Тепло родных рук

      Наблюдая за Олежей, Антон вспоминал себя в день выпуска — за несколько минут до памятной фотографии — и совершенно не понимал своего младшего товарища. Возможно, это было связано с тем, что самого Звездочкина давно приучили к камерам: статус предписывал. В то же время, Олегсей фотографировался от силы пару раз за все свои 22 года жизни, семейные фото и фото с редкими друзьями. Официальные же фотографии… О них даже и говорить не хотелось: фото на паспорт, школьный альбом, студенческий… Да и все.       Именно поэтому сейчас Душнов так паниковал — нервно сжимал пальцами голубую, в цвет глаз, бабочку, то и дело поправлял воротник и запонки на рубашке. Весь образ парня казался нервным, угловатым, комком беспокойства и паники. И Звездочкин, как бы он не пытался, не знал, что с этим делать. Хотелось обнять, успокоить брюнета, прижать к себе, сказать такую банальную фразу: «Все будет хорошо», — лишь бы прогнать из сердца юноши все сомнения. Но Антон так и не решался — вдруг это сделает только хуже. Поэтому магистр решил поступить проще.       — Сейчас помогу, Олежа, не дергайся, — спокойно, скрывая собственную дрожь — видимо, передается воздушно-капельным путем— отвел руки брюнета от развязанной бабочки. — Еще чуть-чуть, и совсем бы помял, душа моя.       Олегсея, от такого ласкового и такого привычного только для них двоих обращения, обдало жаром, а щеки начали медленно, но верно покрываться розовым цветом. Даже в такой волнительный для него день, студент не мог перестать думать об Антоне, думать о том, как повезло повстречать родного человека в огромном городе, в огромной стране, в целом мире. Тонуть в янтарных и теплых глазах было приятно. Приятно настолько, что зрительный контакт разрывать не хотелось, от слова «совсем». Но волнение постепенно вновь грязными волнами накатывало на Олежу.       — Я так сильно не волновался с тех пор, как ходил на вступительные… — дрожащим голосом пробормотал Душнов, послушно опуская руки и ощущая теплое и сосредоточненное дыхание магистра на своей щеке — сейчас разница в росте казалась более существенной, чем обычно.       — Вступительные? — ухватился тут же за обрывки слов Антон, надеясь разговорить Олежу, и попутно продолжил расправлять пальцами ткань, бережно разглаживать, чтобы завязать после аккуратную бабочку. — Ты никогда не рассказывал, поделишься?       Хоть Душнов и волновался, но понял: хотят разговорить, развлечь, чтобы было легче. Однако на уловку повелся, самому не хотелось волноваться и загонять себя все глубже в этот липкий и всепоглощающий омут. Поэтому постепенно начинает рассказывать, приподнимая голову, чтобы Антону было удобнее возиться с его бабочкой, а сам прикрывает глаза. Олежа говорит тихо и вкладчиво, вдаваясь во все детали. Говорит, рассказывая о своей давней мечте: играть в театре, под ярким светом прожекторов, вживаться в роли, менять маски. Говорит о своем отце, который эту же мечту разрушил, буквально заставляя Олегсея принять «стабильность в жизни». Говорит о том, как постепенно мечта осталась лежать на самом дне рюкзака, покрываясь пылью, обрывками конспектов, исписанными ручками и чеками из продуктовых и пекарен.       А Антон слушает, каждое слово слышит и обдумывает. Он уже давно закончил с бабочкой, а теперь просто стоял рядом, слушая рассказ из прошлого Душнова. Они редко говорили о том, что было до их встречи — не считали нужным — им было хорошо и сейчас, в моменте, они доверяли друг другу. Но негласно прошлое осталось в прошлом, уж очень не радостным оно было у обоих. Поэтому сейчас Звездочкин видел нечто новое, еще не известное ему в своем парне. Тот открывался с новой стороны и, Антон боялся признаться даже себе, эта сторона была не менее красивой, чем остальной, уже известный ему брюнет. Почувствовав на себе выжидательный взгляд и не услышав больше вдохновленной речи, магистр даже как-то растерялся, будто бы его поймали за преступлением. Он на столько заслушался, что даже не заметил, как история закончилась, а его собственные руки — предатели — обнимали выпускника за талию, а подбородок — не меньший предатель — покоился на его же плече.       — Я задумался, — честно признался Антон, но отстраняться не стал, наоборот обнял покрепче Олежу, прикрывая глаза. — Ты что-то спрашивал?       — Ничего такого, Антош, — Олегсей покачал головой с легкой улыбкой, вдыхая такой знакомый запах — дорогой одеколон, карамель и кофе. На душе стало спокойне. От разговора ли, от объятий — не важно, ведь Душнову было хорошо здесь и сейчас.       В дверь настойчиво постучали, от чего парни чуть ли не отпрыгнули друг от друга, боясь быть поймаными. В комнату ввалился Димон, сосед Олежи по комнате вот уже как 2 года. Шашлык был в курсе отношений соседа со Звездочкиным и был почти членом семьи Душновых, ведь их отношения с Олей развивались уже довольно давно. Поначалу Побрацкий очень не долюбливал Антона, но, узнав его получше, зеленоглазый смирился и даже подружился с магистром.       — Долго еще ворковать будете, голубки? — сделав акцент на последнем слове, насмехаясь над парочкой — по-дружески, не иначе. — Скоро будут фотографировать, идем.       Закрыв за собой дверь, Дима пошел по коридору к выходу, насвистывая себе под нос какую-то мелодию. Кажется, настроение у парня было лучше некуда, от него буквально несло счастьем — Олежа чувствовал это даже сквозь закрытую дверь. Посмотрев на Антона, засмеялся, получая улыбку в ответ: ситуация развеселила обоих. Спустя пару секунд с лестницы послышался отбронейший мат… Кажется, кто-то навернулся с лестницы, кажется, это был Дима.       — Ну что, пойдем спасать Дмитрия? — тихо рассмеявшись, Звездочкин протянул руку брюнету: сегодня можно и не скрываться, по крайней мере, не в пустом общежитии.       — Так и будешь каждый раз обращаться к нему с таким официозом? — Душнов улыбнулся уголком губ, с готовносью берясь за руку магистра, сжимая теплые пальцы, наслаждаясь мимолетной близостью.       — Конечно, нужно же поддерживать нашу старую борьбу?       Выходили из помещения они под дружный смех, чтобы проверить состояние Димаса, который продолжал материться где-то внизу пролёта. Олежа последний раз обернулся, оглядывая немного грустным, тоскливым взглядом комнату, которая была для него пусть и не самой дорогой, но важной. Именно в этой комнате он проводил долгие вечера за написанием речей для Дипломатора, здесь они пили чай с Антоном, здесь они проводили тихие и спокойные ночи, когда Звездочкину не хотелось возращаться в пустую квартиру. Именно здесь Олежа впервые влюбился, здесь признался магистру в любви и получил признание в ответ.       Да, общажная комната была не самой лучшей, но, оглядываясь в прошлое, Олегсей понимал, что не поступив в Москву, не заселившись сюда, он не испытал бы ничего из этого. Выдохнув, Душнов осторожно прикрыл дверь, оставляя все в темноте: кровати, стол, шкаф, такое родное окно. Но нужно было смотреть вперед, в будущее, теперь он мог идти под руку со своим любымым человеком, смотреть вперед, заниматься любимым делом.       — Кстати, почему бы тебе не попробовать пойти в театральный кружок? — спросил Антон, провожая взглядом такие знакомые буквы рядом с комнатой 213.       — Я подумаю над этим, — кивнул Душнов, улыбаясь Звездочкину и покидая этаж, а после и общагу, подобрав при этом по пути Диму, который даже не пострадал — просто решил побурчать и повозмущаться.       Нужно ли говорить, что фотография Олежи после займет место в их семейном альбоме, а так же в кармашке кошелька Антона. Каждый раз Олегсей будет возмущаться этому, говорить, что получился он плохо. В свое время Звездочкин будет выстраивать плотную стену из крепких объятий и лаконичного: «А мне нравится», — тут же разбивая атаку Душнова в пух и прах. Даже упоминать не стоит, то в кошельке младшего так же всегда лежало фото Антона, но об этом он никогда и никому не расскажет, пряча эту фотографию от лишних глаз. Будто бы придерживаясь крылатой фразы, которую он слышал от матери в детстве ни раз и ни два. «Счастье любит тишину».