Фиалочки

Темно. Ветрено. Пасмурно. Почти одиннадцать. Надо успеть. Смотрит перед собой: тротуар вдоль дороги, дворы. Быстрее, конечно, вторыми идти, но место небезопасное. Нет, ну, так-то и на дороге безопасность тоже не гарантирована. Похуй. Слишком долго думал. Время побеждает. Ноги заворачивают по вытоптанной тропе, причём вытоптан только песок — голые круглые булыжники торчат своими лысыми головами ещё и так удачно, что споткнуться как два пальца об асфальт. Как голову о булыжник — вот так. Во дворах фонарей почти нет. Свет сквозит только с дороги, между домами теряясь, глушась. Дима успокаивается, когда к нему приближается. Совсем чуть-чуть осталось. Холодно — ёжится. В октябре без верхней одежды ходить просто замечательно. Это всё Андрей одевается будто на термометре плюс двадцать — приходится выручать. В который раз. А Дима справится. У Димы иммунитет хороший. Волосы шею щекочут, без капюшона непривычно. На руках вот вообще дыбом стоят, им тоже холодно. Не по себе. Видит: в темноте что-то мелькает. Настораживается — движение в черноте многоэтажек. Останавливается, смотрит. Осторожно продолжает идти, надеясь побыстрее добраться до света. Разговоры чьи-то. Всё громче. Движение. Беги. Замри. Нападай. Дима не хищник, чтобы браво нападать. Дима не травоядное, чтобы боязненно удирать. Дима, блять, идиотус — замирает на месте. Конечно, его — без десятка сантиметров двухметровое тело — заметить очень и очень сложно. Страх отчего-то парализует. Слышится этот пьяных говор и вызывающий тон, неразличимый, сливающий в себе разные тембры и громкость. Холод в крови бежит — такой же, когда тебе снится, что вот-вот умрёшь. Только сейчас не сон — реальная жизнь. Пару шагов назад, и только потом мышцы крепнут и начинают движение. Что-то по спине ударяет, острая боль в лодыжке — подворачивается, голова к дорожным булыжникам припадает. Темнота. Смутное. Что-то очень смутное. Неосознанные движения. Лифт, жёлтый свет. Кровать. Наконец, резкая реальность. Голова падает вбок — механически, чтобы увидеть стучащий по вискам циферблат. Шесть сорок. Блять. А можно было проснуться ещё раньше? Вообще не просыпаться? В голову сразу ударяет боль. Бьёт как кол по трезвому, чистому льду. Дима пытается подняться — всё тело ослабло. Что-то в голову приходит отрывками. Будто сон. Не помнит, как до дома дошёл. Весь грязный, липкий. Он лежит на заправленной кровати, заботливо укутанный пледом, в одежде. Телефон чувствуется под животом. Он достаёт его — разряжен. Вздыхает. Надо дойти до кухни, выпить воды, спросить, что происходит. Тётя спит. Дима аккуратно садится на табуретку, оглядывается. Пить много нельзя — отёк будет — делает глоток, который тут же ударяет в центр головы. Медленно идёт до ванной, залезает в душ. Синий крупный овал на бедре выглядит жутко. На предплечьях длинные ссадины. Откуда это всё? Дима осторожно моется, укутывается в полотенце и возвращается в комнату, решая доспать. О том, чтобы идти сегодня в школу и речи быть не может, хотя в последнее время он там появляется часто. Андрей прогуливать не планирует, а без него уже как-то не так. Вкус одиночества, может, и ощущается слаще, но как и любой другой через время надоедает, аж тошно становится. Андрей, безусловно, вносит в жизнь какое-то разнообразие. Он невероятно интересен своими странными утончёнными мыслями, которые Дима может подолгу слушать и не всегда удачно пытаться переварить. Он точно понимает: Андрей это человек-мысль, такие живут больше ментально, чем физически. Смотрят на всех со стороны, думают. Привычное бытовое, ими изученное, уже не производит впечатления, они на него забивают. К восьми Дима снова просыпается, забывая напрочь о всех сделанных ранним утром выводах, приходится снова вспоминать, что происходит. На кухне шкварчит сковородка, это хорошо слышно. Телевизор включён. Дима аккуратно поднимается, замечая, что заснул в одном только полотенце. Одевается. Топает медленно по квартире, пытаясь не врезаться в стены. — Доброе, — хрипит он, поднимая голову. — Я ничего не помню. Тётя вздыхает, выключая газ. — Рано ты встал, пошёл бы поспал ещё… — Не хочу. — Ты подрался с кем-то? — Я не помню вообще ничего. — Наверное, сотрясение. И где ж ты умудрился так… Я хотела отвезти тебя к врачу вечером, но раз уж ты проснулся. — А обратно? — А обратно, может, и не нужно будет, ты еле ходишь. — Я бы дома отлежался. — Поговоришь об этом с доктором. Я скину денег на такси. Думай трезво, пожалуйста. — Ага, — бросает, отворачиваясь к окну. Пасмурно. Дождик осенний льёт. Голова болит, кроме этого думать ни о чём не получается. Дима есть отказывается — тошнит немного, не хочется. Он молчаливо сидит на переднем сидении, смотря на капельки на стекле. Ждёт, пока одна другую перегонит. В себя бы так верить. Ему кажется, что он слишком много неудобств доставляет. Лишние восемьдесят килограмм на чужих плечах. А родители ещё не скоро приедут — дела. Хорошо будет, если на выпускной Димин явятся. Посмотрят на сына. Дима не думает, что с гордостью — аттестат — а может и простая справка — не будет причиной похвастаться с нынешней успеваемостью. В любом случае, ничего никому он не должен. Он не просит его брать на шею, воспитывать и любить. Успокаивает себя этим, но душе всё равно тесно. — Проинформируй меня потом о твоих успехах, — тётя грустно улыбается, касается плеча. — Успехах… — вздыхает Дима, вылезая из машины на дождливую улицу. — До вечера, — хлопает дверью, идёт по мокнущему асфальту к кирпичному неприметному зданию. Нехотя переговаривается с женщиной в регистрации, карточку берёт. Повезло, что невролог здесь и не так востребован. Очередь к прививочникам гораздо больше. Дима чувствует себя идиотом, когда его заставляют касаться носа с закрытыми глазами, ходить взад-вперёд и делать прочие штуки на координацию. Выписывают ему в справочку сотрясение с амнезией и дают список таблеток. И освобождение от физкультуры на полгода. Вот это бонус. Домой возвращается только к обеду. Читает одеяла инструкций от каких-то таблеток, в конце концов живот начинает завывать какую-то оперу и Дима съедает пару ложек гречи, идёт в кровать. — Алё, — звонит Андрею, а то его, может быть, потеряли. — Алё-алё, — голос тут же окрашивается чем-то солнечным. Слышится шум улицы. — Не отвлекаю? — Не, я как раз со школы иду. — Я получил сотрясение, не знаю, когда приду теперь. Андрей молчит порядка десяти секунд, переваривая информацию. — Как ты умудрился? — Я не помню особо, я шёл после нашей прогулки по дворам и, кажется… — Дима медлит, теряясь в воспоминаниях, но его тут же осеняет. — Боже, я что-то вспомнил. Я… Мне кажется, кто-то бросился в меня. А, ещё пьянь какая-то бродила. — Думаешь, это местная гопота напала? — Не знаю. А зачем им? — Ну, ты знал, что неформально выглядишь чутка? У них от таких вещей пригорает порой. — Бля, отстань, это общественное. — Для нас с тобой да, но они люди другой закалки… В общем, наверное, уже не важно, ты, главное, поправляйся. — Я умираю от головной боли, — мычит он. Мысленно корит себя за жертвенность и тут же прибавляет: — но обязательно выживу, — улыбается. — Неделю-две дома полежу и к тебе присоединюсь. Андрей напоследок по-доброму усмехается, бормочет своё «пока-пока» и отключается.

***

За три дня квартира успевает надоесть так, как только может. Приходится много лежать, не тревожить голову, пить таблетки и спать. От чтения и телефона становится ещё хуже — Дима валяется, скучает, думает. Просыпается очередным утром, но не самостоятельно. Кто-то звонит в дверь. Соседи, вероятно. В девять утра — самое время, действительно. Он топчется в прихожую, в глазок не смотрит — сразу распахивает дверь, но зайти не даёт — заполняет собой проём. Фигура стоит на пороге, прячет лицо в капюшон. Но даже это не скрывает знакомой стойки, знакомого роста. — Ты тут каким раком? — не шокирован, чувствует, это даже не предел возможностей этого парня. — Связи, — пафосно кидает Андрей, втискиваясь между Димой и стеной, юркая в квартиру. — И зачем ты пришёл? — Дима оборачивается, закрывает дверь. — Проведать. Ты тут вроде умирал, — скептично выгибает бровь — и от кого он такого жеста нахватался? Оглядывается, будто оценивает благоустройство квартиры. — Уже лучше. — Понятно, — говорит ровно и стягивает толстовку через верх, протягивает Диме. — Жарковато тут у тебя, — машет рукой, будто веером, глядит на ахуевшего Диму — только потом улыбается. — Ты долбаёб, — Дима рукой поднимает серебристые, отливающие фиолетовым локоны. — Тебе же влетит по всем фронтам. Идиот. — Да, похуй, мне нравится. Не хочу, чтобы ты чувствовал себя каким-то не таким. — Это не стоило того. — Да, давай ругайся на то, что уже сделано. — Идиот, — ругается ещё раз, но уже спокойнее. Пытается осознать, крутит пальцами выжженные осветлителем волосы. — Ты говоришь это так ласково, что мне хочется делать глупости чаще, — хихикает. Сама невинность. Дима сомнительно смотрит на Андрея. Тот, кажется, достиг дзэна в деле сарказма, — сказал так мило, что не понятно, комплимент это или подкол. Разбираться лень. — Ты надолго? — Пока не выгонишь. — Чай? — Нет, спасибо. — Тогда я пойду в кровать. — Можно посижу рядом? — Лучше бы пошёл домой, я овощ. — Да ну. Дима снова гнёт брови, — впрочем, надо переставать реагировать так на всё подряд. Складки на лбу будут в будущем. Если будущее будет, конечно. Пригласительно распахивает дверь в узкую комнатку, Андрей проходит, сразу же выбирая крутящийся стул у компьютера. Вертится и мотает головой, осматриваясь. — Хорошо так у тебя. О, — он поворачивается к подоконнику. — Это кто тут выращивает? Узкий подоконник обставлен небольшими горшками в два ряда. — Я, — Дима подходит ближе, чтобы тоже посмотреть на результат собственного труда. Трогает нежные, хрупкие лепесточки пальцами. Андрей думает, что чёрный блеск хорошо смотрится с этим цветочно-розовым. — Люблю фиалочки. — Что-то они у тебя вялые. — Я же перевёз их, может, им климат не нравится. — В Германии тепло? — Да не особо, но фиалочкам нравилось. — Им не нравится, что ты грустишь, вот они и вянут. — Не наделяй душой то, что её не содержит. — Ты с ними как с детьми, но отрицаешь в них душу. — Это друго-ое, — тянет, будто сомневается. — Я просто забочусь. — Ага, — соглашается Андрей. Но выкупить его «настоящее», скрытое за текстом, у Димы получается. Не верит. — Я подумаю над контраргументом. Андрей улыбается, вальяжно раскидываясь на стуле. Такой раскрепощённый. Дима смотрит дольше обычного. Может, потому что такого шанса разглядеть друга у него почти не было. Они не редко видятся, но в этих странных диалогах в глаза смотреть неудобно, чаще они сверлят асфальт, пол, прочие поверхности, в голове запускается мыслительный процесс, трудный, не позволяющий тратить силы на изучение окружающего. — Ты чего? — Андрей внимательно смотрит в ответ. Дима мотает головой — неважно. — Выглядишь хуёво. Поспи. Я пойду, — поднимается со стула, обводит взглядом стены — запоминает. Молчаливо идёт в прихожую, останавливается у раскиданной обуви. — Приходи ещё, — просит. Складывает возвращённую Андреем толстовку, пока он без ложечки пытается натянуть на себя тугозашнурованные кеды. Гений. — Обязательно, — наконец справляется и стоит совсем близко, сдерживая полуулыбку. Дима обнимает, гладит руками худую спину, прижимается щекой к чужому уху. Думает. Поворачивает голову — чуть-чуть, так, чтобы уголок губ касался виска, но будто бы невзначай, неспециально, просто так. Неразличимо. Чужое дыхание будто бы на миг задерживается. Мимолётный ответственный миг. От неясности — насколько это действие замечено и очевидно — тело сводит. Отпускать не хочется. Приходится. Дверь щёлкает, хрустит ручкой. Гонг для чёртиков. Танцуют. Но ничего, Дима сейчас завалится спать, утихомирит толпу, вопреки её запалу. Пусть помнят своё место. Неугомонные.