молчание спасёт от глаз чужих

— Это не ваша вина. Не ваша, — баба Нюра сама чуть ли не плачет, пытается Валерку и Корзухина успокоить, а второго уже совесть мучает так сильно, что аж руки трясутся. Лагунов был прав. Эта женщина с ожогом на лице не относится к главарям. Она – не стратилат. Она – переживший многое пиявец, из которого очень давно пытались изгнать «демона» в речке святой, поэтому появился шрам такой заметный. Один из семейки Иероновых был слишком хладнокровным. Для него главное – найти жертву, выпить кровь еë, показать, на что способна сила монстра. И, естественно, карма его настигла. Погиб от голода не без помощи Серпа, который решил, что мужчина должен свой грех искупить. А сейчас же сам этот грех совершает. Детей мучает. Из них делает чудовищ без чувств. Баба Нюра всë рассказала. Всë, что вспомнила. И спасибо пионеру в очках за то, что он остановил Игоря. Помог ему не свалить проблем себе на голову. — Тело спрятать. В реке утопить. Никому не рассказывать, рот на замок. Но одну нелепую ошибку предотвратить Валерка не смог. Молодой вожатый убил сторожа. Ни за что. Он просто испугался. — Чего стоишь? Не надо сопли распускать. Это ужасно. Убийство – тюрьма. Даже если никто не узнает, всë равно сердце рвать на части будет от сделанного. С этим жить трудно. И Горь-Саныч осознаёт это, как никто иной. Однако на данный момент смерть человека не имеет значения. Серп. Вот что действительно важно. Для двух защитников, убийц только он – цель. И они на препятствиях останавливаться не собираются. Даже если пуля серебряная не в теле кровопийца, а в теле невиновного человека, который покоится на дне с водорослями. — Всë нормально, Лагунов, — Игорь Александрович ладонью плечо мальчишки трëт. Тот рыдает, пока дождь заглушает его вопли. Нет, не всë нормально. Не было, не есть и не будет.

```

— Выстрел слышал? — Ты чо, Мизулина?, — Бекля подозрительно на Майку таращится, одновременно с этим пуговицу на рубашке расстëгивает и вперёд наклоняется, верхней частью тела на улицу высовываясь. — С каких пор по окнам стучишь? — Пистолет мы не нашли, — Майя вопросы игнорирует и хмурится, по сторонам оглядываясь, а после – продолжает речь глаголить: — Убили кого-то, Сашка. — Не наши проблемы, — Беклемишев кончик носа указательным пальцем чешет и снова взор свой на собеседницу направляет. — Ты отвечать собираешься? — На что? — Глупая? — Частенько мы под звëздным небом встречаемся, а тут, не оказалось тебя. Думала, вдруг, случилось что. — Ты бред не неси. — А я и не несу. Чего в комнате делаешь?, — Мизулина без всякого разрешения ближе подходит и в помещение заглядывает, замечая, что в кроватях пусто. — Гулять надоело, в одиночестве решил посидеть? — Так пацаны в карты к соседним шкетам играть пошли. Я тоже с ними собирался, повеселиться не помешало бы, — хмыкает, голову гордо задрав. — Чо я вообще перед тобой оправдываюсь? Ты пришла, чтоб мне какую-то чепуху в уши вдолбить? — Если по-твоему то, что я сказала, чепуха, то да. Но и проверить решила, не тебе ли пулю в лоб всадили за словечки твои. — Не шути так, Мизулина, — Саша неожиданно через открытое окно руку протягивает и ухмыляется нагло. — Что? — Не чокай, а залезай, раз припëрлась. На это брюнетка невольно глаза закатывает, однако чужую ладонь сжимает и от земли немного отталкивается, в один миг в мальчишеской комнатке оказываясь. — Вы бы хотя бы прибрались немного, а то Свистуха не одобрит бардак такой. — А ты не умничай, тебя никто не спрашивал, — хулиган не даëт ветру протиснуться внутрь, закрывая надоедливое старое окошко, и вальяжной походной подходит к своей койке, присаживаясь на твëрдый матрас. — Не ты ли развлечься пойти хотел? — Хотел. Теперь не хочу. Ты же здесь. — Ох, какая честь. Саша Беклемишев пожертвовал свободным временем. — Не зазнавайся. — Не лезь, не умничай, не зазнавайся. Ты чего это указывать мне начал, а?, — Майка напротив Бекли встаёт и игриво даёт тому слабый щелбан. Беклемишев шикает, девчонку за ногу щипает, так сказать, в ответку, чтобы не расслаблялась. — Давай, поговорим? — Опять свои тупые вопросы задавать будешь? — Нет, — Мизулина присаживается рядом, на собеседника смотрит и край юбки теребит, уже готовясь грубость в голосе юношеском услышать. — У тебя проблемы в семье, верно? — Началось. Я же дохера рассказал. Можно понять. — Да подожди, не злись сразу так. Ты лучше мне скажи, шрам этот на брови у тебя точно из-за драки с одноклассником? — Не, батя оставил, — Беклемишев на спину падает и руки под голову убирает, пальцы в замок складывая. — Какая разница, на самом то деле. Бывает, родаки бухие приходят, а у меня двойка в дневнике. Там такой цирк начинается, будто я уже в тюряге отсидел и заново срок получать собираюсь, — усмехается, даже смеётся тихо, глазами дыру в потолке прожигая. — Воспитали агрессией. — Чо-то мы постоянно обо мне базарим. Не по понятиям это. — Моя цель – узнать тебя поближе. — Так моя цель – то же самое. По крайней мере, нам не совсем уж долго жить осталось, можно и сказануть чо-нибудь занимательное. Например, твои предки на дне родительском все из себя добренькие были. Вот, вопросик возник. Они всегда у тебя такие или только на глазах у окружающих? — Строгие, но не ужасные. Лояльные, наверное. Хотят, как лучше, — Мизулина слегка улыбается и осмеливается лечь рядышком с партнёром своим. — От них только поддержки мало, а так, я не жалуюсь. — Завидую я, кажется. — Нечему завидовать. Зависть – качество плохое. От этого состояние твоë эмоциональное не улучшится. — А времени улучшаться нет. — Верно. Когда Серп предлагал мне счастливую жизнь, я и подумать не могла, что она будет настолько короткой. — Ты вообще откуда узнала, что мы скончаемся в ближайшее время? — Лагунов сказал. — Удивительно, мне тоже. — Говорил, мол, если умирать не хотите, то лучше не лезть в дело не своё. — Плевать как-то. Меня больше волнует: ты же ощущаешь что-то рядом со мной? И я ощущаю, хотя кровососам это, вроде как, несвойственно. Сердце не стучит. — Всё слишком запутано. — Зато весело. — Тебе весело?, — Майка поворачивается на правой бок, подпирая рукой головëшку и лыбу давит, когда Беклемишев повторяет еë действия. — Мне весело на тебя смотреть иногда. Серьёзная вся такая ходишь, хоть бы разок посмеялась. — А у меня нет причин хохотать. — Как же я? Обижаешь, Майка. — У тебя постоянно лицо наглое, знаешь ли. На тебя глядеть только для того, чтобы словить капельку раздражения, а не дозу хорошего настроения. — Ты же можешь коротко сказать. Фразы свои душные кидаешь, окно хочется открыть. — Нет. — Бесишь. — Знаю. Следом настаёт тишина. Пора бы привыкнуть к этому резкому молчанию. Только сейчас они не просто так молчат. Говорить не могут. Губы заняты поцелуем напористым, неумелым, ибо оба даже не имеют никакого понятия о владении языком. С одной стороны – довольно противно, но с другой – человек не чужой, ему можно слюни изо рта в рот пускать, даже если микробы будут, насколько бы нелепо это не звучало. Мизулина крепко пальцами рубашку чужую сжимает, а Беклемишев сверху наваливается. Только чëрт знает, какое желание в подростковых телах скрывается. Плевать на ночь глубокую и на игру в карты. Плевать, что у пиявцев сердечко стучать не должно. Майя и Саша – особое исключение. Верно же? Испытывать чувства никто не запрещал. И сейчас Майка и Бекля с наслаждением влюбляются в друг друга лишь сильнее. Хотелось бы, чтобы надолго. Но Серп не позволит. Уже не позволил.

```

Утренние лучи мешают сосредоточиться, бегая по лицам подростков и взрослых. Пока один играет красивую мелодию на пианино, остальные – поют. Мизулина, наверное, одна их тех, кто идти на музыкальный кружок не хотел, однако явился, чтобы насладиться последними деньками в лагере. Несветова смотрит на Майку, которая даже улыбается немного, с неким подозрением, будто знает то, что знать не может никто. Пальцы теребит и, поймав взгляд девчонки на себе, кивает, продолжая слушать исполнение какой-то песни Сергушиной. — Эй, — голос Корзухина отвлекает почти всех пионеров от увлекательного занятия, заставляя повернуть головы в сторону источника звука. — Вероника Генриховна, поговорить можем? — Не отвлекаемся, — вожатая со своего места встаёт и к своему бывшему возлюбленному подходит. — Что-то серьёзное, Горь-Саныч? — Вероник, я сказал, однажды, что спасу тебя? — Это несерьёзно. — Серьёзно. Я всё понял, Вероник. Даже если способ на твоё спасение мы потеряли, но я обещаю, что найду его заново до конца смены. — Мне один день жить осталось, Игорь. — Мне и двадцати четырёх часов хватит, чтобы покончить с жизнью, которую ты не хотела. — Я – его жертва, которую он выбрал. — Не будет этого, — Игорь слегка Несветову в губы целует и шепчет: — Даю слово. — Ты слишком много обещаний уже дал. И ни одного не выполнил. — Это выполню.

```

Беклемишев прядь чёрных, как смоль, волос на палец накручивает и ухмыляется, замечая, как брюнетка дëргается от неожиданности, но не оборачивается. Стесняется? Вряд ли. — В глаза смотреть стыдно. — Да брось, — Бекля ладони в карманы брюк засовывает и делает шаг вперёд, обходя Мизулину и наблюдая за компанией подростков из второго отряда, играющих в футбол. — Ты посмотри, уже к соревнованиям готовятся. — Саш, я серьёзно. Получилось довольно спонтанно, разве тебя самого это ни капли не смущает? — Щас бы на какие-то душные темы базарить. Лучше это, пошли, на трибунах посидим. — Душные темы? — Слишком частые у нас споры из-за нелепых ситуаций, сечёшь? — Нелепые ситуации? Саш, ситуация не нелепая. — Заканчивай. — Давай так. Ты не хочешь вести диалог по проблеме, которая тебя не интересует, и тебе плевать, что подобное случилось по нашей с тобой вине? — Палку перегнула. Слишком замысловато. Тошно даже. — Невозмутимо. На своём стоишь. — Да, а чо мне ещё сказать? Ну, получилось так. Мы же подростки. Ты мне нравишься, я тебе нравлюсь. Если тебе от этого так некомфортно, то можем замять произошедшее и отвлечься на что-то иное, как это делаю я сейчас. Пойдёт? — Ладно. — Пошли. — Но дело не в этом. — Чо ещё? А в чëм тогда?, — злиться начинает, что вовсе не удивляет Майку. — Как думаешь, мог ли об этом кто-то узнать? — Не. — А я думаю, что Вероника Генриховна как-то узнала. И не только она, — Майя незаметно в сторону Шалаевой взор направляет и приподнимает брови, а та, в свою очередь, с подружкой своей шепчется, иногда только на парочку в красных галстуках поглядывая. — Не забивай голову. — Саша. — Чо, блять? — Не агрессируй, а обдумай то, что я тебе сказала. — Плевать мне, — Бекля за запястье девчонку хватает и в сторону пионеров, которые на твëрдой поверхности разместились, тащит. — Идём. — Куда? — Игру смотреть. Всë же действительно добиться дельного ответа от Беклемишева трудно. Ужасно трудно. Именно это, видимо, является главной причиной зародившегося раздражения внутри тихони.

```

— Валерка, видишь, какую команду я собрал?, — Лëва настроен враждебно по отношению к Лагунову, это слышно по его голосу громкому и хмурому взгляду. — А ты так и остался одиночкой. — Лëва, — мальчишка в очках руку Сергушиной отпускает и почти впритык к другу своему бывшему подходит. — А ты умирать не боишься? — Возьми своё сердце. Зажгли его смело. Отдай его людям, чтоб вечно горело. Понял?, — Хлопов холодно на Валеру таращится и, не дождавшись, когда тот что-то произнесёт, продолжает: — Нас с детства учат умирать. Парнишка молчит на сказанное. Ответить ему на подобное высказывание нечего. Лишь губы поджимает и разворачивается, ступая обратно к Анастасийке, которая явно находится в неком замешательстве. — Ты останешься один, Лагунов! Нет. Один он не будет. А, может, и будет. Всему своë время. Совсем скоро всё закончится. И тогда уже станет известно. Станет известно даже то, что скрывалось годами.