Лисы и мыши

Если для обычных людей начало декабря было предзнаменованием одного из самых шумных и ожидаемых праздников страны, то для студентов университетов и колледжей этот месяц ощущался отнюдь не хуже, чем каторга. Как уж тут прочувствовать праздничное настроение, если дедлайнов становится выше крыши, а за ними, не давая передышки, коварно поджидает сессионный период? Верно, никак. Достоевский был одним из тех редких индивидов, которые отличались своей организованностью и порядочностью, а потому и не имел за собой никаких хвостов. Гоголь, у которого сейчас, по ощущениям, отвалится рука от конспектирования двенадцатой лекции за день, чувствует самую что ни на есть черную зависть. Федор, с характерным шуршанием перелистнув страницу очередного учебника по шахматам, ловит его "доброжелательный" взгляд исподлобья, и, усмехнувшись, произносит тоном полным злорадства чертово "сам виноват". Как будто Коля и сам об этом не в курсе. Но признавать правоту этой крысы он не стал бы даже под угрозой смерти, а потому лишь красноречиво демонстрирует ему средний палец, прежде чем вернуть свое внимание к конспектам. Черт бы побрал эту Смирнову с ее страстью к макулатуре! На этот раз они сидели дома у Гоголя. Его родители уехали на неделю, оставив квартиру в его распоряжении, и Коля, конечно, тут же пригласил к себе Федора, о чем уже начал, правда, изрядно жалеть. Кто ж знал, что эта заноза в заднице не только пальцем не пошевелит для того, чтобы облегчить его муки, но и будет откровенно над ним насмехаться! Николай не выдерживает, со стуком откладывая ручку в сторону, и, игнорируя чужой вопросительный взгляд, подрывается с места, чтобы выйти на балкон. Серые панельки, открывшиеся перед его взором, нисколько не прибавляют настроению оптимизма, но зимняя стужа, с радостью принявшая его в свои колючие и морозные объятья, оказывает более чем бодрящее воздействие. Глубокий вдох, медленный выдох, и неконтролируемые мурашки по телу. Холодно до скрежета зубов, но так необходимо воспаленному от всего этого дерьма мозгу. Он обязательно справится. — Потерпи еще две недели. Этот кошмар скоро закончится. Коля почти не удивляется, когда слышит за спиной привычно спокойный и монотонный голос друга. Они так и не поговорили. И оба все еще сторонятся прикосновений, хотя Гоголь подозревает, что Федор придерживается этой ерунды чисто из принципа. До чего же упрямый. — Знаю, — отвечает Коля. Он оборачивается, встретившись глазами с Федором, и замирает, увидев в них намек на обеспокоенность и сочувствие. Удивительно, учитывая то, что эмпатии в нем было ровно столько, сколько знаний было у Гоголя по экономической теории. Коля неспешно подходит к Достоевскому, по привычке оперевшемуся о дверной косяк балкона, почти впритык. На чужой вопросительный взгляд он тихо озвучивает то, что крутилось у него в голове давно, но на что никак не хватало смелости произнести: — Можно тебя обнять? Гоголь, мягко говоря, чувствует себя не в своей тарелке, когда задает этот вопрос. Никогда раньше ему не приходилось спрашивать у Феди разрешение на какое-либо свое действие, и, на самом деле, он почти что готов провалиться сквозь землю со стыда и неловкости, обуревавших его сейчас посильнее любой зимней стужи. Он не представляет, как ему быть, если Федор решит отказаться. Достоевский, будто бы назло, тянет с ответом, пристально вглядываясь в его лицо, которое с каждой прошедшей секундой приобретало все более яркие оттенки розового. Гоголь уже хочет было уйти, бросив горькое "забудь", но Федор, неожиданно, с несвойственной ему нежностью в голосе нарекает его идиотом, и сам, за шею, притягивает в свои объятья. Коля облегченно выдыхает. Нервозность и стыд, безжалостно его мучившие всего пару мгновений назад, бесследно рассеиваются, и его тело, до этого напряженное и натянутое струной от страха быть отвергнутым, тут же размякает в чужих руках. Как же он скучал по этому чувству покоя и умиротворения. Коля был ростом чуть выше Федора, и ему приходится слегка наклониться, чтобы поудобнее устроить голову на его плече. А Достоевский, не отнимая руки с его шеи, молча принимается расчесывать пальцами спутанные и волнистые локоны на затылке. Как же приятно. В прошлый раз Федор вцепился в них пальцами чтобы отстранить его от себя, а сейчас, напротив, ласкал, мягко оттягивая их от корней. Можно ли считать это за своеобразный прогресс? Коля для себя решает, что да, это однозначно прогресс. И решает, что наверное, можно зайти чуть дальше, раз ему официально дали разрешение. В следующее мгновение он почти бессовестно утыкается Федору носом в шею и ревниво обхватывает торс, наслаждаясь его поглаживаниями по загривку. Пальцы его друга, должно быть, были созданы именно для этого занятия — Гоголь в этом почти уверен. Вторая рука Феди, покоившаяся на его спине и невольно вздоргнувшая от его действий, передает тепло даже через слои одежды, но и этого вдруг становится ничтожно мало. — Крепче, — звучит с его уст даже по-детски требовательно и капризно. — Еще чего, — фыркает Достоевский в ответ. (Очевидно, делая вид, словно не его сердце сходит с ума, предательски выдавая его с потрохами своим нездорово бешеным и сильным стучанием.) Но когда Коля, не дождавшись его повиновения, прижимает его к себе так крепко, что у Федора все внутри распирает от изобилия чувств, ему становится совсем не до колкостей. Хорошо, что Гоголь хотя бы не видел его лица. Он физически не был бы способен вернуть сейчас свою сдержанность и хладнокровие. Зимой на улице темнеет удивительно быстро, и за эти несколько минут маленький балкон Колиной квартиры стремительно погружается в синеватого оттенка сумерки, размазывая их силуэты. К вечеру, к слову, градусы также стремительно падают ниже средней отметки, но кажется, они оба старались не обращать внимания на этот раздражающий фактор — не хотели срывать такой интимный и особенный момент. Особенный — для Федора; по той причине, что Гоголь в кои-то веки проявил уважение к его чувствам и впервые соизволил воспринять их всерьез, а не в качестве азартной игры. Интимный — для Гоголя; по той причине, что его, наконец, подпустили ближе дозволенного. Федор осторожно зарывается носом в копну серебряных волос, едва заметно вдыхая их запах, а Коля, кажется, замирает и на миг перестает дышать. — Ты весь продрог, — Достоевский успевает сам подивиться тому, как ровно звучал его голос, учитывая его текущее состояние. — Замолчи. — И тебе сдавать конспекты Смирновой уже завтра. Коля издает страдальческий стон, а Федор тихо посмеивается, отстраняя его от себя за плечи. — Ты все испортил, — жалуется Гоголь, разрывая объятья и огибая его, чтобы вернуться к написанию чертовых конспектов. — Зануда. — Продолжим потом. Федор произносит это с напускным безразличием, но этого хватает, чтобы Коля застыл, а после — в неверии обернулся к нему. — Если хорошо сдашь историю искусств. Достоевский изо всех сил силится не засмеяться, видя, как Коля тут же становится мрачнее тучи. — Теперь точно испортил, — то ли устало, то ли раздраженно кидает он, исчезая за поворотом на кухню. Федор, не сдержавшись, усмехается. И, закрыв балкон перед уходом, тоже отправляется на кухню — должен же он помозолить Гоголю глаза своей свободой от долгов и зачетов? Ну и, что уж таить — приготовить бедняжке кофе. Ему предстоит перенести тяжелую ночь.