Море клинков и пепла

Он стоит у высокого узорчатого окна, заведя руки за спину, и долгим взглядом провожает кучерявые плотные облака, через которые пробиваются золотые лучи и, сияя, падают на землю, простирающуюся далеко внизу. Когда-то давным-давно он, стоя в этой самой комнате, так же созерцал величественный пейзаж Небесных чертогов. Тогда перед его взором возвышались многочисленные сверкающие богатством мосты, перекинутые через ручьи и озера с плещущейся в них разноцветной рыбой; на редких деревьях были повязаны маленькие колокольчики, чью мелодию нес на себе приветливый ветерок, а вдалеке простирались горные пики. Картина, дарующая душевное спокойствие. Несомненно, так и было бы, если бы до его ушей то и дело не долетал непрекращающийся шелест, словно от сотен суетливых муравьев, и в конце концов не раздалось, хоть и произнесенное шепотом, но все же крайне отчетливое «Не обманывай меня, я видел, что ты спрятал карту под стол! Я сейчас пожалуюсь!». И, разумеется, не прошло и одного мгновения, как за его спиной прозвучало раздраженное: — Ваше Высочество наследный принц, сделайте же с ним что-нибудь! У него нет ни стыда, ни совести. Играть невозможно! Наследный принц Уюна со вздохом обернулся и взглянул на четверых своих верных товарищей. Двое из них, явно сдавшись, уже давно играли друг с другом — только и слышался шорох длинных рукавов, размеренно касающихся стола в выверенных движениях, и удивленные порой вдохи. Третий, же, будто не замечая этого, поймав на себе взгляд принца, разразился праведной тирадой: — Как только он чувствует, что счет оборачивается не в его пользу, тут же начинает мухлевать. Но я ведь не слепой! Ваше Высочество! — звучит особенно высокая нота, и юноша, выкинув руку, пальцем указывает на четвертого. Виновник же лишь фыркает и, запрокинув назад голову, весело смеется, словно ему рассказали об этой ситуации спустя столетия, а не он был ее непосредственным участником, доведшим других до валящего из ушей пара. Мгновение, и он, сжав карты, еле помещающиеся в ладонь, взглядывает на принца. И тот от этого взгляда невольно замирает. В чужих глазах переливается синева, тягучая и неожиданно теплая, на губах играет приятная улыбка, и он прикладывает все силы к тому, чтобы не позволить себе потонуть в разыгравшихся в его душе странных ощущениях. Насилу подавив их, Наследный принц делает шаг вперед и, подойдя к юношам, стараясь звучать строго, замечает: — Если у вас есть время предаваться праздным играм, то, вероятно, найдется и минутка на то, чтобы почитать сутры или поупражняться с мечом. Двое его друзей несколько разочарованно откладывают карты в сторону, но все же покорно поднимаются с пола, устланного мягким ковром. Он же, смотря куда-то вдаль, протягивает руку к столу с той стороны, где сидит четвертый, все еще довольно улыбающийся верный соратник. Пальцы Наследного принца умело скользят по темному дереву с внутренней стороны, ища то, что он находил уже сотни раз, и не проходит и нескольких секунд, как он вытаскивает из-под низенького стола потерянную карту. Отложив ее в сторону, он все же поворачивает свое лицо к юноше и произносит: — Будь я на их месте, тоже постоянно бы просил помощи в том, чтобы приструнить тебя, — тон его пропитан недовольством, но все прекрасно понимают, что оно неискреннее. — А что ты об этом думаешь, Няньцин? Мэй Няньцин — лучший друг Его Высочества, находившийся по его сторону с самого детства и до сегодняшнего дня — спокойно оправляет полы своих небесно-голубых одеяний и кивает в ответ. — Будь Его Высочество на их месте, нельзя было бы не согласиться. Однако я ведь ни разу не обманывал Вас, даже когда мы играли в азартные игры, где честность — главный враг, — он поднимается вслед за остальными и протягивает принцу свои карты. — Мы пойдем найдем себе более подходящее занятие. А пока не могли бы Вы придержать у себя мою несостоявшуюся сделку? Может, по возвращении мы продолжим эту игру, и мне удастся выйти победителем. Несмотря на шутливый тон, Наследный принц, пусть и со вздохом, но соглашается и, забрав карты, откладывает их в сторону, подальше от других. Конечно, сложно перепутать три низенькие стопки и одну, по количеству карт превосходящую башню, однако он не против подыграть. И, глядя на удаляющегося юношу в голубых одеяниях, смеющегося и подталкивающего других, он думает о том, что был бы рад составить ему компанию даже тогда, когда все остальные отказались бы наотрез. Ведь в конце концов, Мэй Няньцин действительно никогда его не обманывал.

----------- ✶ -----------

Теперь же Цзюнь У смотрел задумчивым взглядом далеко вперед, минуя прелестный пейзаж, пока за его спиной раздавалось еле слышное сопение. Его Сяньлэ спустя несколько долгих лет наконец вновь почтил Небеса своим присутствием. Однако второе его вознесение, неожиданное, словно гром среди ясного неба, наделало слишком много ненужного шума. «Вероятно, не стоило так усердствовать», — думает он, присаживаясь на кровать и аккуратно меняя бинты. По комнате разливается приятный аромат трав, но едва он расцветает, набираясь сил, как его тут же перекрывает тяжелый, будто тысячи холодных клинков, запах крови. Лицо Цзюнь У остается по-прежнему спокойным, когда он проходится взглядом по глубоким ранам, оставленным словно самым диким демоном. Оставленным им же. Он прекрасно помнил, как бесконечно долго, раз за разом вонзал свой меч в это царственное тело, и как священная кровь лилась на землю, смешиваясь с ошметками кожи и кусками внутренних органов. Он помнил, как его Сяньлэ кричал и вырывался, отринув гордость и явственно боясь повторения казни сотней мечей. Он помнил чужой страх так же хорошо, как и свое собственное наслаждение. Смотреть в умоляющие глаза было невероятно приятно. В них лишь непрекращающаяся боль, иступленные молитвы и ни капли глупого упрямства. Все, как он хотел. Однако сейчас, окуная пальцы в лечебную мазь и водя ими по истерзанной коже вокруг ран, он думает, что, вероятно, не стоило быть настолько строгим. В конце концов, еще немного, и он бы сломал это драгоценное смышленое дитя. А ему непременно хотелось видеть Сяньлэ живым. Поэтому Цзюнь У решил взять на себя ответственность и сполна расплатиться за свой маленький просчет. Смоченной тканью он старательно убирал грязь с чужого тела, возвращая ему первозданную чистоту, и залечивал раны с помощью лекарств и передачи духовных сил. Все ради того, чтобы его Сяньлэ вновь посмотрел на него своими светлыми глазами, и чтобы Цзюнь У прочитал в них безграничную благодарность. Он стирает с чужого бледного лба пот и прикасается к разгоряченной коже двумя пальцами. От них расходятся золотые волны, слегка искажается в напряжении воздух, и Цзюнь У внимательно вглядывается в царственное лицо напротив. Смотрит на нахмуренные темные брови, на подрагивающие искусанные губы и с удовольствием отмечает, что его Сяньлэ мучают кошмары. А ведь чем болезненнее сны, тем приятнее пробуждение. Особенно приятно оно тогда, когда все грехи отпущены, и никто не пытается лишить тебя сияния. Цзюнь У с улыбкой поднимается с постели и, попросив служащего Нижних Небес побыть рядом с принцем, выходит в коридор, чтобы немного отдохнуть. Нескольких минут должно быть достаточно. А по их истечении он, несомненно, будет первым, кого коснется этот мягкий взгляд.

----------- ✶ -----------

Се Лянь вспоминает свои первые недели во дворце Шэньу с особой теплотой. Несмотря на телесную и душевную слабость, на изматывающие видения по ночам и нахлынувшие воспоминания по утрам, он по крайней мере больше не был один. Владыка практически постоянно находился рядом, и с каждым днем Се Лянь чувствовал себя все спокойнее. Его постоянно окутывали мягкостью, точно выверенной и ненавязчивой, будто давали правильную дозу необходимого лекарства, и напряжение, давным-давно поселившееся в его теле, всегда готовом бить или бежать, понемногу, капля за каплей, начало спадать. В первые дни Владыка часто проведывал принца в выделенной ему богато обставленной комнате, которая по совместительству была еще и спальней — Се Ляню после стольких ранений было немного тяжело двигаться. На самом деле он бы справился, но Владыка тактично попросил его не торопиться. — Я не сомневаюсь, что Сяньлэ мог бы хоть сейчас схватиться за меч и посвятить всего себя тренировкам, но все же дай своему телу полностью излечиться. Это будет лучшим решением, — говорил он, раскладывая перед Се Лянем коробочки с заживляющими мазями самого высокого качества. Наследному принцу, за полчаса до этого испробовавшему на себе целебные воды императорской купальни и сейчас переодевшемуся в чистые монашеские одеяния, более привычные, чем любая другая одежда, оставалось лишь неловко кивать и время от времени повторять одни и те же слова благодарности в надежде, что они окажутся достаточно искренними, чтобы достичь ушей Верховного Бога Войны. Когда Се Лянь окреп, он стал выходить из своего маленького жилища и тихонько бродить по коридорам, любуясь в меру сияющим убранством, многочисленными гравюрами, принесенными из мира людей, и постоянно сменяющимися, но всегда одинаково прекрасными пейзажами за окном. Он мог бы пойти в главный зал к Владыке, но там постоянно сновали туда-сюда служащие Нижних Небес, перекладывая свитки, и собирались на собрания Боги Войны — было шумно и многолюдно. Он любил людей, любил богов, но сейчас ему, скорее, хотелось побыть в тишине и как следует подумать о многом. Размышлений действительно было предостаточно. Он не знал, куда подевались Фэн Синь и Му Цин и что с ними стало. Переживая за друзей, он не мог не думать и о себе. Что будет с ним? Но каждый раз, как эта мысль тяжело оседала в голове, заставляя невольно сжать руки в кулаки, он вспоминал слова Владыки. Се Лянь тогда предавался приятным воспоминаниям, смотря на стоящие в драгоценной вазе белоснежные лилии. Широко раскрытые лепестки еще сохраняли на себе редкие капельки утренней росы и источали непередаваемо нежный аромат. Он помнил, что такие же цветы часто стояли на туалетном столике его матушки, и когда он был еще совсем ребенком, взрослые, завидев его, радостно говорили: «Какой здоровый мальчик растет! И ведь исполнилось же!», и императрица, взяв его, смущенного чужим вниманием, на руки, принималась кивать и смеяться. А он, прижимаясь к ней, вдыхал такой же запах лилий, смешанный с чем-то безопасным — чем-то, чем пахла только она. Ушедший в себя, Се Лянь не сразу услышал чьи-то шаги, а поняв, что он в комнате не один, выпрямился, словно струна. Чувства его против воли вмиг обострились, и он, сверкнув посуровевшим взглядом, резко обернулся, готовый дать отпор. Вот только не успел убрать руку, и ладонь его прошлась прямо по белоснежной вазе. Послышался пронзительный звон — изображенный на вазе журавль, коснувшись мрамора, разбился вдребезги, разлилась вода, и цветы, оказавшись вне стенок сосуда, жемчугом рассыпались по полу. Владыка, стоя на пороге, замер в еле заметном удивлении, а Се Лянь, почти не удостоив его взглядом, тут же осел наземь и принялся собирать благоухающие лилии. О драгоценной вазе, ныне осколками лежащей на полу, он не озаботился и осознал эту оплошность лишь тогда, когда наконец сжал в руках весь белоснежный букет. Се Лянь замер, глядя на то, что осталось от бывшего произведения искусства, которое по ценности превосходило все предметы, когда-либо хранящиеся во дворце Сяньлэ, вместе взятые. Замер и, не выпуская из рук лилий, не произнося ни слова, в одно молниеносное движение совершил нижний поклон. Однако, со всей силы ударившись о твердую и холодную поверхность, он не смог выразить всей полноты своего сожаления, не успел — Владыка тут же оказался рядом и, умело подхватив, рывком поднял на ноги. Теперь Се Лянь, стоя перед ним с рассеченным лбом, лишившись возможности зажмурить глаза, словно маленький нашкодивший ребенок, неловко отвел взгляд. Спустя несколько мучительных секунд, за которые со стороны Верховного Бога не донеслось ни единого слова, ни плохого, ни хорошего, он наконец тихо произнес: — Простите. Я не знаю, что на меня нашло. Я не хотел портить Вашу вазу. Это моя вина. Владыка же, будто услышав именно то, что ожидал услышать, в ответ лишь вздохнул и, все еще сохраняя молчание — теперь уже, однако, не такое давящее — сделав несколько шагов, усадил Се Ляня на кровать. Доставая из резного шкафчика одну из уже знакомых наследному принцу коробочек, он мягко заметил: — Сяньлэ, тебе не нужно себя винить. В конце концов лишь человек с большим сердцем, обладая разрушительной силой, стремится сберечь цветок, — он указал на лилии в руках Се Ляня и продолжил: — Я рад, что Сяньлэ оказался именно таким человеком. Тебе есть чем гордиться, так что не опускай голову, это ни к чему. А еще лучше, если ты поднимешь ее достаточно высоко и посмотришь на меня. Его тон звучит мягко, и это вовсе не похоже на приказ, но Се Лянь, едва услышав последние слова, покорно вскидывает голову и действительно смотрит перед собой. Кажется, его неловкое действие немного забавляет Владыку — улыбка расцветает на его доселе спокойных губах, когда он подходит к Се Ляню. Наследный принц поднимает голову еще выше, но Верховный Бог вдруг опускается перед ним на пол. Се Лянь в ответ на это только и успевает, что широко распахнуть глаза. Ему тут же хочется подскочить и поднять сидящего перед ним, но он не может — Владыка сам вправе решать, что и как ему делать. Верховный Бог же, будто увидев на его лице промелькнувшие в хаотичном танце страдания, смешанные с растерянностью, довольно кивает и, окунув пальцы в мазь, произносит: — Теперь Сяньлэ понимает, почему я не разрешаю ему преклонять колени? Разве ты не достоин большего? Конечно, я не ожидаю, что ты в ближайшее время прекратишь себя ранить при любом удобном случае — в конце концов тебя захлестывает чувство вины — но все же мне было бы гораздо приятнее, если бы Сяньлэ обрел большую уверенность в себе. Владыка свободной рукой заправляет наследному принцу волосы за ухо и аккуратно, все теми же выверенными движениями прикасается пальцами к царапине на его лбу. Се Лянь ощутимо вздрагивает, но не от боли — чужие прикосновения все еще были ему непривычны. Но непривычны не значит неприятны, и Се Лянь, чувствуя знакомое растекающееся жжение, вслушивается в чужой голос, прикрывает глаза. Владыка говорит ему, что Се Лянь ни в чем не виноват, что он не мог предотвратить надвигающуюся беду и спасти каждого, кто хотел быть спасенным. Слова оборачиваются мелодией, стремящейся вылечить испуганное сердце, будто бьющееся в ловушке, и наследный принц изо всех сил честно старается услышать каждую ноту. Большинство из них в конце концов потонет в бездонном желудке вечно голодной, снедающей его вины, но это не значит, что не нужно стараться. Тем более, когда слова эти вкладывает в его голову сам Владыка. Как бы часто Се Лянь не думал о том, что Верховный Бог лишь растрачивает свое драгоценное время, все же ему не хотелось действительно оказаться тратой времени. В нем медленно, но верно зарождалось желание соответствовать чужим ожиданиям и сполна отблагодарить того, кто так о нем заботится. И у них впереди было очень много времени, за которое Се Лянь мог научиться вести себя так, как следовало. Через несколько минут, убедившись, что с царапиной все в порядке, Владыка поднимается на ноги. Взгляд его вновь цепляется за цветы, которые Се Лянь, забывшись, все еще крепко сжимал в руках, и он сдержанно улыбается. — Сяньлэ потихоньку становится лучше. Рад, что они служат тебе хорошую службу. Се Лянь, глядя на Верховного Бога, улыбается в ответ, кивает скорее неосознанно, и лишь когда ушей его достигает звук закрывшейся двери, он понимает. Лилии — цветы, помогающие забыть неприятные воспоминания и развеять печаль. Но кроме печальных воспоминаний и неприятных кошмаров было еще что-то, что мешало ему спать по ночам. И это «что-то» по неизвестной причине с каждым днем становилось все сильнее.

----------- ✶ -----------

Что теперь будет с ним? Бывший наследный принц, подойдя к столику, осматривает несколько стоящих в вазе чайных роз и, подумав немного, аккуратно касается притаившейся за остальными самой маленькой из них. Цветок, будто почувствовав в этом прикосновении глубокую нежность, тянется к нему, распускается сильнее. А Се Лянь, мягко улыбнувшись, понимает: не имеет значения, что с ним будет. Пока он здесь, он в безопасности, пока он рядом с Владыкой, жизнь его наполнена смыслом. И может быть — только «может быть» — лилии в его комнате однажды будут заменены на более сильные, стойкие ко всем невзгодам цветы. Се Лянь не был полностью счастлив, но он без сомнения был очень, очень рад, и эта радость крепла в его душе день ото дня, даруя освобождение от, казалось бы, намертво въевшейся в него грусти и позволяя улыбке все чаще и чаще появляться на губах. В храме Верховного Бога Войны он мог без стеснения заниматься тем, что ему нравилось — тем, чем он занимался раньше, в мирное время и свои самые спокойные дни сначала в императорском дворце, а потом и в монастыре Хуанцзы. Так он, в числе многих вещей, любил читать древние свитки и оттачивать свои навыки каллиграфии, окуная кисть в тушь и выводя аккуратные знаки на дорогой бумаге. Иногда он заходил в отдельную комнату, практически пустую, но неизменно наполненную запахом благовоний, и, опустившись на пол, закрывал глаза. Вслушиваясь в далекий и бесконечно умиротворяющий шум воды, ударяющейся о гладкие сверкающие на солнце камни, он принимал позу для медитации и открывал всю свою душу, позволяя ей понемногу залечиваться. И это, несомненно, помогало. Но была одна вещь, по которой Се Лянь очень скучал. Его рукам не хватало ощущения холодной тяжести, тело то и дело просило принять боевую стойку и как следует разогнать по венам кровь, слыша лишь свист клинка и собственные быстрые скользящие шаги. Се Лянь ненавидел войну и то, что ему пришлось отнимать чужие жизни прежде, чем кто-то попытается отнять его собственную. Однако это не значило, что он перестал любить мечи. Тренировки давали ему возможность совершенствовать умения и лучше понимать свое тело. А чем лучше он понимал его, тем легче было его контролировать. Контроль над собой — это то, чего ему в действительности очень не хватало. Поэтому спустя несколько месяцев нахождения на Небесах он решил завести этот разговор с Владыкой. Они отдыхали в просторном зале, освещенном огоньками десятка свеч. Владыка восседал на троне, чье золото мягко переливалось в теплом свету, и, прикрыв глаза, погрузился в свои мысли. Се Лянь же тщетно пытался вчитаться в очередную легенду. Дело не в том, что она была неинтересной — наоборот, она была очень увлекательной, но ему все же хотелось другого. Поэтому, сдавшись под напором собственных эмоций и отложив в сторону свиток, он тихо позвал: — Владыка... Голос его звучал неуверенно и робко, все же он понимал, что сейчас может быть не самый лучший момент. Однако Бог Войны спокойно открыл глаза и, сосредоточив на нем взгляд, произнес: — Да, Сяньлэ, — а потом, привычно опережая его, добавил: — Ты не отвлек и не потревожил. Что-то случилось? Се Лянь неловко улыбнулся и оправил и без того идеально ровную ткань своих одеяний. Он все еще носил белый цвет, однако это был уже отличный от прошлого белый — возвышенный, спокойный и дорогой. Монашеская роба, жесткая и отдающая серостью, сменилась на многочисленные слои мягчайшего хлопка и утонченных шелков, по которым черными линиями вырисовывался контур полосатого тигра — животного Запада, являющегося мощнейшим оберегом от темных сил. Сидя в драгоценных одеяниях и чувствуя тяжесть нефритовых украшений в свободно спадающих на плечи волосах, Се Лянь не мог не думать о том, что его невероятно баловали и окружали заботой, так похожей на родительскую. Ему, возможно, стоило бы ограничить себя, но желание было слишком сильным, поэтому он все же спросил: — Сяньлэ несколько неловко просить об этом, но все же может Владыка разрешить ему пройтись по оружейной? И прежде, чем он успел дочитать в голове хотя бы несколько предложений священной сутры, его желание было исполнено. Огромное пространство купалось в свете солнечных лучей, отражающихся от стали и металла великолепных, по-настоящему драгоценных клинков. Эта комната более походила на сокровищницу, нежели на оружейную, и Се Лянь с широко распахнутыми глазами ходил туда-сюда, любуясь и пробуя практически каждый меч. Владыка сегодня был особенно занят, и наследный принц оказался предоставлен самому себе на удивительно долгое время. Поэтому, желая провести день с пользой, он наконец выбрал наиболее удобный меч и, найдя свободный уголок, принялся тренироваться. Хоть место не было широким, и движения его от этого сделались скованными, все же он с удовольствием размахивал мечом, раз за разом поражая невидимого врага. Он разбегался, подпрыгивал в воздух, приземлялся на ноги, и душа его, коснувшись наконец привычной, годами взращиваемой рутины, пела. В тот момент Се Лянь чувствовал себя так, будто вновь оказался в монастыре Хуанзцы, где суровые тренировки занимали большую часть дня, но их строгость ничуть не пугала его, воодушевленного и уверенного в том, что он сможет достичь вершины славы. Се Лянь останавливается и, тяжело дыша, стирает расшитым рукавом пот со лба. Взгляд его то и дело бродит по гладкой поверхности клинка, но только он хочет поднести его поближе к глазам, как снаружи, недалеко от дворца раздаются гневные крики и слышатся звуки ударов. В голове его проносится разноцветие самых разнообразных мыслей, и прежде, чем он успевает прислушаться к самой четкой из них — голосу разума — ноги уже выносят его прямиком из храма. За время своего пребывания в Небесных чертогах Се Лянь выходил из дворца лишь пару раз — в сад на заднем дворе, скрытый за деревьями и абсолютно необитаемый. В основном же он не хотел лишний раз сталкиваться с посторонними, поэтому большую часть времени предпочитал находиться внутри величественного строения. И Владыка, кажется, это только поощрял. Но сейчас чувство долга было куда сильнее, и Се Лянь, повинуясь ему, выбежал на белоснежный мост — туда, где назревала в высшей степени неожиданная драка. Щурясь на свету, он разглядел нескольких небожителей в сверкающих доспехах, с тяжелыми мечами наперевес. Они, не доставая оружия, пытались остановить мужчину, тоже небожителя. На нем были знакомые темные одежды Бога Литературы, но в руках, будто вопреки, он сжимал острый клинок, который явно желал испить чужой крови. Кто-то потерял рассудок. Се Лянь понял это тогда, когда мужчина, убегая от других, повернулся и, заметив его, вдруг ощетинился. — Посмотрите-ка, что за красота! Сам Его Высочество наследный принц Сяньлэ почтил нас своим царственным присутствием! — гневно закричал он, отчего и сам Се Лянь, и ведущие погоню Боги Войны замерли от неожиданности. — Что, пришел и меня проткнуть мечом? Точно так же, как сделал это с Небесным Владыкой? Или с моими друзьями? Его речь была столь яростной, а глаза с потрескавшимися в них сосудами наполнены такой всепоглощающей злостью, что Се Лянь невольно сделал шаг назад. Будто почувствовав его замешательство, мужчина с уверенностью бросился вперед, выставив перед собой клинок. Се Ляню не оставалось ничего иного, кроме как отразить неумелый удар и, извернувшись, одним движением выбить оружие из чужих рук. Это не было чем-то сложным, в конце концов Се Лянь являлся Богом Войны, против которого выступил тот, кто за всю свою жизнь, как считалось, не держал в руках ничего тяжелее свитков и кисти. Но чиновник, лишившись меча, кажется, ничуть этого не испугался — наоборот, с еще большей жестокостью бросился на наследного принца. Но прежде, чем Се Лянь смог увернуться, преступника оттащили от него в четыре руки. И покуда Боги Войны связывали магической веревкой заломанные назад руки, мужчина не переставая кричал: — Но он убил их! Он убил их!! Разве он не заслуживает наказания? Небожители, все как один, зашикали, окружив чиновника, теперь лежащего на земле и горько плачущего. Кто-то даже попытался лишить его сознания, но прежде, чем это случилось, из дворца вышел Верховный Бог Войны Шэньу. Заложив руки за спину, он спокойно прошелся, поравнялся с Се Лянем и, глядя на развернувшуюся перед ним картину, спросил: — Что здесь произошло? Небожители тут же замерли так, словно только что не обезвредили преступника, а, наоборот, поспособствовали его преступлению. Се Лянь же сильнее сжал в руках меч, чувствуя, как к нему в голову забирается опасное осознание и как оно опухолью разрастается внутри, заставляя землю все ощутимее и ощутимее уходить у него из под ног. Он смотрит на Владыку, переговаривающегося с Богом Войны, смотрит на несчастного мужчину, утопающего в слезах, через которые прорываются редкие стенания, и ему кажется, что где-то произошла чудовищная ошибка. Он убил кого-то? Кого? И тут в голове неожиданно всплывает необычайно яркая картина: он, обуянный гневом, пытается прорваться во дворец Шэньу, а когда младшие служащие Нижних Небес бросаются задержать его, точно выверенными и абсолютно безжалостными движениями вонзает меч им в грудь. Каждому без исключения, без малейшего шанса быть спасенными. И глядя на кровь, сплошным пятном растекающуюся под ногами, и лица лишенные жизненной силы, он чувствует небывалое наслаждение. Забытые доселе воспоминания вихрем закручиваются у Се Ляня перед глазами, лишая воздуха, и он, не в силах справиться с их напором, роняет меч из ослабевшей руки и сам с громким стуком падает на колени. Ему кажется, что кто-то зовет его, но он не слышит — с силой прижимает ладони к ушам, перекрывая любые звуки, и загнанно смотрит на оружие, словно испугавшись того, что он снова может применить его на ком-то. Но чего Се Лянь не ожидает, так это того, что клинок, поймав на себе его взгляд, будто решит напомнить о произошедшем — сталь его в мгновение оборачивается темно-алой кровью, и в рябящем, плавающем металле проступают невероятно четкие очертания юноши, на чьем лице плотно, словно влитая, сидит белоснежная маска, одна часть которой смеется, другая — улыбается. Се Лянь смотрит на отражение, не замечая ни дрожи, бьющей его тело, ни чужих пальцев, сжимающих его плечи. Владыка находится прямо перед ним, а между ними одной сплошной линией пролегает кровавый клинок, живьем снявший с Се Ляня кожу и обнаживший его самую истинную натуру. Неужели эта маска все же прикоснулась к его лицу и, скрыв его, ядом прошла через душу, очерняя и неся разрушение? Неужели это настоящий он? Неужели это все его вина? Се Лянь рывком отпускает свою голову, наполненную тысячами темных мыслей, и, не обращая ни малейшего внимания на происходящее вокруг, хватается за холодную багровеющую сталь. Кажется, Владыка только сейчас замечает лежащий между ними меч, но прежде, чем он успевает выхватить его у Се Ляня, тот со всей силы сжимает на острие пальцы. Слышится протяжный треск. Алые капли крови падают на белоснежный мост, измарывая многовековую величественность в грязи, и Се Лянь, держа в руках россыпь посеревших, абсолютно безопасных теперь осколков, смотрит далеко вперед. За спиной Верховного Бога стоят все те же небожители, однако теперь на их лицах читается отвращение, будто они увидели что-то, из-за чего не смогут больше притронуться даже к самой священной еде. И эти взгляды предназначались Се Ляню. Он вздрагивает в непонимании и отчаянно, словно загнанный в ловушку олененок, пытается коснуться чего-то противоположного. Чего-то мягкого, успокаивающего. Се Лянь инстинктивно взглядывает на Владыку, зная, что найдет в нем поддержку и понимание. Однако стоит ему всмотреться в чужое лицо, как он в одно мгновение оборачивается каменной статуей — взгляд Владыки, всегда спокойный и одобрительный, теперь был полон истинного недовольства, которое также предназначалось лишь ему одному. И сжимая в окровавленных руках то, что осталось от драгоценного меча, Се Лянь невольно думает о том, что, несмотря на все старания, он все же превратил серое море в острые клинки.

----------- ✶ -----------

С момента его второго вознесения, что бы Се Лянь ни делал, Владыка каждый раз был благосклонен и невыразимо добр к нему. Се Лянь мог не понимать чего-то, задавать странные на первый взгляд вопросы, и Верховный Бог, казалось, был только рад ответить на них и заронить в чужую голову очередное семя истины. Порой наследный принц чувствовал себя ребенком, избалованным и будто бы любимым. Се Лянь мог находиться рядом с Владыкой, пока тот занимался обыденными делами — менял украшения перед витиеватым зеркалом, читал сутры или заполнял какие-то записи — и ощущения, дребезжащие в его душе, были сродни тем, которые он испытывал, находясь рядом с дорогими родителями, живыми и счастливыми. Се Лянь не знал, зачем он нужен Владыке и почему к нему так хорошо относятся, но он понимал одну вещь — ему невероятно сильно хотелось быть нужным. Еще больше ему хотелось, чтобы чувство пробирающего холода не шло за ним по пятам и не сжимало его сердце, парализуя и заставляя из ночи в ночь видеть одни и те же кошмарные сны. И если с кошмарами он, оставшись в одиночестве, ничего не мог поделать, то в остальное время ему заботливо помогали. Чужое присутствие, коснувшись его однажды, прогнало невыносимый холод, и Се Лянь стал делать все, что в его силах, чтобы вновь ощутить эти дарующие тепло прикосновения. Даже если это значило постоянно играть — задавать вопросы, на которые давно знаешь ответ, предлагать поменять заколку даже когда в этом не было необходимости или читать вслух одни и те же писания. Се Лянь чувствовал, как каждый день ему приходится умело балансировать между детской наивностью и удивительной зрелостью. Иногда он вглядывался в свое отражение в том же витиеватом зеркале и думал, не теряет ли он себя. Но стоило ему перевести взгляд на Владыку и увидеть одобрительную улыбку и закравшуюся во взгляд серых глаз сияющую искру, как он понимал: не теряет — находит. И откладывал в сторону примеряемый в качестве забавы чужой головной убор императора. Владыка действительно каждый раз был невероятно благосклонен к нему. Но «каждый раз» не значит «постоянно». И тем более не значит «всегда». Особенно отчетливо Се Лянь осознал это, когда Владыка неожиданно грубо сжал его плечо и рывком поднял на ноги, заставляя сжать зубы и поморщиться от резкой, будто выкручивающей суставы и сухожилия боли. Он чувствовал себя несмышленым ребенком, явственно перешедшим грань, и Верховный Бог с каждой секундой лишь сильнее хмурился, словно подтверждая это неприятное ощущение. Глядя Се Ляню в глаза, он отчеканил: — Низвержение. И сердце наследного принца вмиг ухнуло вниз, в самую черноту, туда, куда он долгое время старался не заглядывать. Туда, где, заполняя собой все пространство, расползался тяжелеющий липкий страх вновь оказаться там, внизу, одиноким и брошенным. Никому не нужным. Но стоило Се Ляню, безвольно накренившемуся вбок, открыть рот, как Боги Войны, стоящие за его спиной, отозвавшись на приказ, подняли чиновника и поволокли в направлении чужих дворцов. А Владыка, все так же не отрывая взгляда от наследного принца, произнес: — Не тебя, Сяньлэ. Ты можешь не бояться низвержения, — улыбка на его губах была мягка, словно шелк, но в голосе стояла пробирающая до самых костей суровая метель. Холод в душе Се Ляня, цепями затягивающийся вокруг его тела до синеющих гематом, призывно потянулся навстречу чужой отстраненности, будто разглядев в ней приятного знакомого, и ему не осталось ничего иного, кроме как низко опустить голову, превозмогая обострившуюся боль. Рука несомненно болела, но еще сильнее болел разбуженный страх. После этого случая Владыка не удостаивал его вниманием больше недели. Се Ляню казалось, будто Верховный Бог стал просыпаться еще раньше и ложиться еще позже, чтобы лишний раз не пересекаться с ним, провинившимся и отвечающим за свой поступок сполна. Его лишили привычных разговоров в часы отдыха, интересных историй и возможности спокойно существовать. Все его чувства были напряжены до предела, словно натянутые, звенящие струны, и Се Ляню казалось, что они могут порваться в любой момент. Ему не хотелось злить Владыку еще больше, поэтому он старался не попадаться ему на глаза, выходя из просторной спальни лишь поздней ночью, когда рядом раздавался последний удивительно тяжелый шелест закрывающихся дверей. Но наследному принцу нужно было двигаться и в остальное время, поэтому он, приподнявшись на цыпочки, принимался аккуратно ходить туда-сюда, разминая затекшие ноги и разгоняя кровь по всему телу в попытках хотя бы ненадолго отогнать от себя ощущение давящего холода. Ведь в конце концов самым ужасным в постигшем его наказании было то, что он больше не мог коснуться живительного тепла, ставшего, казалось бы, неотъемлемой частью его новой жизни. Се Лянь не совсем понимал, в чем именно провинился — в том, что под действием проклятия умертвил невинных, или в том, что сломал драгоценный меч — но если Верховный Бог считал его виноватым, то так оно и было. Ведь Владыка никогда не ошибался, и любое наказание являлось в высшей степени милосердным и справедливым. Се Ляню оставалось лишь молча усвоить ценный урок.

----------- ✶ -----------

Он вытаскивает из ящика стола маленький осколок, покрытый засохшей кровью, и кладет его во внутренний карман своего золотого одеяния. «А если не получится, придется самостоятельно выбрать себе другое наказание», — думает Се Лянь, аккуратно закрывая за собой двери и направляясь в главный зал, покуда через высокие окна виднеется яркая, словно сошедшая с гравюры луна. Но наследный принц не ожидал, что Владыка выберет те же часы, чтобы почтить своим присутствием главную комнату в храме, где так удачно помимо статуи божества оказался он сам. Се Ляню не оставалось ничего иного, кроме как постараться замечательно отыграть роль, чье содержание напрямую зависело от того, как чувствует себя Верховный Бог Войны. Наследный принц больше не был тем юным глупцом и понимал, что под любое событие, чтобы выйти из него с минимальными потерями, нужно подстраиваться. Даже если это означало изображать чрезмерную покорность и послушание. Се Лянь не хотел, чтобы в нем разочаровались. Тем более он не хотел, чтобы в нем разочаровался Владыка, ставший для него единственным центром этого слишком большого для него мира. Поэтому Се Лянь был не против подстроиться под чужое настроение так же, как был не против удерживать на лице разные маски. В конце концов они уже сидели на нем достаточно плотно, не причиняя ни малейшего неудобства. Услышав шаги, он приказывает шелковой ленте, всегда спрятанной за слоями ткани, как следует зажать кровоточащие порезы, и, схватившись одной рукой за веточку с цветами, а другой вложив за пояс подвернувшееся благовоние, в последнюю секунду поворачивается к вращающимся дверям. Се Лянь, как бы стыдно ему не было, готовился оправдать свою ночную вылазку лживым желанием вознести молитву, но Владыка, кажется, не намерен был спрашивать. Точно так же, как и обдавать его холодом. Наоборот, Верховный Бог Войны принялся разговаривать с ним так, будто и не было недельной отстраненности. Так, будто ничего не произошло. Се Ляню искренне хотелось подыграть, но с каждой секундой чувство вины, ворочающееся в нем беспрестанно, все возрастало, громче и громче требуя узнать хотя бы часть правды. Однако вместе с тем наследный принц слишком боялся вновь навлечь на себя гнев, поэтому вместо того, чтобы прямо спросить о произошедшем на мосту, он отчего-то заговорил о своем низвержении и повторном вознесении — коснулся темы, на которую они уже не единожды беседовали в более спокойной обстановке. Говорить об этом было безопасно, потому как Се Лянь уже знал хотя бы приблизительные слова. Пусть Владыка внешне всегда был спокоен и сдержан, все же наследный принц не был уверен, что в его взгляде не промелькнет неожиданное неодобрение, потому не решался заводить разговор на новую тему. Для него это было равносильно необходимости спешно подстраиваться под участок реки с особо острыми камнями — наткнуться на один значило истечь кровью, а в данный момент Се Лянь, измученный недельной холодностью и звенящей тишиной, не хотел так рисковать. Поэтому был особенно послушным и покладистым — может, так Верховный Бог сменит гнев на милость. Владыка, к его безграничному удивлению, так и поступил. Тон его звучал мягко, привычно окружая шлейфом спокойствия, и взгляд был наполнен заботой, однако чем больше Се Лянь вслушивался в этот голос, тем сильнее ему казалось, что все случившееся с ним не так давно — не более, чем крайне неприятный сон. И действительно, вспоминая прошлую неделю, проведенную в затворничестве и в компании лишь самого себя, в груди зарождалось странное ощущение, будто это не было реальностью. Но он ведь совершенно точно помнил резкую боль, пронзившую руку. А была ли она на самом деле? Се Лянь тонет в хаотичных, до странного ярких и одновременно тусклых мыслях. Они давят на него, словно он находится под плотной поверхностью воды. Но ко дну при этом не идет — к нему сквозь темноту тянется чужая рука, и Се Лянь, преисполнившись благодарности, тут же хватается за нее. Голос Владыки начинает звучать менее приглушенно, и он, ослабшей душой вернувшийся в свое тело, недоуменно моргает. Может, он переусердствовал с порезами? Но наследный принц тут же откидывает ненужные мысли в сторону — пока у него есть над ними власть — и чуть выше подняв голову, приготавливается внимательно вслушиваться в каждое слово, произнесенное Верховным Богом. Если Владыка желает сделать вид, что ничего не было, то он с радостью забудет обо всем, что было. В конце концов его пребывание здесь скоро подойдет к концу.

----------- ✶ -----------

В тот момент Се Лянь, истекающий кровью, бледный словно смерть и скованный ужасной усталостью от самого себя, действительно так считал. Однако сейчас сознание его было ясным, и он отчетливо понимал, что из этого бы ничего не вышло. Наследному принцу не хотелось покидать это место. Он был привязан к Владыке самыми светлыми чувствами, и тот отвечал тем же, показывая ему этот мир и, кажется, со временем показывая миру его. Верховный Бог наряжал его в изысканные одеяния, вплетал в волосы жемчуг, нефрит, яшму и позволял ему вновь окунуться в далекое прошлое, где драгоценности были его постоянными спутниками, разбросанные по всему императорскому дворцу. Тогда Се Лянь не питал к ним ни малейшего интереса, но все же примерял, потому как того требовало положение. Ему в действительности и сейчас это казалось чем-то лишенным смысла и абсолютно необязательным. Однако много воды утекло с тех пор, и если тогда Его Высочество наследный принц являлся многообещающим учеником монастыря Хуанцзы, чьими постоянными спутниками была непоколебимая уверенность в своих силах и сверкающее оружие на поясе, то теперь он был лишен и того, и другого. Его уверенность, прочную как гора Тайшань, срубило на корню Белое Бедствие, меч же попросту более не принадлежал ему в полной мере. Владыка, памятуя о травмирующем опыте, попросил Се Ляня воздержаться от ношения оружия. Он мог любоваться искусно выкованными клинками в оружейной, со временем ставшей для него вторым домом, и использовать их во время своих тренировок, но носить любое оружие на поясе было запрещено. Точнее, слова «запрет» не прозвучало, однако Се Лянь понимал, что оно подразумевалось так же, как подготовленная бумага подразумевает кисть, а дождь — прорастающие из смягченной земли ростки. Наследный принц сначала чувствовал себя немного опечаленным, ведь Бог Войны без оружия неизменно вызывал самые разнообразные эмоции: от жалости до едких смешков. Однако следом Се Лянь осознал одну простую истину — оружие ему было ни к чему, ведь он попросту не покидал дворца. Он редко показывался на людях, не присутствовал на собраниях и не выходил в почетный дозор — в целом не выполнял ни одной из своих божественных обязанностей. Но меньшим богом он от этого не становился. Пусть все его храмы были сожжены дотла, не осталось ни единого последователя, и небожители за спиной Владыки называли его неудачником, он не отчаивался. Его положение было теоретически ниже чем у остальных, но на практике он мог спокойно смотреть на них сверху вниз. Единственное — он не хотел этого делать. Се Лянь знал, что Владыка выделяет его из всех, но не желал пользоваться дарованной ему благосклонностью. В глазах остальных наследный принц постоянно нежился в лучах слепящего солнца, но на самом деле он делал это лишь тогда, когда от холода еле двигалось тело. Он получал достаточно, чтобы можно было жить и даже испытывать положительные эмоции, но большего не брал. Ему хотелось быть нужным, потому как нужное не выбрасывают за ненадобностью, но не избалованным чужим вниманием. Владыка же, вероятно, считал, что Сяньлэ необходимо и то, и другое, поэтому в моменты удовлетворения его успехами давал все и даже больше. Вот и сейчас Се Лянь стоял перед несколькими огромными шкатулками и плавным взглядом проходился по многочисленным украшениям, переливающимся и сверкающим богатством. Здесь были кольца на любой вкус, преимущественно золотые, браслеты, шпильки для волос, инкрустированные драгоценными камнями и отдающие приятной тяжестью, а также явно древние обереги с выгравированными письменами на неизвестном ему языке. Се Лянь восхитился обилием прелестных вещей, но не стремился вытаскивать что-то из шкатулок. Пусть Владыка разрешил брать все, что западет в душу, наследный принц, получив слишком большую свободу, скорее растерялся и не понимал, что с этим делать. В конце концов даже собственным убранством занимался не он, а Верховный Бог, всегда подбирающий цвета одеяний и украшения к ним так, чтобы предметы сдержанно гармонировали друг с другом, даруя приятное удовлетворение и желание смотреть вновь и вновь. Се Лянь вздохнул и хотел было закрыть одну из шкатулок, выглядящую особенно старинной на фоне других, как вдруг его взгляд зацепился за небольшую деталь внутри. Еле заметная глазу, она, может, и не привлекла бы его внимания, если бы не одна странная особенность — в шкатулке, где все лежало безукоризненно ровно, почему-то в одном месте украшения как будто бы были немного приподняты. Поэтому наследный принц, недолго думая, отодвинул их в сторону. Глазам его предстала небольшая выпуклость, и он, поддев выточенный край тоненькой шпилькой, аккуратно снял ее. Се Лянь не знал, что именно ожидал увидеть, но вещица, лежащая на дне аккуратным полукругом, несомненно обострила его интерес. Однако достав ее, он лишь распахнул глаза в недоумении — в тайнике находилось ни что иное, как длинная красная лента нескольких сантиметров в ширину. Края ее были немного потрепаны, цвет потускнел под влиянием времени. Она казалась простой, даже слишком, но, несмотря на это, в ней было что-то притягательное, и Се Лянь, не удержавшись, положил украшение на стол. Ему потребовалось совсем немного времени, чтобы привычным движением снять шпильку в виде изогнутого дракона, распуская каштановые волосы, и, собрав часть прядей на затылке, обернуть вокруг них красную ленту. Наследный принц не видел себя полностью и не мог оценить результат проделанной работы, но, стоя боком перед серебряным зеркалом и цепляясь взглядом за неприхотливый узелок, он кое-что осознал. Эта лента напоминала ему ту, которую имел обыкновение носить один из советников его государства — Мэй Няньцин. С момента падения Сяньлэ наследный принц часто вспоминал о нем — в конце концов он находился при принце с малых лет и, можно сказать, вырастил его наравне с драгоценными родителями. Советник мало рассказывал о себе и всегда держался особенно спокойно, хотя Се Лянь знал, что он ведет себя так только с августейшими особами. Потому как нередки были случаи, когда до ушей наследного принца доносился заливистый смех, вплетающийся в шумные крики, и он, замерев у двери, не знал, что ему делать — уйти или все же постучаться, грозя нарушить атмосферу веселья. Советник любил играть в карты, и именно во время бесконечных партий он становился таким — совершенно непохожим на того, кто мог после долгого вздоха, полного усталости и неверия, наказать Се Ляню переписать Дао еще с десяток раз. И наследному принцу, в перерывах между выведением иероглифов вглядывающемуся во вновь надетую маску непроницаемости, становилось от этого немного грустно. Тогда он был совсем юн, и ему казалось, что во всем нужна искренность и прямолинейность, и что люди, находящиеся к нему близко, действительно близки. Однако Советник, хоть и журил частенько, все же сильно помог ему во многом. Он не только научил наследного принца всему, что он умел сейчас, но и смог убедить императора с императрицей в том, что их драгоценный сын добьется небывалых высот, если встанет на путь самосовершенствования. И он добился. Се Ляню порой не хватало своего наставника. Он с теплотой вспоминал моменты, когда Советник заходил в келью рано утром, пока солнце только набиралось сил, чтобы залить землю багрянцем и золотом, и, увидев уже проснувшегося Се Ляня с мечом наперевес, принимался молчаливо и методично массировать точку между бровей. Советник никогда не брал в руки оружие, но всегда без единого слова против помогал принять правильную стойку и нанести более уверенный удар. Он был его невидимой поддержкой и также тем, с кем Се Лянь с возрастом все чаще и чаще разделял момент молитвы, возносящейся к Небесам сквозь древесный запах сандала. Советник был неоднозначным человеком. Карты в его руках могли за одно мгновение смениться палочкой благовоний, а азарт в глазах — набожностью. Однако никто и никогда не подвергал сомнению чистоту его помыслов. В особенности Се Лянь. Как-то глядя на то, как мужчина, подобрав белые монашеские одежды, опускается коленями на тоненькую подушку неподалеку и складывает ладони, он, будучи еще ребенком, спросил: — Почему именно этот Бог является верховным? Советник на мгновение будто замирает, но тут же поправляет и без того аккуратно лежащие одежды и с легкой улыбкой отвечает: — По той же причине, что и Вы — наследным принцем. Такова природа вещей. И хорошо, что она выбрала именно его. И прежде, чем Се Лянь, не совсем улавливая смысл чужих слов, успевает задать еще один вопрос, Советник добавляет: — Он намного добрее прочих. Иначе горели бы лампады в его храмах столь ярко? Верховный Бог Шэньу оберегает все живое, и я думаю, нам всем стоит стремиться к тому, чтобы быть хоть немного похожими на него. И наследный принц понимает — он никогда прежде не слышал в голосе Советника такой мягкости. Видимо, это то, что принято называть истинной верой. Се Лянь не знал, о чем просил его наставник, но знал, о чем хочет попросить он сам. Если зажженные лампадки помогают Богу Войны Шэньу и дальше защищать всех, то он особенно усердно помолится за то, чтобы они никогда не угасали. Наследный принц моргает, рассеивая витающее перед глазами воспоминание, и качает головой. Все же в последнее время он слишком часто предается деяниям минувших дней. Однако при каждом взгляде на ленту, у него в голове неизменно и очень настойчиво всплывал образ наставника, одетого в белые одежды, на фоне которых, словно алые цветы на снегу, необычайно сильно выделялись вспыхивающие в густых волосах маленькие красные огоньки. Се Лянь в конце концов лишь тихонько вздыхает и развязывает ленту. Но прежде, чем он успевает убрать ее на законное место, в спальню неслышно заходит Верховный Бог Войны.