Фиалочки

Я наконец-то понял

Меня не держат корни

И при любой погоде

Я внутренне свободен

Я всё оставлю в прошлом

Наотмашь хлопнув дверью

Я никому не должен

И никому не верю

Я никому не верю — Би-2

***

— Привет, — налегке подходит к монументу. Вроде даже в настроении. Суёт телефон в карман. Садится рядом. Сверлит молчаливым взглядом. — Всё в порядке? — Ага, — отдаёт безразличием, привычным, знакомым. Оттого не пугает. Уголки губ разъезжаются в стороны, по прямой. Если и улыбаться, то только так, чтобы на расстоянии сводило душу от этого зловещего сарказма. Дима и морщится, отворачиваясь. Сам не лучше. — Люблю смотреть на людей, — поясняет более обывательским тоном. — Они такие порочные. — Раздражают? — Дима пытается вглядеться. Дяди, тёти топают, по делам спешат. Суета. Как приятно, что сегодня никуда не надо. Вернее надо, но это «надо» настолько стало «надо», что уже и не надо. Золотые слова. Никаких обязательств. Сегодня только ветер, несущийся мимо ушей, облегающий, жёлтая, болезненная природа и воплощение чего-то невинного на вид, но явно демонического внутри. Андрей таким кажется. Хотя в сознании Димином — объект совсем неизученный. Вопреки законам существования эта неизвестность не пугает — завораживает, холодит мозг, разгоняет кровь в сердце. — Смешат, — выдаёт будто бы очевидность с напором — плюётся воздухом на букве «ш». Закрепляет позицию источающей безысходность усмешкой, такой неоднозначной, что в голову залетают мухи — вопросы — чешут череп изнутри. — Как будто ты боженька. — О нет, — тянется в карман за сигаретами. — Я порочнее в тысячи раз. Просто не пытаюсь от этого бежать. — Надменность — путь к одиночеству. — Ты-то в обществе тоже не особо нуждаешься, — остро подмечает, зеркалит все Димины мысли на него самого же. Дима думает, что, правда, не нуждается, но не столько из-за презрения, сколько из-за простого страха этого социума: слишком много проблем он доставляет. Возражать не решает — чувствует: ещё чуть-чуть и он всковырнёт запаянную чакру бесцельной, экзистенциальной философии, несущей любой смысл во мрак. — Ты посмотри, о чем они говорят… Эти светские, пошлые разговоры о быте. Неужели человека Бог создал для этого? — Ты злишься, потому что им слишком просто жить? — Возможно, — выдыхает, задрав голову кверху. Серая дымка тут же растворяется в потоке ветра. — Потому что себе ты так жить не позволяешь. Андрей секунду переваривает и сердито уставляется на Диму. С возмущением в глазах бегает по спокойному лицу. — Нет, — возражает хрипло — еле выдавил. — Должен же раз в сто тысяч человечков рождаться кто-то исключительный. Если таких не будет, искусство, настоящее искусство, опустится до уровня «любовь-морковь-море-горе». — Ты сам выбираешь роль. — Я напоминаю, это общество тебе тоже не сдалось, — Андрей чересчур сильно вкручивает бычок в зеленоватый гранит. Хмурится. — Давай ещё обидься, — подливает спирта Дима, правда льёт в огонь ненастоящий — нарисованный. Оттого он тускнеет и мокнет. — Идиот, — усмехается Андрей — уже более добродушно. — Я себе всю жопу отсидел, пойдём походим. Дима синхронно поднимается, вдыхая воздух с улицы так сильно, что в голове кружится. Свежесть пахнет свободой. Свобода пахнет свежестью. Они идут по секущей, проходят площадь почти перпендикулярно снующим в одинарной системе координат людям. Собственно, поэтому прямая кривится: одних пропустить надо, других обогнуть, перед третьими ускориться. За парком находится район более безлюдный в позднее утро — жилые высотки кроют пол обзора, по белокирпичному цвету не сильно отличаясь от пасмурного, но тёплого неба. Лица касается точечный холод. Брови сразу же стягиваются к носу. Показалось? В следующую секунду пыльный асфальт начинает пятниться, мокнуть. Дождик своей силы не увеличивает: накрапывает, тихие стуки капель наслаиваются, создают ропот, глушат мысли. — Бля, — Андрей сжимается, обнимает себя худыми руками. — Ща заболею. Дима вздыхает, подталкивая в сторону козырька подъезда. Он осторожно оглядывается и свою чёрную толстовку снимает, лишается защиты. — Держи, — протягивает, не глядя в удивлённые заботой глаза. Андрей взгляд не сводит. Смотрит на худые руки, на мешковатую футболку — тоже чёрную, — на платочек с черепами, облегающий шею, дрожащий на ветру. На темнеющие от капель волосы — длинные, убранные, вьющиеся слегка. Он накидывает на себя толстовку — она в самый раз: Дима не сильно отличается комплекцией. Становится гораздо теплее: медленно улетучивающийся жар чужого тела греет на пару с каким-то домашним незнакомым запахом — еды, чистоты и, кажется, цветов. — Спасибо, — почти шепчет, смущаясь. Дима серьёзен. Наблюдает за своими ногами, хмурится. Может, чувствует дискомфорт от такой открытости, но ещё неудобнее было бы оставлять Андрея мёрзнуть в его тонюсенькой рубашке. И откуда эта забота вообще в нём возросла? Может, от безразличия проще жертвовать. Никому ничего не доказывать — достаточно с них — просто не быть конкретным в вопросе «тебе или мне?». Без разницы. Абсолютно. Под козырьком не теплее, зато дождя нет. И неизвестно, когда этот плач закончится. О чём же сегодня истерит небо? — Думаешь, в школе было бы интересней? — спрашивает Дима, думает, что Андрей, уныло уставившись в поперечную линии подъездов дорогу, жалеет об этой авантюре. — Не, — мотает головой. — Ничего не думаю, — подбирает слова будто бы, потому что ничего не думать почти невозможно. Бросает. Слишком сложно складывать мысли по полкам. — Я похож на ботана? — Скажи мне, кто твои друзья, и я скажу тебе, кто ты, — невесело усмехается Дима, топчась где-то сбоку от завороженного редкими проезжающими машинами Андрея. — Ты про кого? — Ну-у, тот челик, который подходил к тебе. — А, — догадывается, улыбается. — Фёдор. Не то что бы мы дружим, так, общаемся. Я хоть от одиночества не загибаюсь. — Не слишком ли он для тебя порочен? — укалывает Дима, вспоминая услышанную час назад философию. — Может быть. Но он в любом случае приятный человек, — Андрей отводит взгляд от дороги, садится в светлых джинсах на грязную ступень. Сказать больше как-то нечего — молчание не давит. Целый день, кажется, можно так просидеть, думая. Но слишком это чревато. Режет шёпот дождя и тихое дыхание глупая, простая мелодия звонка. Андрей хмурится: звонят ему обычно либо родители, когда что-то важное приключается, либо Фёдор, когда его игнорируют больше часа. А, понятно. Видимо Андрея хватились только сейчас. — Вспомнишь солнце, вот и лучик, блять, — шепчет то ли раздражённо, то ли устало. — Алё, — тон резко меняется на спокойно-деловитый. Внимательно слушает кипу вопросов. — Не, сегодня нет… Гуляю… Позво́… — смотрит на настороженного Диму, запинается. — Позвони́шь вечером? Он хихикает, не сводя взгляда. Андрей, бросив ёмкое «пока», тыкает на красный кружок, обрубая связь. — Могёшь, — почтительно хвалит Дима. — Это я для ЕГЭ запоминаю, а не для твоих ушей, — язвит по-доброму, встаёт со ступени и спонтанно бежит прямо под усиливающийся дождь. — Ну и куда ты? — Дима взмахивает руками, вообще не поняв, как этот мыслитель и сатирик вмиг стал самой невинностью — чистой, ребяческой. Красивой и — на ум не приходит другого подходящего прилагательного — нежной. Он кружится вместе с ветром, подставляет дождю ладони, глаза, волосы. Смеётся. Дима подходит ближе, и рядом с ним проносится эта свежесть, берёт за руки и тоже кружит, кружит. Так, что даже мимика лица расслабляется и улыбка чувствуется не на физическом уровне — где-то внутри. — У меня сейчас вестибулярный аппарат сдохнет, — предупреждает, замедляя и себя, и полного не понятно откуда взявшейся энергии Андрея, придерживает его за талию, чтобы тело по инерции не завалилось вбок. Андрей считывает, видимо, это за недообъятие и повисает на шее, прижимаясь ближе. Диме не остаётся ничего, кроме как стоять, чувствуя чужое тепло и придерживать, чтобы оно не свалилось вместе с ним на жёсткий асфальт. — Завтра ты со мной, — говорит за спину. — Не, — Дима качает головой. — Я в это место ни ногой. — Оно тебе ещё ничего не сделало, — отодвигается, отходит, смотрит с напором. — Оно меня каждым своим атомом раздражает. — Есть какая-то предыстория? — Нет. Просто бесит. — Ладно, — пожимает плечами, будто Дима упустил главное предложение своей жизни, — я пойду один. Но если передумаешь, место рядом со мной всегда свободно. — Не передумаю. — Как знаешь. — Пойдём, в переходе хотя бы постоим, а то ты реально заболеешь, — меняет тему, будто чужое здоровье беспокоит больше. Андрей коротко кивает, сдержанно улыбаясь оттого, что кто-то к нему заботу проявляет. Дима кладёт руку на спину, подталкивая вперёд. Становится прохладнее, дождь всё так же льёт — несильно, мелко, — доставляет дискомфорт. В переходе сухо, безветренно. Андрей садится прямо на грязную плитку. Ждёт, смотрит на Диму, с каждым взмахиванием длинных ресниц навешивая на него грузики, тяжёлые, тянущие, такие, что что под их весом приходится сесть рядом, бок к боку. Дима смотрит перед собой, теряясь где-то в пространстве. Слишком всё нереальным ощущается. Когда всю жизнь, все свои семнадцать лет живёшь по одинаковому распорядку, в привычном темпе, но в один момент меняется всё: страна, люди вокруг, ты сам меняешься, пытаясь адаптироваться под условия — на то, чтобы, наоборот, адаптировать их под себя, сил не хватает. Обстоятельства побеждают. Что будет дальше? Будущее, очевидно. Дима совсем не думает, что оно безнадёжно. Он идёт своим путём, искренне веря, что когда-нибудь достигнет счастья, ровного, умеренного. Школа губит любую индивидуальность. Воспитывает средних людей для средней жизни. Легко можно понять тех, кто такой образ жизни выбирает. Стабильность и определенность — желания каждого нормального человека. Тут появляется выбор между гарантированным спокойствием и тем же спокойствием, но совершенно независимым, суверенным. Каковы риски? Обрести его или скатиться на дно социума? Осуждать самому или быть осуждаемым? И зачем вообще это чувство счастья? Разве человек для этого существует? Для чего? Дима совершенно путается, теряется. Начинает различать голос сбоку: Андрей что-то говорит. Он устало поворачивает голову. — А? — потерянно спрашивает, подавляя внутреннее отчаяние. — Ты не слушал, — понимает. — Нет, — говорит правду, виновато опуская голову в колени. Тирад и нотаций не следует. Андрей вздыхает и обнимает, гладит волосы. А ведь совсем не знает, что у Димы в голове творится, но будто ему это не обязательно. Достаточно того, что выглядит он так измотанно. — Ладно, истории из детства, может, не так уж интересны. — Интересны, — мычит Дима из-под рук. — Я просто не в состоянии немного, — голос вздрагивает. — Может, домой пойдёшь? Тебе, наверное, отдохнуть надо. — Я… Нет, всё нормально. Здесь мне лучше, — вздыхает, поднимая голову. Смотрит в доверчивые глаза, такие умиротворённые и гладит чужую руку на своём плече, трогает, перебирает пальцы. — Одиночество губит. — Скажешь ещё что-нибудь? — Не-а. — Да хватит тебе геройствовать, — ворчит, качая головой. — отпусти себя хоть сейчас. Хуже не станет. Дима молчит, кусая губу изнутри. Почему-то смотрит на свои пальцы — им в последнее время достаётся много. — Я потерян. Я не знаю, что делать и как жить эту жизнь. Есть два пути, по сути. Или я выкарабкиваюсь из этого состояния в адекватную жизнь, или скатываюсь до уровня никчёмного человечишки. Как повезёт. — Кризис семнадцати лет, — устало усмехается: было, проходили уже. Но не до конца, видимо. — Это не лечится. — Обнадёжил. — Успокоил. Если решения нет, зачем тревожиться? Пусть всё плывёт само собой. — Тебе разве легче от неопределённости? Я терпеть не могу это. — Люди боятся неизвестности. Отсюда стремление всё обозвать. Почему бы не следовать этим древним страхам хотя бы в таких вещах? — Слишком сложно, — раздражённо отрезает, отворачиваясь. Нет, это грубовато. — Я подумаю над этим, — говорит более мягко и поворачивается, лицом почти упираясь в чужое — расслабленное, утончённое. Андрей улыбается, его дыхание ощущается на щеках. Тепло. Дима вздыхает. — Хочешь, я побуду завтра с тобой? — А школа? — Похуй, физикой можно и потом позаниматься. Улыбается, наконец, — событие. Нерадостно, кое-как, но этот мелькнувший оттенок запоминается. Андрей кладёт голову на плечо, обнимает — ему явно не удобно, но сидит, прижимает к себе отчего-то. Гладит руки. Спокойней становится, легче. В голове пустынно, глухо звенит — всяко лучше жрущих мыслей, болтающих чертей. Заснули они: скучно стало. Пусть спят.