теперь друг другу палачи

Эва заставляет себя не дергаться, когда слышит чужой голос — грубый, раздающий приказы, отдающий металлом клинка в ножнах и опасностью глубин Великого Нила. Эва себя заставляет, чудом, невознесенной молитвой, лишь собственным упрямством; или то все же милость богов? Заставляет себя держать спину, задирать подбородок, смотреть в глаза — едва ли не прозрачные, нечеловеческие, глаза ищейки, глаза убийцы, — пусть изнутри ее и сотрясает дрожь. Из страха ли — за себя, за Дию, за Рэймсса и Реммао; за Исмана? из ненависти? (разве не все одно?) Эва к его голосу не привыкает, как ни старается. Отмечает для себя всякий раз, как слышит поблизости, задерживает на краю сознания эхо брошенных в пустых коридорах слов, подслушанные в гомоне рыночной толпы разговоры идут рябью, как от камня по воде; ищет глазами эпистата и ближайший выход, и мысли ее несутся к выброшенной в реку на берегу Гермополя сумке с накидкой и маской. С доказательством ее — существования? вины? грядущей смерти, медленной, беспощадной? Не поворачивается к нему спиной. Никогда. Она слышала, что говорят люди. В пыльных уголках гермопольских переулков и в залитом солнцем внутреннем дворике фиванского храма люди говорят одно: не смотри ему в глаза. Почтение это, страх ли — Эва не думает. Она смотрит на него, верховного эпистата, едва ли не самого могущественного человека после фараона — прямо, напряженно, ни на мгновение не отводя глаз. Слишком поздно выказывать мнимое почтение, слишком поздно склонять голову. Эва знает: миг, когда она покорится, станет ее концом, она знает: ее сердце никогда не было легким, и впереди ее не ждет ничего, а отец всегда говорил смотреть страху в лицо — она и смотрит. Но повернуться спиной — страшнее; пусть чужой взгляд, резкий, пронзительный, полосует обнаженные плечи, ключицы, запястья, пусть, но она не желает знать, за сколько ее собственных вдохов он приставит кинжал к горлу, к груди, меж ребер. Что-то подсказывает, что эпистату хватит и одного, порывистого и шумного, — и выдохнуть она уже не успеет. Нет, думает Эва, если и суждено умереть вот так — умру, но только лицом к лицу. Думает, думает, думает и прикусывает язык, вмиг ловя почти сорвавшуюся с него клятву. Ей клятв достаточно. Да и не убьет он ее. Не так, не сам. Верховный эпистат — он длань фараона, не палач; он укажет на нее, но не занесет кинжал, не столкнет в яростные воды Нила, не предаст огню. И все же, скольких людей (не людей — шезму) он отправил к царству Осириса? сколько масок сожгли по его приказу? сколько имен в его списке? и сколько из них он знал? знал ли он хоть одно, помнит ли? Ее эпистат зовет по имени — повторяет так, будто сам к нему привыкает. Эве чудится (или нет?) насмешка в низком голосе, произносящем ее имя. Эва. Эвтида. Дарующая жизнь. Так он говорит. Всегда будто подразумевая больше — как если бы он знал и второе ее имя — имя, данное отцом, имя, что она доверила только одному живому человеку и лишь в обмен на его; как если бы он уже обрел над ней власть, как если бы он разгадал все ее тайны. Пусть, говорит она себе, пусть он знает, кто ты. Но и ты тоже это знаешь. Глупо было бы верить, что этот человек, — несущий волю фараона и справедливость во имя равновесия (так они говорят? так себя оправдывают?), видящий таких, как Эва, насквозь, чувствующий силу у них под кожей, если верить молве, тянущейся за ним словно кровавый след, — не узнает в ней черномага, не узнает в ней шезму. Позволит ей уйти. Позволит ей жить, позволит им всем жить. Эва не глупая. Безрассудная, сумасбродная, упрямая — да, дурная, если верить Реммао, но не глупая. И Эве страшно. За друзей, за наставника, за родителей Исмана, что годы и годы укрывали черномага в своем доме; за тех, кто будет после них — а они будут, будут обязательно, ведь охотников так просто не остановишь, страх, ненависть, ярость так просто не остановишь; но больше — за себя. Она заставляет себя это признать, заставляет себя повторять это мысленно (ври другим, но себе врать не смей, — так говорила мать, и это то немногое, что Эва от нее взяла). Заставляет себя выдерживать чужой взгляд, вспарывающий, взрезающий до костей, чужой голос, даже когда он раздается над самым ухом. Эпистат говорит: — Эвтида. И Эва замирает всего на мгновение, чувствуя, как мурашки бегут вниз по шее и как покалывает кончики пальцев желанием вскинуть руки, сделать хоть что-то. Заставляет себя вдохнуть. И этого вдоха, единственного, порывистого и шумного, хватает ей, чтобы обернуться, поднимая голову, растягивая губы в улыбке. Встретиться с его тяжелым взглядом. Ей думается, что у смерти его глаза. И оторваться от них она не смеет.