теперь друг другу палачи

Что-то зудит под кожей, стоит взгляду наткнуться на нее, не скрывающуюся, не таящуюся в тенях, нет, — разгуливающую под безжалостно палящим фиванским солнцем и покидающую храм в накрывающих город сумерках. Зудит пониманием, что и она, и ее хитрый, изворотливый наставник, и остальные ученики, отправившиеся в Фивы как писари, уже давно должны быть мертвы; пониманием, что они еще не предстали пред судом Осириса, что они все еще дышат — и это его вина. Что-то — раздражение? тихо плавящая изнутри ярость? Амен не ищет этому слов, только сильнее сжимает зубы и пальцы — на рукояти старого клинка. Обещанием. Он поймает их за руку, с маской и с мантией, одного за другим; он найдет каждого, где бы они ни спрятались; он приговорит их к смерти, одного за другим; он станет их палачом. Амен сам бы занес кинжал, будь его воля. Будь его воля, он бы не дал им шанса на жизнь в загробном мире, — хоть и знал, что у каждого шезму дорога лишь одна — прямиком в пасть Амат, что в воздаяние за их грехи чаши весов никогда не придут в равновесие. И все же Амен хотел бы сам убедиться, что ни один шезму не достигнет царства мертвых, что ни одно окутанное тьмой сердце не окажется на весах; убедиться, что ни от одного шезму не останется ни тела, ни души, ни имени. Амен занес бы кинжал, пронзил бы сердце, что тяжелее пера, вырезал его из груди. Амен предал бы их огню, одного за другим, пока землю не укроет пепел. Это была его клятва, годы назад принесенная пред статуей Се́хмет в полуразрушенном храме (солнечный диск над головой, анх в гранитной руке, разрушительная сила, грозное Око Ра — он помнит все как сейчас), и настанет день — он исполнит ее; но сейчас он лишь длань фараона, ищущая, указывающая, но не карающая, сейчас крокодилов, что кишат в прозрачных водах Нила, достаточно. Как достаточно тянущегося за ним кровавого следа, блеска оружия да бледности кожи, чтобы горожане опускали глаза, только завидев край его безликой накидки. О, Амен точно знает, что о нем говорят, — полушепотом и без лишних ушей, — лучшая ищейка фараона, нареченный очищать, несущий справедливость во имя равновесия богини Маат; (никогда, поговаривают на отдаленных улочках Мемфиса, не смотри ему в глаза); конечно, он знает. Амен бы никогда не стал тем, кто он есть, не надел знаки отличия, не принял бы звание верховного эпистата, останься он глух к людской молве, останься он слеп к толпе. Для того слишком многое поставлено на карту, слишком многое уже принесено в жертву. Бедняки, вельможи, жрецы, шезму — все одно, все избегают его взгляда; из страха ли? из почтения? (все одно). Эва же головы не склоняет — напротив, упрямо вздергивает подбородок, губы кривит и глядит на него диким зверем, будто имеет на это полное право; хоть какое-нибудь право. Будто само ее существование не оскорбляет богов. Будто такие, как она не несут за собой лишь разрушение, и гнев, и бурю на кончиках пальцев. Эва, Эвтида, дарующая жизнь; Амен почти слышит насмешку богов. Амен почти смеется сам — не сейчас, еще не время. Он позволит себе секундную улыбку, когда отправит ее на смерть. Ее и остальных, одного за другим. Позволит себе рассмеяться, когда не битва будет выиграна — война, когда клятвы будут исполнены, когда ушедшие слишком рано будут отмщены. Но сейчас каждый ее взгляд лишь обжигает осознанием собственного бессилия. Он знает, что она шезму, нутром чувствует — он бы отдал руку на отсечение — почему этого не может быть достаточно? Не сейчас, думается ему. Что-то разливается жаром — яростным, испепеляющим, сокрушительным — под кожей, когда их взгляды встречаются. Амен не ищет этому слов, лишь говорит себе: — Позже. Говорит: — Они встретят смерть, один за другим, не подняв головы. Без тела, без души, без имени. А Эва, — мысль прячется в уголке сознания обещанием, сворачивается змеей в ожидании своего часа, — Эвтида, дарующая жизнь, склонит голову.