависть! И назвала бы ее, например... Пынг! - Ужасно, - согласился Панг. - Смешно, - кивнул Пинг, разгадавший нехитрый Лисонькин финт ушами. - Угу. Очень. К слову, в той дряни, что ты сегодня смотрел в промышленных масштабах, самые смешные Пинг, Понг и Панг где были? - Да ты знаешь такой выбор... - Хмыкнул Пинг, но все же задумался. - Ну... Эти, которые с Калафа взятки брали, а потом их Глашатай, который Мандарин, на эти же бабки и грабанул. - Уууу, - протянул Панг и хихикнул. - Какой поклеп! Зная тебя, ты б ему за такое копье бы запихал в это самое. И был бы прав! - Куда именно? - Поинтересовал Пинг. - В бумажник, - усмехнулся Понг. - А вторые самые смешные? - Да как-то.. не знаю. Почему-то вон те, последние запомнились, хотя они не смешные. - Вена, да? Где мы на смесь персонажей комедии дель арте с русскими Петрушками похожи. - Не знаю почему, - повторил Пинг. - Как тебе сказать... Показать, наверное, проще. Понг взял ноутбук, поискал на стоп-кадре крупный план, и потащил Пинга и ноут к зеркалу в ванной. - На, смотри на свое "почему". Пинг всмотрелся, помолчал, и резюмировал сложную гамму своих чувств вопросом: - Какого хрена у него мое лицо?! - А чего, и впрямь похож, - согласился Панг. - Прям, сильно, если усы убрать. - Такая вот дурная шутка природы, дорогой ты мой испанский баритон. Как почти все в нашем поганом мире. Пинг вздохнул. Легче не было, но мир в котором у него все еще оставались Лис и Кот, возможно, уничтожать пока не стоило.