В добрые руки

Когда ты откроешь глаза? Как только все выключат свет. Когда ты захочешь простить? Когда станешь сам виноватым. Когда ты озвучишь вопрос? Когда очевиден ответ. Эти ракеты так долго летят, Пойдем любоваться закатом. Дайте танк(!) – Как долго

      Вот он бежит, бежит. Трава щекочет голые пятки, солнце печёт сивую макушку. Цветущее вокруг лето облизывает кожу бронзовым загаром и отражается бликами в радужках разномастных глазёнок мальчишки, хохочущего от восторга.       — Кто осмелится бросить мне вызов? — вопит он во всё горло, не прекращая бег.       Нет, его конечно никто не догонит. Он самый прыткий и самый проворный.       Его мать, улыбнувшись на одну сторону, даже не предпринимает попыток вступить в погоню. Она сидит на крыльце в плетёном кресле и вышивает. А вот отец решает побороться за первенство и мчится вслед за сыном, успевшим спрятаться за старым каштаном, росшим посреди ухоженной лужайки.       — Не поймаешь, не поймаешь! — раздразнённый пьянящим чувством близкой победы, кричит ему мальчик, уворачиваясь от отцовских рук, готовых вот-вот его настигнуть.       Игривые догонялки оборачиваются полной капитуляцией родителя.       — Да уж, — прикладывая ладонь к груди и делая вид, что запыхался, качает головой мужчина. — Неуловимый Ноэ вновь ушёл у меня прямо из-под носа.       — А за неуловимость полагается награда! — звонко заявляет мальчонка, проносясь мимо отца с раскинутыми в стороны руками.       — Вам награду деньгами или провизией, сударь? — Женщина откладывает в сторону вышивку, хлопает в ладоши, и в тот же миг на кофейном столике, возле которого стоит её кресло, появляются чайный сервиз и большой исходящий паром пирог на серебряном блюде.       — Провизией, если он персиковый! — Ноэ замирает на месте, тыкает пальцем в сторону угощения и принюхивается.       — Как будто у твоей матери есть выбор – только такие и печёт для тебя, — смеётся отец, поднимаясь на крыльцо и усаживаясь за столик. — Спасибо, Бетельгейзе, пахнет как всегда изумительно!       Перехватывая ладонь супруги, принявшейся за сервировку стола, он мягко касается её костяшек губами, и Ноэ видит, как мама задерживает дыхание и прикрывает глаза от удовольствия.       — Опять эти ваши телячьи нежности, — кривясь, фыркает мальчишка.       — Лучше бы радовался, что твои родители после стольких веков не растратили свою любовь друг к другу, — ехидно замечает Бетельгейзе в сторону сына, поглаживая мужа по щеке. — Надеюсь, однажды и тебе доведётся испытать подобное. А теперь давай-ка за стол.       Ноэ не надо повторять дважды. Он забирается на свободный стул, пододвигает к себе тарелку с уже отрезанным куском пирога и, на секунду крепко зажмурившись, материализует из воздуха десертную вилку.       — Ты у нас такой талантливый! — восторженно восклицает мать и ерошит ладонью пшеничные волосы сына. — Уверена, когда ты вырастешь, ты станешь великим.       — А ешли не штану? — успев набить рот пирогом, невнятно спрашивает Ноэ.       — Невелика беда. — Отец ласково похлопывает его по плечу. — Мы с мамой всё равно будем тобой гордиться.       Сон поблек и растворился в дымке магического анализатора сознания. Септентрион часто заморгал, убирая ладонь со стеклянной поверхности, за которой только что видел счастливого ребёнка в окружении родителей, и перевёл взгляд на сильно изменившегося с тех пор ученика. Всё ещё спящего.       Вторые сутки Ноэ лежал в постели. Вторые сутки советник не покидал покоев воспитанника. Игнорируя порывы Вагатэ сменить его, Сертентрион не оставлял караул, упорно дожидаясь, когда же бесёнок придёт в себя.       Своим нынешним вмешательством в разум мальчика он совершенно точно преступил рамки дистанции, выстроенной Ноэ, однако бездействовать и дальше попросту не мог. Септентриону было невыносимо сидеть в неведении сложа руки. Поэтому пришлось украдкой заглянуть в чужую голову. Исключительно в благих целях – чтобы знать, что мальчик не пребывает в коме из-за нехватки энергии, а действительно спит. Ведь в противном случае сны бы ему точно не снились. И увиденное, помимо подаренной уверенности в стабильном состоянии Ноэ, окончательно остудило пыл демона касательно придумывания наказания для малолетнего хулигана.       Угрозы, включающие в себя оторванные уши безобразника, тоже позабылись за неимением веса. Важно было лишь одно – чтобы Ноэ скорее очнулся. Пока же этого не происходило. Септентрион принялся нервно мерить комнату широкими шагами, то и дело тряся головой – прогоняя давящую на глаза дремоту и неприятные размышления о последствиях выходки бесёнка.       До момента, когда они напару должны были явиться на ковёр к Прокулу и предъявить успехи его внука, оставалось меньше четырёх дней. И даже если Ноэ очнётся прямо сейчас, он всё ещё будет слишком слаб для того, чтобы использовать магию. А посему его визит в зал совета будет бессмысленен, и отдуваться советнику придётся в одиночку. Однако это сейчас тоже неважно, совершенно неважно.       “Лишь бы обошлось, — повторял Септентрион про себя, вышагивая взад-вперёд. — Только бы не было ухудшения в энергетическом состоянии, иначе…”       Но так и не завершив эту тягостную мысль, он застыл посреди комнаты, потому что услышал, как Ноэ пошевелился и протяжно выдохнул.       Подскочив к постели больного, Септентрион взмахом руки зажёг лампу на прикроватном столике и склонился над бесёнком, начавшим подавать признаки пробуждения. Замученный недомоганием, Ноэ жалобно кряхтел, жмурился от приглушённого света ночника. И наконец открыл глаза.       Каменная глыба, самостоятельно водружённая Септентрионом себе же на плечи, вмиг обвалилась, оставив после себя ломоту в шее, но вместе с тем и лёгкость.       — Как ты себя чувствуешь? — стараясь скрыть в интонации внезапно скрутившую голосовые связки дрожь, спросил советник у озадаченно хлопающего глазами бесёнка и внимательно осмотрел его бледную мордашку, выглядывающую из вороха подушек.       — Жить буду, — буркнул в ответ Ноэ, скосил взгляд на прикроватный столик и, заметив на нём анализатор, нахмурился уже не удивлённо, а недовольно: — По мозгам моим лазили, значит?       — Да, — без колебаний сознался Септентрион, — но лишь для того, чтобы убедиться, что твой организм способен к регенерации, а не провалился в энергетическую кому.       — Так себе оправдание за нарушение личных границ…       — А я и не собирался перед тобой оправдываться, Ноэ. Это предстоит делать тебе и за куда более весомое нарушение. — Сказав это, советник скрестил руки на груди, решая сперва надавить строгостью, раз уж мальчишка с порога решил поогрызаться. — Из-за чего ты устроил весь этот кошмар? Ты знал про заседание, на которое нас настойчиво пригласил твой дед? Поэтому сбежал?       — Не знал я ничего. — Кривясь и пыхтя, Ноэ принял сидячее положение в постели и не мигая уставился на наставника. — Неужели вы считаете меня таким трусом, который боится показаться на глаза тому, кого не выносит? — Он попытался ядовито усмехнуться, но вместо улыбки лицо перекосила немощная гримаса.       — Если дело не в Прокуле, тогда зачем ты так поступил? — методично продолжил допрос Септентрион, опустившись в кресло возле кровати. Теперь настал черёд дипломатии. — Только отвечай честно. А я обещаю, что какова бы ни была причина твоего поступка, я не стану тебя осуждать. И никому не расскажу.       — Предлагаете поверить вам на слово? — пренебрежительно бросил Ноэ, потирая висок и продолжая болезненно жмуриться.       “Спокойствие, только спокойствие”. — Советник несколько раз глубоко вдохнул через нос и ответил почти что невозмутимо:       — Предлагаю быть хотя бы чуточку благодарным. К тому же ты сам попросил меня о молчании, прежде чем отключился, а значит, всё-таки в какой-то мере доверился мне.       Мальчишка внезапно ощерился и, словно позабыв о слабости, резко наклонился вперёд:       — Я уже сказал “спасибо”, этого мало?... — Шипящая интонация и негодующий взгляд, как у зверёныша, получившего пинок сапогом. — Да и спасли вы меня наверняка не по доброте душевной, а из-за того, кто я. А если б даже и не вы, так кто-нибудь другой достал меня из Треугольника по велению деда. Я же знаю, как ценна для него моя шкура!       Пока было неясно, защитная ли это реакция или же начало откровенного разговора, которому Ноэ так усердно пытался придать агрессивный окрас. Но в словах мальчика плескалось столько невысказанной горечи, что от неё демону сделалось не по себе.       — Жаль, что ты составил обо мне подобное мнение. Но куда печальней слышать, что ты говоришь о себе как о разменной монете, — с нескрываемой досадой отметил советник.       — Да потому что так оно и есть. Я нужен Прокулу лишь для того, чтобы было через кого править, когда его дряхлый зад попросят на выход из совета. А больше ни за чем я не нужен, — поджал губы Ноэ.       В колючем панцире появилась брешь, оборона дала слабину.       — Поэтому ты полез в Бермудский Треугольник? Чтобы доказать адитуму свою значимость? — На ощупь подбираясь ближе к эмоциям ученика, Септентрион следил за его реакцией на вопрос.       На этот раз у Ноэ получилось выдавить злую усмешку:       — Мне нечего доказывать. Просто сделал и всё. Можно поступать как хочешь, когда ты бессовестный. Таким же вы все меня видите…       “Закрывается, — отчётливо почувствовал Септентрион. — Нельзя этого допустить”.       — Нет, — покачал головой советник, ловя последнюю возможность удержать рвущуюся между ними ниточку искренности. — Я вижу перед собой обиженного и заплутавшего мальчика, слишком рано оставшегося в одиночестве, который отталкивает от себя всех, даже тех, кто вовсе не хочет причинять вреда…       — Поздравляю, психоанализ звучит очень убедительно. Может быть, вы куда глазастее, чем окружающее меня большинство, а может и нет. Это почти ничего не меняет, — съязвил Ноэ и, уронив голову в подушки, вперил взгляд в потолок, намекая своим поведением, что поддерживать беседу он больше не имел желания.       — Хорошо, давай по-другому. — Надеясь удачно зайти в нужное русло разговора с другой стороны, Септентрион устало прикрыл глаза на несколько секунд, украдкой наслаждаясь темнотой под веками, а после достал из рукава свой последний козырь – маленький стеклянный флакон, наполненный серой мутью. — Поговорим вот об этом.       Находка была обнаружена, когда советник вместе с Вагатэ, перепуганной обмороком мальчика ещё больше, чем его крайней выходкой в её адрес, укладывали Ноэ в кровать. Служанка попыталась аккуратно стянуть с бесёнка дорожную мантию, и в этот самый момент из внутреннего кармана накидки выпал сосуд с легковесной туманной субстанцией, крепко запечатанный пробкой.       — Я догадываюсь, что это такое. Но не совсем понимаю, для чего тебе это понадобилось, — произнёс Септентрион, показывая ученику пузырёк. — Прошу тебя, хватит юлить и упрямствовать. Давай хотя бы немного побеседуем откровенно. Вдруг я смогу в чём-то тебе помочь?       Секунды повисшей между ними тишины почти искрили напряжением, которое читалось на лице мальчишки так ярко, что скрыть его вряд ли бы удалось.       — Сомнительно, что ваша помощь тут как-то понадобится. Но раз уж вы всё равно забрали то, ради чего я чуть не убился… Ладно. — С большой неохотой Ноэ снова сел, не сводя глаз с колбочки, сверкающей стеклом в свете ночника. — Да и чувствовать себя должником за своё спасение перед вами мне не нравится, так что после разговора будем квиты… Никто никому ничего не должен.       Спетентриону не оставалось ничего, кроме как кивнуть, соглашаясь на эти условия, хотя помышлять о том, чтобы использовать спасение бесёнка в своих интересах и уж тем более вымогать за “услугу” что-то взамен он даже не намеревался.       Ноэ принял молчаливый ответ, откашлялся и, чуть понизив голос, взялся за объяснения:       — Я слышал, что в Бермудском Треугольнике время неподвижно, а значит, есть вероятность, что из него можно достать любой кусок замершего прошлого, настоящего или будущего. Вот я и решил зачерпнуть оттуда немного материи, чтобы попробовать сделать что-то, что позволило бы… — но договорить мальчик не смог. Или не захотел. Просто остановился на полуслове, будто вспомнил о том, что он никому не доверяет и не собирается обзаводиться такой привычкой.       — Вернуть твоих родителей, — закончил за него советник, увидев, как от этой фразы пальцы бесёнка впились в одеяло и побелели.       Ответ оказался куда проще придуманных им предположений и всё это время лежал на поверхности. А подсмотренный Септентрионом сон Ноэ лишь укрепил этот довод. Чего ещё может хотеть осиротевший ребёнок, больше не имеющий рядом никого близкого? Только одного.       — Такого средства не смог создать ни один из тёмных за всё существование миров, — произнёс демон, переместившись из кресла на край постели, поближе к нахохлившемуся бесёнку. — Есть вещи, неподвластные никому. И смерть прежде всего.       Сочувствие не было в чести у обитателей Тёмного мира. Но Септентрион не мог не проявить эмпатию. Не мог остаться глух к несчастью этого мальчишки.       Осторожно, даже боязливо он потянулся к топорщившемуся костяшками кулаку воспитанника и накрыл его своей рукой.       — Я понимаю, почему ты пошёл на такой огромный риск…       — Который, как оказалось, был бессмысленен, — вновь поморщился Ноэ, глядя на ладонь наставника, но кулака не отдёрнул.       — Кто знает… — Септентрион многозначительно качнул головой, а затем добавил со всей серьёзностью: — Эта субстанция может быть и полезна, но пока что она нестабильна и непредсказуема. Лучше ей побыть у меня. Как будет время, я её изучу и подумаю, в каком ключе можно применить твой трофей.       Он убрал флакон в карман, поправил краешек одеяла, сбившегося у ног мальчишки и поднялся. Ноэ не выказал ничего против конфискации – только красноречиво вздохнул, заёрзав на подушке.       — Как я и обещал, я никому ничего не расскажу, но больше так не делай. Теперь ты знаешь, чем чреваты побеги, и, я надеюсь, будешь благоразумнее, — направляясь к выходу из спальни, сказал советник, решив, что сегодняшняя беседа исчерпала себя. Нужно дать воспитаннику передохнуть и побыть наедине с собой.       — А что насчёт собрания? — тихонько уточнил Ноэ вдогонку.       — Я всё улажу. А ты отдыхай и не выходи из своих покоев, пока меня не будет, — с нажимом на последние слова ответил Септентрион и, дождавшись кивка от ученика, покинул его комнату, направившись в кабинет.       Нужно было в срочном порядке заняться подготовкой убедительных объяснений для Прокула. А кроме решения насущных проблем советнику хотелось выкроить время и на научное любопытство – изучение пузырька с материей из Бермудского Треугольника. Но первоочередно следовало выспаться. Остальное потом.

***

      Судный день неотвратимо наступил. И так как Ноэ все ещё выглядел вялым, Септентрион не стал выдёргивать его из постели и не изменил принятого решения отправиться на заседание в одиночку.       Странное смирение охватило советника с самого утра. Ни волнения, ни посторонних суетных мыслей.       “Я всё сделал правильно, — пришёл к выводу Септентрион, последний раз оглядев себя в зеркало перед выходом. — А значит, бояться нечего”.       И всё же спокойствие демона несколько сникло, как только он оказался стоящим напротив кафедры адитума Прокула. Глава совета умел одним своим видом заставить заикаться даже самых прожженных декреторов, и сейчас, испытующе глядя на советника, он играл желваками под пергаментной кожей щёк и ждал объяснений, почему тот явился на собрание без мальчишки.       — Ещё раз прошу прощения, — опустил голову Септентрион. — Но сами понимаете, я следую вашему указу: “только кнут и никаких пряников”. Сейчас Ноэ строго наказан, в этом причина его отсутствия.       — И каков же его проступок? — несколько раздраженно процедил Прокул, буравя демона чернотой глаз. Оставленные в качестве наблюдателей прокураторы начали тихо перешептываться между собой за спиной Септентриона.       — Непослушание, — ответил он коротко и вполне себе честно.       — Я и без тебя знаю, насколько этот мальчишка строптивый. Конкретнее! — Требовательный голос главы совета разнёсся по помещению. — Недавно ты брал поисковый маятник из архива артефактов. Связано ли это с его наказанием?       — Да, — вновь почти не соврал советник.       — Дальше. — Адитум нетерпеливо забарабанил пальцами по подлокотнику своего трона. — Цель урока, результаты, последствия? Мне что, каждое слово из тебя тянуть?       Челюсти непроизвольно сжались, зубы скрипнули. Септентрион предвосхищал подобные вопросы. Провоцировать Прокула было непростительно, поэтому отвечать нужно развёрнуто, исчерпывающе – как он репетировал. Однако прибегать к стратегии, которую советник видел наиболее подходящей, если ориентироваться на характер взаимоотношение адитума и Ноэ, ему тоже очень не хотелось. Но пришлось.       — На примере поискового маятника я решил проверить, сможет ли ваш внук работать с простейшими артефактами, чтобы в будущем развить и приумножить этот навык. К сожалению, никаких успехов я не выявил. Собственно, причина наказания отчасти кроется и в этом, — сухо объяснился он. — Уверен, что посидев несколько дней взаперти, Ноэ как следует подумает над своим поведением и низкой успеваемостью, сделает выводы и впредь будет стараться.       — Что ж, я боялся, но предполагал, что он окажется бездарностью под стать отцу… — с досадой выдохнул Прокул. — Да и ты заставляешь меня сомневаться в твоих преподавательских навыках, советник… Неужто настолько безнадёжный случай?       — Смею вас уверить, я буду усердно работать над тем, чтобы результаты Ноэ улучшились к следующему показательному заседанию, — ушёл от прямого ответа Септентрион, прекрасно понимая, какое именно мнение составил на их счёт адитум.       Выбранная тактика сработала, однако язык пропитался горьким привкусом несправедливой клеветы на мальчика. Пусть даже ложь эта была во спасение.       — Уж ты постарайся… Я не люблю разочаровываться. — Прокул махнул в сторону двери. — Свободен.       Поклонившись на прощание, Септентрион заспешил на выход. Чувство облегчения по завершении разговора смешалось с грязью, в которую адитум окунул их с Ноэ имена, оттого ощущалось не так, как должно. А затем и вовсе улетучилось, когда двери Пандемониума за спиной советника закрылись и из глубины коридора донеслось презрительное:       — Вот, оказывается, чего стоит ваше слово и ваше сочувствие…       Застигнутый врасплох, Септентрион растерянно дёрнул головой на звук.       — Ноэ? — воскликнул он, на долю секунды растерявшись, когда увидел мальчишку, выглядывающего из-за угла, но почти сразу же взял голос под контроль. Коридор возле зала заседания явно не то место, чтобы выяснять отношения.       Обернувшись через плечо и удостоверившись, что следом за ним ещё никто не вышел, а его возглас не был услышан, Септентрион быстро подошёл к Ноэ, схватил его под локоть и потащил за собой. Юнец не упирался и не вырывал руку, только громко и неодобрительно сопел всю дорогу до жилых комнат советника.       Добравшись до границы, знаменующей начало его владений, Септентрион наконец ослабил хватку и, не скрывая раздражения, уставился на ученика, ответившего ему точно таким же искромётным взглядом.       — Я же просил тебя оставаться у себя в комнате! — негодующе произнёс советник. — Почему ты никогда меня не слушаешь? А если бы кто-то тебя заметил? Как бы я это оправдал?       Разговор с адитумом, приправленный желчной критикой, пошатнул равновесие, и прямо сейчас самообладание Септентриона стремилось к нулю.       — У меня были дела, — безапелляционно заявил Ноэ, повергая наставника в ещё большее исступление.       — Отдаю должное твоей наглости… А позволишь узнать, какие такие дела заставили тебя проигнорировать моё указание? — выпалил Септентрион, повышая интонацию.       Впервые в жизни он врал прямо в лицо главе Пандемониума, и ради кого? Ради мальчишки, который и в грош его мнение не ставит!       — Такие, которые вас больше волновать не должны, — приняв нарочито расслабленную позу, Ноэ ощерился. — Я чуть было не поверил в ваши слова, но вы оказались таким же двуличным, как и все… И не отнекивайтесь. Я всё слышал. Всё, что вы говорили моему деду…       Советник опешил от такой дерзости. А затем понял.       Каким образом мальчишке удалось пробиться сквозь барьер заклинания тишины, предстояло выяснить. И то, что он услышал, не будучи посвящённым в истинные намерения Септентриона, без сомнений выглядело чрезвычайно компрометирующее. Не удивительно, что после такого Ноэ чувствовал себя обманутым, обозлился и снова пытался закрыться за стеной злословия и колкостей.       — Во-первых, давай не перегибать палку и не переходить на личности, — произнёс советник, значительно сбавляя градус беседы. — Во-вторых, неужели мои уроки пропали даром? Я же учил тебя – если подслушал о чём-то дискредитирующем, не спеши с разоблачениями. Сперва собери дополнительную информацию и сделай выводы. А в-третьих, как ты смог обойти заглушку? — спросил Септентрион, не решаясь взяться за оправдания. К тому же, вначале он хотел услышать объяснения от по-настоящему провинившегося.       — А вам не всё ли равно? — пряча руку в карман мантии, бесёнок попятился. Но от зоркого глаза демона не скрылось едва уловимое движение в складках одежды, которое Ноэ попытался оставить незамеченным.       Выставив ладонь вперёд, Септентрион согнул пальцы в манящем движении, и заклинание призыва послушно материализовало в его руке удивительную вещицу, до этого таящуюся в кармане мальчика. Хотя, пожалуй, назвать это вещью было бы неправильно. Но как по-другому? Частью? Фрагментом?       — Что это? — поднял брови советник, рассматривая странное нечто.       — Разве не видите? — едко фыркнул Ноэ, не теряя запала даже будучи рассекреченным. — Уши.       Это действительно были кроличьи уши: белые, пушистые, длинные и живые… Они активно заветрелись из стороны в сторону, прислушиваясь к происходящему.       — Откуда они у тебя?       — Сам сделал. И не смотрите на меня так! Во время опытов ни один кролик не пострадал. Я не живодёр…       Вот и ответ. Поражаясь находчивости и неожиданным навыкам ученика, доселе ему неизвестным, Септентрион несколько секунд разглядывал белые уши, переставшие вертеться и мелко задрожавшие, точно от страха.       — Какое удивительное изобретение. — Советник аккуратно почесал пушистую область между ушами, отчего они тут же успокоились и, как ему показалось, даже начали ласкаться в ответ. — А ты полон сюрпризов… и талантов.       — Да? А я слышал, что в зале совета вы говорили совершенно обратное! — Мальчишка насупился сильнее, а его щёки покраснели от новой вспышки раздражения.       Видимо, настал черёд советника чистосердечно объясняться. Потому что в случае с Ноэ честность – лучшая стратегия.       — Хорошо, давай откровенно. Но я рассчитываю, что откровенность эта будет обоюдна. Правда, лучше не делать этого в коридоре.       Септентрион потянул на себя ручку двери, и как только они оказались в спасительном полумраке кабинета, демон прочистил горло и произнёс:       — Всё, что ты слышал, было сказано не для того, чтобы очернить тебя. Я бы никогда не стал говорить подобные вещи, если бы не догадывался, что только так можно будет оправдать твое отсутствие на заседании. Сам подумай, не мог же я сказать Прокулу, что его наследник сбежал невесть куда, а теперь отлеживается и восстанавливает силы после путешествия в сердце Бермудского Треугольника?       — Не хотели попасть под раздачу, значит? Ага-ага, я это уже понял… — как можно пренебрежительней бросил бесёнок, подойдя к книжному шкафу и принявшись ковырять ногтем корешок одного из потрёпанных томов.       — Нет, Ноэ. В первую очередь я не хотел, чтобы под раздачу попал ты. И если до тебя всё ещё не доходит, что я тебе не враг, я не знаю, как ещё тебе это доказать.       Септентрион вздохнул, потирая пульсирующий висок. Желание высказаться жгло язык, диктовало продолжить, расставить все точки над "i". Поэтому он решил больше не сдерживаться: опустил руку, взглянув на ученика, всячески делающего вид, что раздирание несчастной книжки для него куда интереснее ведущегося диалога, и заговорил настолько откровенно, насколько мог:       — Стоит только наметиться прогрессу в нашем с тобой положении, как ты выкидываешь что-то из ряда вон выходящее. Пытаешься подчеркнуть ничтожность моих усилий и торжество непобедимого зла, коим ты себя несомненно мнишь. Вот только это не так. За время нашего сотрудничества, несмотря на все твои старания показать свою озлобленность, я всё же увидел в тебе не комок ненависти, а поистине одарённого тёмного, который предпочитает смеяться надо всеми, чтобы не плакать над собой. Тёмного, который думает, что одиночество – это единственно возможный вариант избавления от пережитой утраты, а недоверие ко всем – это препятствие к появлению новой боли. Так позволь мне дать тебе один непрошенный совет: ты, конечно, вправе ненавидеть несправедливый мир, отнявший у тебя семью, но не ставь крест на каждом его обитателе разом. Научись присматриваться и видеть не только чёрное.       Пока Септентрион говорил, Ноэ упрямо не смотрел на него. То отводил глаза в сторону, то вставал полубоком, а то и вовсе опускал голову так низко, что длинные распущенные волосы спадали на лицо, закрывая его от собеседника светлым занавесом. После того, как советник замолчал, мальчишка выдержал долгую паузу, которую сам и разорвал дрогнувшим голосом:       — Значит, вы действительно меня выгораживали? Правда хотели мне… помочь?       — Разумеется, — закивал Септентрион, чувствуя, что настрой его воспитанника уже не столь радикален. — И хочу помочь до сих пор. А чтобы ты в этом убедился, я покажу тебе кое-что.       Подойдя к заставленному стеклянными колбами стеллажу, Септентрион выудил из его недр крохотную запечатанную пробирку, ранее конфискованную у бесёнка. Продемонстрировав её ученику, он спрятал склянку с материей из Бермудского Треугольника за пазуху, и поманил Ноэ к себе:       — Мне удалось привести субстанцию в более упорядоченное состояние, и я хотел бы её протестировать. А раз ты уже на ногах, стало быть, сможешь сделать это вместе со мной, что скажешь? Но только это должно остаться в секрете. И на этот раз без выкрутасов, понятно?       Ноэ насторожился, проследив за движением учителя, и Септентрион облегченно подметил, что в его взгляде было куда меньше недоверия, чем раньше. Этого уже было достаточно. Сделав шаг к нему, Ноэ кивнул.       — А теперь вспомни то место, где ты был счастлив, — попросил его советник, кладя ладонь воспитаннику на плечо, готовясь к перемещению. — И думай о нём, пока мы не приземлимся.

***

      Когда-то здесь было уютно. Но, увы, не сейчас. Представшая перед глазами картина удручала. Вытоптанная трава дворика, на которой ютился небольшой кирпичный дом, была усеяна осколками разбитого чайного сервиза. Кусты жасмина, растущие по периметру сада, без должного ухода за ними сделались жухлыми и местами облетели. Высокий каштан, отбрасывающий тень на весь участок, поскрипывал сломанной веткой, на которой каким-то чудом ещё держались самодельные качели. Дополняло печальный вид крыльцо дома, сохранившее на себе отпечатки скорби в виде рубиновых капель крови на камне ступеней.       Объяснений не требовалось. Благодаря тому сну, что он ненароком увидел в анализаторе, советник прекрасно знал, где они очутились.       В груди неприятно заныло тоскливое чувство запоздалой грусти. И бросив короткий взгляд на воспитанника, демон ощутил, как эта эмоция мгновенно разрослась.       Ноэ, по-детски обхватив себя руками за плечи, не моргая сканировал окружающие их разруху и запустение. Его губы превратились в тонкую полосу, подбородок сморщился косточкой персика, челюсти сомкнулись в замок. Но все старания удержать прорывающиеся наружу чувства оказались тщетными. Длинные ресницы бесёнка дрогнули, и вниз по щеке скатилась слезинка. Одна-единственная.       Поборов оцепенение, охватившее его столь внезапно, и поддаваясь странному инстинкту, Септентрион позволил себе осторожно коснуться плеча мальчика в поглаживающем движении. Не ожидавший этого, Ноэ напрягся под его ладонью, точно дикий зверёк, давно привыкший к тому, что он один в этом мире.       — Мне правда очень жаль, — сказал советник, убирая руку и запуская её за пазуху, чтобы достать на свет принесённый с собой пузырёк. — Ни в одном из миров нет средства, способного обратить смерть вспять, я уже говорил тебе это… Но есть возможность сохранить то, что было свидетельством жизни.       Брезгливым движением утерев щёку, словно негодуя над проявлением этой мимолётной слабости в виде влажной солёной дорожки, Ноэ поднял глаза на наставника и хрипло спросил:       — Как именно?       — А это уже тебе решать. — Септентрион потряс флакончик, взбалтывая его содержимое. — У каждого произведения должен быть свой автор. Материал для созидания перед тобой. Лепи. На это тебе хватит сил, я уверен.       Откупорив крышку сосуда, он выпустил оттуда переливающееся бледным серебром облачко. За те несколько дней, пока Ноэ отлёживался, тем самым принося минимум хлопот, Септентриону удалось поработать с материей, сделав её пригодной для производства. Удивительно, но это вещество действительно имело свойство наподобие “заморозки”, а значит, вполне могло бы восполнить хотя бы крошечную часть того, к чему так рвался мальчик. Вернуть крупицу счастливого прошлого и сохранить её в постоянстве на протяжении многих-многих лет.       Ноэ не стал задавать вопросов, словно понял всё без слов и, смахнув с себя пелену горести, поднял руки, запуская пальцы в серое марево, клубящееся перед ним.       Неумелые движения ладоней постепенно сменялись более уверенными. По наитию и по памяти Ноэ, подобно реставратору, восстанавливал утраченное, отнятое у него силой. Возвращал условному кладбищу краски, превращая его в место, где когда-то звучали радостные возгласы и смех, где воздух был пропитан ароматами жасмина и пионов.       Чайный сервиз сделался целым, перевёрнутый кофейный столик встал на место, а на его поверхность легла незаконченная вышивка с торчащей из ткани иголкой. Септентриону даже почудилось, что он ощутил легкий запах выпечки, доносящийся из настежь открытых окон домика – настолько идеальной получилась эта временна́я петля.       — Ты молодец, — он окинул воссозданное из пепла место почтительным взором и вновь погладил мальчика по плечу, когда Ноэ устало опустил натруженные ладони, завершая работу. — Твои родители бы правда очень тобой гордились, можешь в этом не сомневаться.       Советник произнёс это мягко и участливо, но эффект от сказанных слов оказался для него непредсказуем. Повернувшись к наставнику лицом, Ноэ громко всхлипнул и, больше не тая́ слёз за решёткой густых ресниц, заплакал навзрыд, уткнувшись лбом Септентриону в грудь.       Как долго он боролся со своей скорбью, как стойко держался, не выдавая своих страданий, и как уязвим был в этот момент… Такой неописуемый контраст – внезапно оказанный кредит доверия – заставил сердце демона смяться и замереть на пару секунд, прежде чем советник нашёлся и обнял вздрагивающие от сделавшихся беззвучными рыданий плечи мальчика. Когда-то очень одинокого. Но уже не теперь.       — Ничего… Поплачь… Потом станет легче, вот увидишь. — Септентрион опустил подбородок на макушку Ноэ и прикрыл глаза, готовый выдержать это цунами, каким бы продолжительным оно ни было.       Бесёнок глухо угукнул сквозь всхлипы, не поднимая головы, а советник почувствовал, как тёмная бирюза его мантии насквозь пропитывается выпущенным на волю горем.       Они стояли так какое-то время, пока мокрые щёки не высохли, а всхлипы не кончились.       — А вы не соврали, — утирая раскрасневшийся нос манжетом, Ноэ подался назад, и Септентрион прервал объятие. — И правда стало немного легче.       Взгляд мальчика, в котором больше не было стыда за слёзы, стал мягче.       — Я вообще редко когда обманываю. Поэтому имей в виду, что в следующий раз прикрывать тебя не стану, — назидательно сказал советник, решив несколько сменить фокус внимания ученика и перевести тему.       — Понял. Больше такого не повторится. Обещаю. — Ноэ опустил глаза вниз, принимая смиренный вид, которому Септентрион поверил без каких-либо оговорок и потому решился на ещё одно предложение:       — Я так понимаю, это очередное наше перемирие. Давай закрепим его в одном красивом месте. Сейчас как раз время заката, и там наверняка прекрасный вид. — Он подставил Ноэ локоть. — Держись крепче, тут недалеко.

***

      Флоренция утопала в лучах золотого часа, пока заходящее солнце примеряло на себя кирпичный оттенок, пытаясь переплюнуть своей красотой яркие краски черепичных крыш города, на одной из который расположились мужчина и мальчик-подросток. Никто из прохожих не обратил внимания на то, что эти двое возникли там буквально из воздуха – слишком спешили по своим делам, стараясь успеть домой до конца догорающего красным дня. И только странная парочка никуда не торопилась.       Сидя на крыше трёхэтажного дома, они любовались окружением. Помимо помпезного заката и захватывающей дух панорамы Флоренции взору открывалась площадь и заточённая в строительные леса церквушка. Разговоры возившихся внизу рабочих, долетающие до них, несли в себе информацию о том, что здесь собираются возводить какую-то грандиозную базилику, и Септентрион с интересом осматривал крохотное сооружение, которому предстояло разрастись в нечто огромное и, несомненно, великолепное. Местная архитектура почти не оставляла за собой шанса быть уродливой. И чем больше советник вглядывался в фасады домов, тем явственней начинал понимать выбор, сделанный родителями Ноэ в пользу именно этого города для земной жизни.       — Красиво, правда? — указал демон на площадь. — Сколько прекрасного создано людскими руками. В особенности поражают сдешние соборы и базилики. Такому стремлению смертных к богу и очищению можно позавидовать.       — А я считаю это лицемерием, — ответил мальчик, поджав колени к подбородку и переводя взгляд с черепичного горизонта на церковь внизу. — Человек возводит храмы во имя своего бога лишь затем, чтобы этот самый бог простил ему его омерзительную, гнилую натуру.       — Не любишь людей? — Советник скосил глаза на ударившегося в религиозные размышления воспитанника. — Отчего так?       — Поверьте, повод есть… — Ноэ умолк, задумавшись на пару секунд, принимая решение. Решение рассказать. — Это ведь люди убили моих родителей… — выдавил он, уйдя в полушепот. — Из-за них мамы и папы больше нет и я теперь совсем один. А эти люди продолжают жить свои никчёмные жизни, безнаказанно шагая по земле, продолжая сеять за собой смерть и ожидая, что всё простится, стоит лишь отгрохать церковь повыше да помолиться подольше. — Он яростно запыхтел, борясь со злостью, вновь подступающей к глазам, а потом резко повернулся к советнику и выпалил: — За что такая несправедливость? Объясните! Я не понимаю…       Демон не сразу сориентировался, что выбило его из колеи больше: новость о том, что к смерти Ригеля и Бетельгейзе причастны люди, или вопрос, последовавший за таким откровением. Наверное, и то, и другое в равной степени. Он открыл было рот, чтобы уточнить, откуда Ноэ известно об этом, но вовремя опомнился. Ведь мальчик ждал от учителя ответа, а не расспросов о том, о чём говорить неизменно больно.       Собравшись с мыслями, Септентрион вздохнул. Ему хотелось бы утешить бесёнка, наложить на рану в его груди несколько осторожных стежков, чтобы уменьшить кровопотерю. Но всё, что он мог сейчас – это снова быть честным.       — Ты, неверное, ожидаешь от меня какой-то сакральной и успокаивающей истины, которая обычно открывается с возрастом, да? Но я бы соврал, если бы ответил тебе: «вырастешь – поймёшь». Несправедливость не перестанет быть несправедливостью, сколько бы лет тебе ни исполнилось. Однако это не значит, что из-за этого с ней нужно смириться. Наоборот, с ней необходимо бороться и не допускать проявлять её со своей стороны, чтобы несправедливость не множилась в мире.       — Ясно, — приглушенно отозвался Ноэ, закусывая губу.       — Но кое-что ободряющее я всё же могу сказать в противовес твоему заявлению… — Септентрион похлопал мальчика по ссутуленной спине и с мягкой, понимающей улыбкой произнёс: — Ты больше не один.       Ноэ ничего не ответил. Но советник мог бы поклясться, что увидел, как уголки его губ едва заметно дернулись вверх, безмолвно говоря о многом.       Приятное затишье, образовавшееся после сказанного, наполнило воздух и перемешалось с прощальными лучами закатывающегося за горизонт солнца. И в этой благоговейной тишине закончился день, ознаменовавший начало не перемирия, но полноценного мира, несущего с собой долгожданное доверие.