Однолюб

Как только Ада снимает солнцезащитные очки, которые сейчас совершенно бесполезны, тем более в помещении, её взгляд пленяет его моментально. Настолько, что Леон первые две минуты их встречи бездумно таращится на её хитрые, уверенные в себе, глаза и понимает, что пропал. Провалился в тёмную бездну её острого взора. Абсолютно и бесповоротно. Да так, что теперь никогда не выберется — это точно. Как только попытается, сразу увязнет ещё больше, пока совсем не сольётся с ней в единое целое. У него всегда была страсть к кареглазым женщинам. По всем стандартам и стереотипам мужчины в первую очередь оценивают фигуру девушек. Неприлично пялятся на зад или грудь, а может и вовсе заглядывают под юбку, бессовестно наблюдая из-под лестницы. Леон же, обращает внимание на её изгибы в самую последнюю очередь. А короткая ухмылка, мимолетно подаренная ему, сражает его наповал. Ударяет поддых, полностью лишая воздуха. Леон как невоспитанный дурак схватил её за руку всего несколько мгновений назад, повёл себя совершенно не так, как нужно вести себя с девушкой, дабы иметь хоть один-единственный шанс расположить к себе. Но Ада явно не из таких. Она зрелая, точно знающая, что ей нужно от жизни, от отношений, да от всего на свете. И его крайне неджентльменским поступком она даже не возмущается. Почти. Но он всë равно дурак. Выставил себя перед ней как малолетний школьник, а не крутой полицейский. Хотя, девушки же любят парней в форме, не так ли? Но Ада не выглядит так, будто оценила его прикид. Её эмоции трудно считать. Если Леон открытая книга, которую могут прочитать все, кому не лень, то эта женщина — самая, что ни на есть загадка. Со своими причудами и острым, как бритва, языком, но невероятно очаровательная. Хочешь-не хочешь, а взгляд то и дело обращается к ней, словно примагниченный. К гладким, тёмным волосам, остриженным в короткое каре, несколько прядей которых вечно за ухом. Как же ему хочется заправить оставшиеся локоны, что лезут ей на лицо. Задерживается на бледном лице с лёгким румянцем на щеках. Спускается к мягким губам, цвета спелого персика, которые так и манят его. Интересно, какие они на вкус? Он определëнно намерен это узнать. Если бы он представлял себе богиню Афродиту не так, как её рисуют на картинках в детских энциклопедиях, чей образ давно приелся глубоко в сознании, укоренился своими длинными рыжими волосами, волнами спадающими на плечи, и исключительно светло-голубыми глазами, то он представлял бы Аду. Ей нужно посвящать стихи и песни. Она должна быть музой, вдохновляющей великих художников писать картины. Но она здесь, сражается рядом с ним против этих зомби. Безжалостно. С выражением абсолютной решимости на лице. И даже тогда прекрасна. А он не может ею не любоваться. Что уж говорить о том, как горячо и опасно она смотрится с пистолетом в руках. Как склоняет голову набок и слегка вперёд, а на губах красуется обворожительная ухмылка перед выстрелом. Леон просто обязан сводить её на свидание, когда они выберутся. Он выберет такое место, от посещения которого не устоит даже такая элегантная женщина, как Ада. Он покажет себя с наилучшей стороны. Будет вести себя как настоящий джентльмен. Никаких глупых шуток, приправленных бесконечной тревогой из-за ощущения постоянной опасности, которая может нагрянуть из любого тëмного угла, никаких застенчивых улыбок, выдающих с потрохами факт того, что у него до сих пор никого не было. Ни в каком плане. Да, он по уши влюблённый девственник. Не потому, что ему никогда не везло. А просто не было времени на отношения, среди бесконечного стремления стать полицейским. Так что он не неудачник. Вовсе нет. Просто не знает, как обращаться с женщинами. Но ради Ады он готов постараться. Он кивает сам себе, подтверждая острое желание поскорее выбраться из Раккун-сити, только чтобы сходить с ней на свидание. И обещает, что впоследствии обязательно заслужит её чувства. Тогда-то Леон впервые ощущает тот болезненный, но приятный укол прямо в грудь, насквозь пронзающий сердце, что сопровождается бешеным ритмом. После которого внутри разливается непривычное тепло, а взгляд безоговорочно смягчается. Это так странно, но, чëрт возьми, просто прекрасно. На его губах расцветает короткая улыбка, которую он отчаянно пытается скрыть за смешком, а затем и покашливанием, будто что-то попало ему в горло, но Ада смотрит на него. Смотрит. Изучает выражение его лица своими пронзительными глазами, способными уловить любую мелочь. Леону кажется, что она видит его насквозь. Вероятно, так и есть. Потому что он глядит на неё в ответ почти беспомощно, хотя не сделал ничего ужасного. Или дело в том, что он попросту не может выдержать её взгляд? А ведь ему и вправду тяжело смотреть на Аду, когда она наблюдает за ним в ответ. Это выше его сил. Нет. Так нельзя. Только что он собирался произвести хорошее впечатление, хотя и не первое, а теперь просто… стесняется? «Так держать, дружище, все девушки определённо будут твои», — нашëптывает насмешливый голос в голове. И он не может с собой не согласиться, ведь он действительно ведёт себя не так, как следует. Так. Он коп. И он вообще-то до сих жив, когда все остальные «крутые копы», ныне неподвижно лежат в коридорах, полностью истëкши кровью. Неужели с девушками может быть тяжелее, чем с беспощадными монстрами, захватившими город? А затем Леон снова смотрит на Аду и понимает, что: может. Ведь к зомби есть всего один подход — выстрелить в голову, или убить любым другим способом. А с девушками… несколько запутаннее. Ему стоит признаться самому себе, что он даже не знает, как к ней подступиться. Потому что Ада — это Ада. Она другая. Непредсказуемая и иногда даже странная. И каким бы уверенным в себе Леон ни был, он постоянно робеет перед ней. Просто бинго. Сейчас или никогда. Леон глубоко вдыхает, набираясь смелости. — Прежде, чем мы выберемся отсюда- Он не ожидал, что за дверью кто-то окажется, и это застаёт его врасплох. Незнакомая женщина в белом халате склоняется над трупом некогда зомби и разговаривает сама с собой. Короткая перепалка. Перестрелка. И вот Леон уже бросается защищать Аду, подставляя себя под пули. Плечо обжигает словно огнём, а учёная сбегает, но даже тогда Ада остаётся с ним. Сквозь боль и жар он чувствует её уверенные прикосновения к себе. Руки у неё мягкие, но холодные, и от них становится только жарче. Она просто обрабатывает ему рану и перевязывает плечо, но Леон чувствует, как сквозь боль прорывается ощущение мурашек, бегущих вдоль позвоночника. Как он постепенно отвлекается на Аду. Напряжённо следит за тем, как она выразительно хмурит брови, а её ладони пачкаются в крови. Зачем она помогает ему? Почему ещё не отправилась догонять Аннет, сбежавшую с нужным образцом, а возится с ним здесь? Неужели его жизнь дороже секретной миссии? Он не хочет делать ошибочные выводы, которые в конечном счёте приведут к разочарованию, но… Ада рядом. А значит, его жизнь всë же чего-то, да стоит. Леон готов получить ещё хоть десяток пуль, лишь бы она не прекращала прикасаться к нему. Лишь бы он чувствовал её прерывистое дыхание на собственном лице, когда она легко шлëпает его по щекам, приводя в чувство. Ада так близко к нему, так непозволительно близко. Он почти тянется к ней, но силы резко покидают его, а сознание проваливается в тëмную пустоту, лишённую мыслей. Последнее, что он успевает — укутать её холодную руку в своих горячих и крепко сжать.

***

Леон трясёт головой, прогоняя прочь из головы воспоминания шестилетней давности. Он едва не задремал в машине полицейских, что стали его новыми компаньонами в этом задании. Они шумно переговариваются на передних сидениях на чистом испанском, но ему не нужен переводчик, что понять тему разговора. Один говорит о вкусных пирогах своей жены, другой обещает наведаться к нему в гости, когда «с этой простецкой работëнкой» будет покончено. Хотел бы он тоже быть таким беспечным. Но беспечность, как и юношеский максимализм вместе с наивностью разом покинули его в ту ночь. И больше никогда не возвращались. В окне ужасный дождливый вечер. Туман, пробирается из густого леса и высовывает свои белые языки прямо на дорогу, будто собирается схватить машину, словно щупальцами, и утащить в чащу. Из радио трещит заводное кантри, лишь пуще нагоняющее мрачную обстановку. Музыка звучит слишком весело, будто в насмешку над ним. Леон здесь сидит и вспоминает прошлое, отдающееся болью в груди, а тут это чëртово радио и полицейские, обсуждающие пироги. Впрочем, они не виноваты в его боли. Не виноваты в том, что Леону пришлось пережить всего за одну ночь, что после ему даже не дали право выбора и завербовали спецагентом. Более того: они даже не слышали о трагедии в Раккун-сити. Правительство слишком хорошо устранило улики. Настолько, что без колебаний уничтожило целый город. Ни полицейские, ни кантри не виноваты в его диагнозе, поставленном психологом. Невиновны ни в кошмарах, до сих пор преследующих его, ни в глупой, наивной любви к женщине, сначала использовавшей его, а затем погибшей у него на глазах. Не виноваты, и всë. Виноват здесь только он. Ему и жить с этим. Каково это — снова почувствовать себя свободным от обязательств перед правительством, от тайн и секретов, о которых не должен знать никто, от бесконечной вины, разъедающей душу? Леон ненавидит ночь. Не любит работать в это время, или в принципе существовать. Уж лучше днём, при ярком солнечном свете. Нет, он не боится ни темноты, ни того, что может там прятаться. Он боится прошлого, того себя, который погиб тогда вместе с Адой. Того Леона Кеннеди — офицера полиции, юного, шутливого и оптимистичного, котрый проклëвывается, нет, пробивает брешь в сознании каждую ночь. И кричит внутри него. Так отчаянно и громко, что самому становится невыносимо. Что хочется закрыть уши и спрятаться от самого себя. Того, что ещё готов бороться за жизнь, как бы сильно новый Леон ни пытался уничтожить его. Сравнять прошлое с землёй. Но, кажется, что даже если бы он закатал своё прошлое вместе с воспоминаниями глубоко в асфальт, то они всë равно нашли бы там почву и прорвались бы наружу, словно бамбук. Упорный. Непоколебимый. Сейчас он может похвастаться многими качествами, о которых даже и мечтать не мог раньше, но какой ценой? Просто огромной. Сейчас он сильнее, чем раньше, умнее, хладнокровнее. Он умеет анализировать ситуацию даже во время перестрелки. Может прыгать со второго этажа без единой травмы, или находится в состоянии боевой готовности, даже находясь на волоске от смерти. Но ничто из этого не стоило того, что он потерял шесть лет назад. Ничто. Хотя… он до сих пор так и не научился обращаться с женщинами. Леон горько усмехается, наблюдая за бескрайним лесом за стеклом.

***

Когда Леон просыпается, Ады уже нигде нет. Плечо всë ещё нещадно болит, но все мысли заняты совершенно другим. Она заботливо укрыла его своим плащом перед уходом. И хотя бежевой ткани недостаточно, чтобы накрыть его полностью, да и сама ткань тонкая настолько, что согреться под ней практически невозможно. Но ему тепло. До нежной улыбки на губах. До бешеного биения сердца в груди. Господи, до чего же сильно он влюблён в эту женщину. С трудом поднявшись, он ищет её. Следует по её следам, держась за рану. Бинты, бывшие совсем недавно чистыми белыми, окрасились в тëмно-бордовый. Острая боль до сих пор резкой пульсацией распространяется по всей груди и руке, но это не мешает Леону найти Аду. Её крик громким эхом отдаётся от железобетонных стен и распространяется далеко по округе, а его сердце буквально сжимается от этого звука. Кеннеди едва ли не срывается на бег, лишь слабость во всём теле останавливает его. В собственном голосе сквозит ничем не прикрытое беспокойство, когда он зовёт её. Что уж говорить об облегчении, захватившем всë нутро, когда Ада отвечает ему. Не предсмертным хрипом, но голосом, полным усталости и раздражения. Леон успел снова испугаться за неё, только завидев арматуру, торчащую из ноги.

***

— Эй, парень, — окликает Леона один из полицейских спереди, взгляд Кеннеди останавливается на чистой выглаженной форме копа, а ведь сам он когда-то так мечтал носить подобную форму и непомерно радовался, впервые войдя в отдел Раккун-сити, — У тебя жена есть, или ещё не обзавёлся? Скривившись от личного вопроса, неприемлемого для незнакомцев, Леон мотает головой и твердит себе, что они просто люди. Людям свойственно ошибаться, лезть туда, куда не следует или задавать каверзные и неприличные вопросы. Они не машины для убийств и не спецагенты. Эти двое — просто два простых копа, во время вызовов обсуждающие домашние дела, футбольный матч или ссоры в семье. А он должен научиться реагировать на всë это нормально. — Случай не представился. — Многое теряешь, малец, — тут же отвечает один из них. Постарше с густыми усами над тонкой сухой губой, потрескавшейся и обветренной, — Я вот по молодости тоже думал: зачем оно мне надо? Мол, жена мозги выносить будет, ревновать постоянно и к мужикам не отпускать. А оказалось, что жена — умница! Каждый вечер встречает с улыбкой, вкусности готовит. Такую и грех не радовать. Вот и я тоже её подарками балую. То шарф шёлковый, то колье. На себе немного экономлю, зато в семье рай! — Ну хватит, Пабло, загрузил muchacho своей личной жизнью, — хлопает его по плечу другой, чей и без того плохой английский дополнен родными словами, — По одной твоей улыбке до ушей понятно, что у тебя всë замечательно. — Да ладно тебе, кто не хочет послушать о хорошем? Леон на мгновение представил себя на месте этого полицейского. Как он мог бы работать каждый день с утра до вечера, допрашивать свидетелей о кражах или драках, писать отчёты и расследовать обычную бытовуху. Что-то вроде того, как жена не вытерпела измен мужа и довела его до больницы сковородой по голове. А после совершенно простого рабочего дня приходил бы домой. Чтобы с порога встречал вкусный запах еды, а в объятия, с весёлым криком «папа пришёл!» прибегали бы дети. Красивая дочь с его упрямым характером и сын мягче и добрее своей сестры. Кеннеди горько усмехается — почему-то он не может представить Аду в роли хозяйственной и послушной жены. Она была бы карьеристкой, задерживающейся на работе до позднего вечера, а с детьми сидел бы он, если бы они вообще у них были. Но у него нет ни семьи, ни детей, ни самой Ады…

***

Ада точно не Афродита, хотя и красота её просто бесконечна. Она другая древнегреческая богиня, менее известная. Апата. Та, что могла обмануть любого, перед кознями которой были беззащитны как люди, так и божества. Она завладела разумом Зевса, из-за чего была сброшена с Олимпа им же. Леон не Зевс, хотя Ада действительно захватила его сознание… и сердце. Но она была сброшена. Вернее, упала туда сама. В самую настоящую бездну. Отпустила его руку, когда он держал её так крепко и уже был готов вытащить наверх. Но она отпустила. А он не смог её удержать. Что он никогда не забудет — карие глаза, полные нежности, что смотрели на него до последнего. Как в них заблестели непролитые слëзы перед тем, как она пожертвовала собой. Это была глупая, наивная смерть. Они могли бы выбраться вместе! Леон бы вытащил её, даже несмотря на раненую руку, они могли бы сбежать из города, даже невзирая на её больную ногу. Да, чëрт возьми, он готов был её на руках нести! Но она решила всë сама. Впрочем, как и всегда. Хотя Леон не мог точно знать этого «всегда». Ведь он знаком-то был с Адой всего несколько часов. Самых ужасных, но также и лучших часов своей жизни. Самых опасных и невероятных. Ему больно, но ещё больнее от того, что он радуется рассвету с Клэр и Шерри. Больно от того, что улыбается почти искренне и глаза его сверкают на солнце. Адреналин, шок, да что угодно, но он не был по-настоящему счастлив тогда — пытается уверить сам себя, но выходит не очень. Леон был в последний раз счастлив всего несколько десятков минут своей жизни, проведëнных без неё. Но даже тогда, держась за руки с маленькой девочкой, идущей вприпрыжку, и улыбаясь Клэр, Леон обещал себе, что никогда не забудет Аду. И не забыл. Не тогда, когда пересекался по работе с симпатичными агентессами, которые могли обдурить любого, но не его. Потому что Леон больше не верит. Никому. Не тогда, когда некоторые из этих агентесс намёками, а другие и вовсе прямым текстом предлагали ему переспать и забыть. И даже не тогда, когда он соглашался, делая вид, будто они действительно смогли подцепить его. В коротких ночах, заканчивающихся тем, что оба расходятся, а потом и вовсе забывают о случившемся, нет ничего хорошего, того, чем можно гордиться, как с самоуверенностью вещают некоторые «мужчины» о том, что якобы променяли десятки девушек, как перчатки. Но также ничего постыдного Леон не видит в том, чтобы выпустить пар наиболее безопасным и приятным способом и наконец расслабиться. Но сколько бы по-своему прекрасных девушек ему ни приходилось доводить до восторженных вскриков, в скольких не вбивался бы в бешеном ритме до сбитого дыхания, он никогда не забывал Аду, с которой у него ничего не было. Агентессы, с коими ему предоставилась честь провести ночь, были безусловно красивы, но не те. Потому что той уже нет. Ещё тогда. После их первого поцелуя, да и в принципе первого поцелуя в жизни Леона, он успел разок подумать о том, какая страстная и нежная Ада была бы в постели. Или грубая. Впрочем, он был бы не против и того, и другого. Об умерших нельзя думать в подобном ключе, но бывают моменты, когда он не может остановить бесконечный поток своих мыслей. Нет, он не делает ничего подобного, чем обычно страдают большинство подростков в период полового созревания. Он просто… думает. И не только о том, оставила бы Ада засосы на его шее или осмелилась бы на укусы, а о чём-то более простом, обычном, но волнительном. Иногда Леон позволяет себе представить их первое свидание, на которое он её почти позвал. О том, как вероятно оно закончилось бы тем, что он бы просто проводил её до дома и как настоящий джентльмен поцеловал бы её руку на прощание. Но о мыслях о прошлом приходится тут же забыть, стоит обоим полицейским пропасть. А дальше круговорот опасных событий. Спасение собственной жизни, культисты, нападающие со всех сторон, и драки, драки, драки. Бесконечные, нескончаемые. Из которых он выходит безоговорочным победителем. Вот только кровь на руках всë же человеческая. Какими бы безумцами ни были деревенские жители, они остаются людьми. Даже несмотря на живых паразитов внутри их исстрадавшихся тел. Все они действуют не по своей настоящей воле, следуя навязанной «истине» своего божества, но разве их можно винить в этом? А Леона можно винить в убийстве несколько десятков людей? Или всë-таки не людей? Как сложно. Невыносимо сложно. Леон не знает, стоит ему считать себя правым или виноватым. Обе точки зрения одинаково правдивы и неправильны одновременно. Но мир же не исключительно чëрно-белый, словно старое кино. Тогда и злодеи были злодеями с самого рождения, а герои не имели недостатков или искушений. Но на деле всë совершенно иначе. У каждого злодея есть нечто, сподвигшее на ужасные поступки, как и всех героев рано или поздно тянет ко тьме. Спокойной и мрачной. Дарующей могущество и власть. Для которой не нужно стараться до иссякнувших сил. Она просто даёт, что тебе нужно, но и в ответ требует не меньше. Он и сам уже одной ногой во тьме, если и вовсе уже не утопает в ней. Но света ему не доводилось видеть уже очень и очень давно. Настолько, что кажется, будто вечность миновала с того момента. Для Леона не существует фразы «свет в конце тоннеля». Света нет, как ни старайся найти. Слабый огонёк, что покажется далеко впереди — мираж. Игра воображения. Тоннель никогда не закончится, а тьма никогда не отступит. Броди бездумно вдоль холодных стен, или сиди, подпирая спиной одну из них — выхода нет. Его просто не существует. Ступишь ногой в обворожительную и желанную темноту, а за ней ничего нет. Ни входа, ни выхода. Ни-че-го. Абсолютная тишина и пустота. И мысли в голове, что становятся отчаянно громкими. Их ничто не заглушит, ничто не заставит замолчать. Примерно так Леон ощущает себя последние шесть лет. Он один. Всегда был навсегда и останется. Ада была для него самым ярким просветом в жизни, хотя и доброты на вид в ней не было. Лишь тяжёлый характер, острый язык и короткие насмешки. Но да, она — самая яркая брешь в этой бесконечной тьме. Сейчас, находясь в деревне, полной культистов, что с остервенением пытаются убить его, когда вокруг ночная мгла, а дорогу освещают лишь зажжённые факелы, огонь от которых колышется на ветру, а отовсюду может нагрянуть опасность в любой момент — он чертовски нуждается в этих саркастичных насмешках, которые могут быть весьма обидными, если воспринимать их всерьёз. Он нуждается в той, которая если не сильнее, то хотя бы смелее его. Да, порой ему не хватает храбрости, чтобы войти уверенным, спокойным и неторопливым шагом, будто весь мир подождёт, прямо к смерти и пошутить ей в лицо. Зато Аде бы хватило. И пошутить, и плюнуть. А затем Леон встречает Эшли. Милую, совсем молодую девчонку, смешную и порой неуклюжую. Она оптимистична, но совсем не наивна. Кажется, будто труслива, думаешь, что сбежит при первой опасности, спасая свою жизнь, как то и нужно было, а она несётся помогать ему. Отважная, но вместе с тем до умиления пугливая. Леон искренне надеется, что сама она потом не сломается так же, как и он когда-то. Он этого не допустит. Когда угодно, но только не сегодня. Но даже защищая дочку президента, того самого «орлëнка», от культистов, с остервенением атакующих небольшой дом, больше похожий на сарай, когда две изуродованные женщины с перебинтованными лицами и бензопилами в руках нападают на него, а Кеннеди бросает в ответ: — Извините дамы, но я однолюб. Он вспоминает не Эшли, что встретил совсем недавно, не красивых агентесс и даже не Клэр, с которой однажды выбрался из Раккун-сити… … а Аду. В его мыслях всегда Ада. Эта обаятельная чертовка, решившая пожертвовать собой. Глупая, глупая, глупая. Она действительно думала, что поможет ему своей смертью? О мëртвых либо хорошо, либо ничего… кроме правды. А правда в том, что Ада мертва. Возможно, и он мëртв тоже. Уже давно. А пока Эшли с тревогой в голосе кричит, почему он прыгает по люстрам, у него на губах сама по себе появляется улыбка. Неужто Грэм волнуется за него? На самом деле, Леон уже давно не слышал, как кто-то за него переживал. В мгновение он засматривается на короткие волосы Эшли, миниатюрную фигуру. Пытается почувствовать хоть что-то к ней. Она достаточно умна и сообразительна, может неплохо пошутить, и ему с ней хорошо, но им не по пути. С Адой Леону тоже было не по пути, но это ни капельки не мешало ему влюбиться в неё по уши и строить планы на будущее. Эшли восхитительная, но… не Ада. Леон трясёт головой, прогоняя отвлекающие мысли. Не время расслабляться. Если не прекратит думать не о том — тут же схватит пулю в голову или нож в сердце. Самое главное сейчас — защитить Эшли и выбраться отсюда, а уже потом разбираться со своим прошлым. Но даже это у него не получается сделать. Потому что Грэм снова похищают. Она кричит и вырывается, и Леон волнуется за неё, но не ощущает того ужасного чувства страха и тревоги, охвативших всë нутро. Может, он больше не умеет чувствовать?

***

Эшли нигде нет. Ему приходится выискивать по пути в каждом углу те самые крошки, которые хотя бы немного помогут в поисках. Очередная комната, которую Леон открывает почти бесшумно с пистолетом наготове. Пол под ногами нещадно скрипит громко настолько, что выдаëт его присутствие с потрохами. К счастью, здесь никого нет, кто мог бы тут же напасть, к сожалению, здесь нет и Эшли тоже. На старых досках продолжается вереница грязных следов от ботинков. — Вот тут и стой, Леон, — от знакомого голоса из-за спины его бросает в дрожь. Ошеломлённый выдох срывается с приоткрытых губ, пока глаза нервно бегают по всем поверхностям комнаты.

Ада?

Он бы обернулся, чтобы увидеть её, вот только вряд ли Леон сейчас может хоть на дюйм сдвинуться. А вдруг, если он обернётся, то никого там не увидит? Если это галлюцинация? Она же мертва… Он сам видел, как она упала в пропасть. Стук каблуков от её неторопливых шагов отдаётся бешеным ритмом его сердца. — Или ты хочешь, чтобы я пустила в ход это? — если бы она прижала сейчас дуло пистолета к его плечу, он бы полностью перестал сомневаться в реальности происходящего. Щелчок спускового крючка. Но выстрела не следует. Леон закрывает глаза, безуспешно пытаясь справиться с волнением. Все эти годы она была жива и даже не удосужилась поведать ему об этом. Все эти годы он страдал каждый день, просыпался от кошмаров и не мог выкинуть её из головы. А она… просто жила всë это время? Выходит, что он совсем для неё ничего не значит. — Как ласково ты встречаешь, — в душе буря, в голосе — ледяная сталь, а сердце кажется и вовсе перестаёт биться, — После шести лет разлуки, Ада. Но её имя, как бы сильно ни старался, Леон всë равно произносит с нежным придыханием. — А ты не удивлён, — удивлëн. Ещё как. До болезненного жжения в груди, до подрагивающих пальцев на руках и напрочь сбитого дыхания. Он делает шаг назад, она отступает вслед за ним, — Забавно. Ах, значит, ей забавно. Он не выдыхает так, как раньше, чтобы набраться решимости — резко разворачивается, вытаскивая нож. Короткая перепалка, в конце которой, Леон хватает Аду за ногу, а затем приставляет нож к её горлу. Ада даже не пытается скрыть своë восхищение его новыми умениями, обворожительно ухмыляется, смотря прямо в глаза. И эта ухмылка вновь сражает его наповал. Она явно сейчас скажет что-нибудь едкое и до безобразия саркастичное, но Леон её опережает. Убирает нож в сторону и впивается в её губы. Всë с таким же сладким, фруктовым привкусом блеска. Горячо. Жарко. Вымещая всю злость и обиду в этом голодном поцелуе. Ада сомневается лишь мгновение, а затем сама тянет его на себя за футболку, усаживаясь на край старого стола, полностью покрытого пылью. У Леона дрожь проходит по телу, когда она царапает ногтями его пресс. Господи, как же хорошо. Как правильно он чувствует себя, безжалостно сминая её губы и прижимаясь к ней всем телом. А Ада только шире раздвигает ноги. У него все руки в крови, да и сам он весь покрыт пылью и грязью, но она позволяет безоговорочно испачкать красное платье, задравшееся вверх, плечи, которые Леон не прекращает сжимать и гладить, и лицо, её прекрасное, аккуратное лицо с порозовевшими щеками. Он просто не может насытиться ею. Не может заставить себя остановиться, прекратить терзать её губы, не может не сжимать мягкую талию. Издав полустон-полувыдох, Леон пытается оторваться, но это выше его сил. Это действие превышает все его возможности. Никто не предупреждал, насколько приятно оказывается прикасаться к девушке, которую всего пару минут назад считал умершей. Любимой девушке. Сквозь затуманенный разум пробивается мысль о миссии, но даже та не может вернуть его в трезвомыслящее состояние. Не тогда, когда Леон позволяет себе такую вольность и помещает тёплую руку поверх её бедра. Не тогда, когда совершенно бесстыдно, но с невообразимым трепетом, отодвигает плотную ткань платья ещё выше и гладит её ногу сквозь колготки. Наверняка там остался шрам шестилетней давности, который уже успел побелеть. У него перекрывает дыхание, когда Ада прикусывает его губу, одновременно прижав к себе ещё ближе за кожаный ремень. Он готов остаться здесь навсегда, только пусть она его не отпускает никогда. — Недурно, — хвалит она с привычной ухмылкой на лице, когда первая отрывается от него, — Ты сумел удивить меня, агент Кеннеди. Леон задыхается в её рот, никак не отойдя от поцелуя. Бегает взглядом по её лицу и останавливается на глубоких карих глазах. От её ответного обжигающего взгляда бросает в жар. Мысли не собираются в кучу. Картинка размыта, всë в ней расплывчато и смазано, кроме великолепной Ады перед ним. Разгоряченной и такой желанной. Он мог бы выдать в ответ что-то самоуверенное и нахальное, вроде «Я могу удивить вас снова, Ада Вонг» или ещё что покруче, но с губ срывается только: — Я скучал. И именно это откровение застаёт её врасплох. Что-то в её взгляде резко меняется. Он становится почти как... Ада точно сейчас сбежит от него. Снова. — Тебя ждёт похищенный «орлëнок», — она слезает со стола и поправляет платье, — Или какой ей вы дали позывной? Ну да, настоящая Ада лучше будет притворяться, будто ничего не произошло. Надо запомнить, что теперь она жива, и всë её поведение не будет таким, каким бы он хотел. Теперь он не в мечтах, а жестокой реальности, где у этой женщины действительно тяжелый характер. — Стой, — Леон бесцеремонно хватает её за плечо, но та не вырывается, как сделала в первую их встречу, — Ещё раз. Он притягивает Аду к себе и снова целует. На этот раз нежнее и чувственнее, ласково заправляя прядь тёмных волос за ухо. Кто знает, когда ей взбредёт в голову навестить его в следующий раз? Отвернувшись всего на мгновение, чтобы поднять пистолет, Леон не успевает понять, как она сбегает через окно. Он выпрямляется, долго смотрит на лист, что принёс с собой ветер на каменный подоконник и не может не усмехнуться. Мягкая улыбка расцветает на тонких губах.

Он рад, что она жива. А значит, что у него снова есть шанс.