Лисы и мыши

Достоевского сложно отнести к бессердечным людям. Гоголь думает об этом, пока тот выкладывает влажный корм на обшарпанный пластик, подзывая бездомного кота со своего подьезда. Вообще-то, они рискуют опоздать на пары, но тому, кажется, совершенно плевать; он занят нашептыванием коту, скорее всего, всяких примитивных и слащавых воркований, которые никому кроме этих созданий не суждено услышать. Коля рад бы подслушать, да только ему запретили подходить, потому что "Смурфик боится чужих людей". Коля усмехается. С животными у его друга чуть ли не нимб материализуется над головой, а вот с людьми... Даже со своей половинкой тот, наверное, пародировал бы ледяное изваяние или вполне натурально передавал бы характер снежной королевы двадцать первого века. И почему, спрашивается, Николая тянет именно к таким людям? Гоголь мотает головой, предпочитая отложить рефлексию на потом, и осторожно принимается подходить к этой парочке, стараясь не спугнуть животное. Федор ошивает его строгим взглядом, а Смурфик, оторвавшись от еды, смотрит на Колю с толикой любопытства где-то секунды три, прежде чем снова приняться уплетать корм. Кажется, он одобряет его присутствие. Николай показывает язык Достоевскому и, оказавшись близко, присаживается на корточки рядом с котом, жадно поглащавшим еду. Он тянет было руку, чтобы почесать Смурфика за ушком, как его запястье перехватывает Федор, в который раз метнув на него недовольный взгляд. — Не мешай ему есть. Первое, что отмечает Коля — у Феди невероятно теплая, даже горячая ладонь. Поднявшись на ноги, он перехватывает его руку поудобнее, бессовестно грея об нее свои ледышки, и делает вид, будто совсем его укоризненный взгляд не замечает. Второе — господи, до чего же Достоевский мог быть милым! Гоголь едва сдерживает в себе рвущийся наружу восхищенно-умилительный писк. Ну почему этот человек так трогательно обходителен с животными и так отталкивающе-холоден с людьми!? Пока он развивает у себя в голове эту полную несправедливости мысль, Федор пытается угомонить разбушевавшееся сердце и незаметно вырвать руку из чужой хватки. К сожалению или к счастью, Николай как ни в чем не бывало ухватывается за нее ещё крепче. А Достоевский, невольно задержав дыхание от распирающего грудь смущения, все свои усилия направляет на то, чтобы внешне оставаться привычно безучастным и невозмутимым. Гоголь, искоса наблюдавший за ним, предвкушенно прикусывает щеку изнутри. В последнее время Федор демонстрировал удивительную стойкость к чарам Николая, совершенно не поддаваясь на его провокации и предстааляя собой абсолютную непринуждённость и бесстрастность. Если раньше лицо Феди могло зардеться от одного лишь продолжительного зрительного контакта, сейчас же того нельзя было вывести на какую-либо реакцию ни шутками, ни прикосновениями. По правде, сейчас Гоголь тоже не до конца был уверен, попался ли Достоевский этот раз, уж слишком равнодушным и безмятежным выглядело выражение на его лице. А может, ему показалось? (То, что этот бедняга не дышит уже секунд пять, из под внимания Гоголя естественно ускользает). Испытав толику разочарования, Коля собирается было отпустить многострадальную руку друга, как тот, неожиданно, удобнее перехватывает обе его кисти, сжимая их в своих. И, под вопросительный и недоумевающий взгляд Гоголя, принимается заботливо греть их; тщательно испускаемым паром изо рта и обволакивающим теплом своих ладоней. Николай изумленно хлопает ресницами и, кажется, теряет дар речи. Смурфик, закончивший свою трапезу, трется об его ноги боком, выпрашивая ласку, да только Гоголю становится не до кота совсем. Ему бы, подстать Достоевскому пару мгновений назад, вспомнить, как вообще осуществляется вдох и выдох. Не успевает он опомниться, как тот добивает его нарочито резким ворчанием: — Вечно без перчаток ходишь, — а затем, окинув Гоголя придирчивым взглядом с ног до головы, застегивает ему куртку до самого подбородка и лезет за своими перчатками в карманы, чтобы вручить их ему. Коле остается только удивленно хлопать ресницами и окончательно растеряться. А после, он, прочистив горло, сконфуженно бурчит под нос запоздалое "Спасибо", принимаясь послушно их натягивать на свои кисти. Что ж, возможно, Гоголь слегка ошибся насчет утверждения "отталкивающе холоден с людьми". Он тихо усмехается, зарываясь носом в шарф, и чувствует, что ему больше не холодно. Федор смену настроения замечает, но никак не комментирует и не интерпретирует; Коле свойственны такие реакции и ничего особенного в них нет. Но за искрящимися от радости глазами он полюбоваться совсем не прочь. К остановке они идут в комфортной тишине. А Николай в это время сосредоточенно раздумывает, какой бы повод придумать, чтобы эти перчатки не возвращать и навсегда присвоить себе.