Тепло родных рук

      Антона Звездочкина знали все в университете. Начиная от первокурсников, которые только пришли в новое учебное заведение, до педагогов, бывших в стенах ВУЗа уже множество лет. Антон Звездочкин был идеальным: умный, красивый, вежливый, исполнительный и богатый. Всегда одетый с иголочки, всегда официальный, всегда деловой. Все любили Антона Звездочкина, все видели его — на парах, в институте, на деловых встречах, около его дорогой машины. Все знали Антона Звездочкина.       Но вот Антона не знал никто. Никто, кроме Олежи: именно он видел сонного магистра, который так неохотно выбирался из плена одеяла, ругаясь на недосып, именно он видел его не в дорогих костюмах, пошитых на заказ, а в домашней, выцветшей и растянутой майке. Он знал шатена, как никто другой. Знал и любил. Любил его за розовый сервиз, который так не вписывался в лаконичный вид квартиры, любил за неуложенные волосы, которые Антон так не любил приводить в порядок, любил за запах кофе, спасавший Звездочкина от мигрени. Любил, любил до безумия, любил до бабочек в животе. Олегсей чувстовал такую нежность, когда видел Антона, сонно шедшего в сторону душа, спотыкаясь об собственные ноги и чуть ли не врезаясь в ближайший дверной косяк. Душнов искренне смеялся, когда шатен хмурился, пытаясь понять, какого цвета вещь перед ним — читать бирки или просить помощи совсем не хотелось. Именно такого обладателя янтарных глаз Олежа любил больше всего на свете, это было его личное закулисье.

***

      Открывать глаза было до безумия трудно — особенно в свой единственный выходной. Но противная мелодия вызова, которая уже пять минут раздражала барабанные перепонки Звездочкина, плевать хотела на то, что магистр просто хотел поспать. Олежа сопел где-то под боком, совершенно не обращая внимания на гадкий звук — укрылся с головой, да и подушкой уши зажал. Видимо, снова занимался до поздней ночи. Терпеть уже было не возможно, поэтому Антон раздраженно взял телефон и ответил на вызов, даже не открывая глаза. Просто приготовился слушать все, что ему скажут.       — Олежа, тебя где черти носят? — в трубку кто-то настырно кричал, голос был знаком, но сонный мозг шатена не соображал, тем более, он не сообразил, что телефон явно не его. — Я тебя еще вечером ждал, а сейчас уже девять утра!       — Я не Олежа, — хриплым после сна голосом ответил Звездочкин, даже не замечая каких-либо не состыковок. — Я живу один и я дома.       На другом конце провода застыла тишина. Именно эта тишина, после нескольких минут раздражающих звуков, заставила Антона быстро соображать. Что было не так, он понял уже позже — телефон в руках был не его, чужой.       — Даже тут ты, — пробормотали в трубку таким тоскливым голосом, что магистру даже стало стыдно за себя, хотя ничего такого он не сделал. — Почему опять ты? Где Олежа?       — Олежа спит, — уже полностью отойдя от сладкого сна, который теперь вернуть было невозможно.       — Ой фууууу, — громко выругался в трубку Побрацкий, а это был именно он.       — Лучше молчи, Дмитрий. Ты не дал мне поспать, — раздраженно проговорил Антон, сбрасывая звонок и откидывая телефон на тумбу.       Спустя пару минут Звездочкин почувствовал копошение рядом. Кажется, Олежу разбудила его короткая перепалка с Дмитрием. А время только девять утра, единственный выходной: «Какой ужас», — думает парень и вздыхает. Сон ушел окончательно, пора бы и вставать.       — Доброе утро, — бормочет Олегсей, выбираясь из комфортного гнезда, смотрит на Звездочкина, улыбается. — Кто звонил?       — Это не важно, — качает головой магистр, нежно провел пальцами по мягким волосам Душнова — приятные, хотелось навсегда остаться в моменте.       Антон поднялся с кровати, разминая затекшие конечности — даже после сна болят — старость в 24 года. Направился в ванную комнату, по пути чуть ли не роняя рамку с фотографией с тумбы: до сих пор в прострации, хотя сон уже отошел. Олежа наблюдает за всем этим с довольной улыбкой. Именно такого Антона, домашнего, сонного, открытого, он и любил больше всего. Антоном его и язык не повернется назвать в такие моменты. Только Тоша. Душнов тоже поднимается, но идет не в ванную, сразу на кухню, ставить чайник.       В холодильнике уже не просто мышь повесилась, кажется, целая династия. Брюнет только вздыхает: никак не может приучить шатена к домашней еде. В течении недели тот только и делал, что перекусывал по пути, дома не появлялся. Хорошо — сегодня выходной, продуктов почти нет — плохо. Приходится готовить что-то на быструю руку. Омлет подходит идеально. Олежа уже на автомате готовил, попутно размышляя о том, на сколько ему повезло видеть Антона таким, видеть закулисье его жизни. Видеть настоящего.       Пока Душнов занимался бытовыми делами, Звездочкин уже появился на кухне. Лениво добрел до чайника, сдувая упавшие на лоб волосы — даже не старается их убрать, и достал розовый сервиз, невозмутимо заполняя две чашки водой. В одну отправился молочный улун, в другую — растворимый кофе. Обычно Антон терпеть его не мог, но сил варить хороший кофе сейчас тоже не было: слишком лень. Олегсей на это лишь хмыкнул, осторожно ставя на стол готовую еду, и занял свое место.       Именно такие тихие завтраки с легкими разговорами ни о чем и были самыми приятными в жизни обоих студентов. Не нужно думать о трудностях, о тяжелых и скучных буднях, о будущем. Будто бы весь мир сузился до их кухни, будто бы весь мир существует только ради них двоих. Улыбнувшись таким мыслям, брюнет перевел взгляд на Звездочкина: тот выглядил очень необычно, как сказали бы многие, кто знал его, но знал только за пределами их мирка. Растянутая майка вместо привычной рубашки, взъерошенные волосы вместо идеальной укладки, расслабленный и теплый взгляд янтаря вместо сосредоточенного и серьезного расплавленного золота. В этом моменте было что-то неуловимое, неосязаемое — тронешь, оно исчезнет, пропадет навсегда. Именно это некоторые люди романтично называют уютом родного дома.       — Тош.       — А?       — Ты уже четвертую ложку сахара себе положил, не сладко будет? — подперев подбородок кулаком, спросил Олежа с улыбкой, наблюдая за своим счастьем.       — В самый раз, — невозмутимо ответил Звездочкин, помешивая свой сладкий до невозможности напиток.       — Ужас какой… Раньше я даже не думал, что ты такой сластена.       — Раньше ты многое про меня не знал.       — Это точно, — тихий смех наполняет комнату, заставляя шатена улыбаться в ответ. — Раньше я не думал, что ты можешь быть таким.       — «Таким» — это каким?       Над столом повисла небольшая пауза, пока два человека смотрели друг другу в глаза и тонули в нежности. Теплый океан столкнулся с янтарем — не ледяные волны с расплавленным металлом. Один рассматривал другого с таким теплом, что его можно было буквально потрогать, ощутить на кончиках пальцев. Второй же позволял себя рассматривать, пускал в сокрытые уголки своей души, души, которую многие и не думали видеть, смотрели только на привлекательную обложку снаружи, не желая заглядывать внутрь книги.       — Таким домашним, Тош… — на выдохе отвечает Душнов после длинной паузы, тянется пальцами к руке Антона и тут же чувствует тепло чужих пальцев.       — Таким меня видишь только ты, — сделав глоток кофе отвечает магистр, поглаживая ямочку около большого пальца на руке Олежи — растягивает момент, пытается запечатлить все.       — Надо же… Закулисье великого Антона Звездочкина, — звонко смеется брюнет, чуть ли не переворачивая на себя горячий чай.       —… Не смешно, — бурчит тот в ответ, не замечая, как улыбка сама появляется на его лице: уж слишком заразительный смех.       «И все же, хороший день», — подумал Антон, растворяясь в теплой атмосфере кухни. И не важно, что их подняли в девять утра. Не важно, что это их единственный выходной. Не важно, что завтра снова начнется новая скучная неделя. Не важно, что в холодильнике пусто. Совершенно не важно. Важно то, что происходит здесь и сейчас. Важно то, что чувствуют два человека, а кухня сохраняет все в секрете. Только их личный мир, их закулисье.