Перебежчик

      В Кеттари пришла весна. Первая весна после победы.       Мартовские ветры с моря злы, от них коченеют пальцы и обветриваются лица, но солнце грело уже по-весеннему. Ближе к предгорьям, во внутренних частях обширного города, расползшегося почти по всему полуострову, было не так ветрено. Снег лежал у фундаментов домов, под мостиками, в поворотах лестниц, в местах, недоступных солнцу и ветру. Там же, где часто ходили люди, на плитах мостовых и тротуаров снега уже не было. Плиты были светло-серыми и по-весеннему сухими. Летом, прокалённые солнцем, они будут выглядеть совсем иначе. Горожане сбрасывали зимнюю одежду и надевали лёгкие куртки и плащи, от этого они чувствовали себя обновлёнными и повеселевшими, а дети — дети чувствовали себя летучими, прыгучими и бегучими. Управляться с этой летучей и бегучей массой стало практически невозможно.       Какой смысл требовать дисциплины и долбить про тычинки-пестики, если дети всё равно слушать не будут. Конечно, дело не в том, что они плохие, а просто весна.       Поэтому после третьего урока, когда шестиклассники ввалились в биологический кабинет, Мерлин сидел на сдвинутых партах и, насвистывая, мазал клеем дранки для воздушного змея. Школьники замерли в дверном проёме, толкаясь и сдержанно гудя.       — Что стоите? — поинтересовался Мерлин. — Помогайте…       И ребята с огромным энтузиазмом взялись за дело.       Когда прозвенел звонок, змей был закончен. Класс и его наставник расставили по местам парты и стулья, убрали мусор, взяли змея и осторожно отправились к чердаку. Перемена закончилась, и полтора десятка девчонок и мальчишек вместе с Мерлином бесшумно пробирались по пустым коридорам. Всё-таки не очень-то педагогично вместо спаренной ботаники лезть на крышу, чтобы запустить змея. До конца пятого урока пускали змея, а потом Мерлин пообещал своим ненаглядным школьникам показать, какие растения уже начали появляться из земли.       Шестой «Б» с шумом и гвалтом покинул школу. Такие практические занятия давно стали традицией и со временем приобрели законное место в сетке учебных часов. Школа стояла в самом начале бульвара Белых Хризантем, к тому моменту, как класс достигал конца бульвара, ребята успевали узнать множество интересных фактов из жизни растений и мира живой природы в целом. Потом ребята по одному, по двое начинали разбегаться по разным улицам домой. До конца улицы Трубы, продолжавшей бульвар, Мерлин доходил с одним Вовкой, который жил в конце этой улицы. Так было и сегодня.       Когда все разбежались, Мерлин и Вовка продолжили свой путь по улице Трубы. Вовка легкомысленно скакал по всем классикам, попадавшимся на пути, успевая при этом рассказывать об эксперименте, который он планировал летом провести на школьном опытном участке. Мерлин слушал вполуха, одолеваемый невесёлыми раздумьями. Сегодня в школе он столкнулся с Алькой… с Олегом, теперь его чаще звали так. Мерлин и его друзья теперь бывали у Альки реже, когда они забегали в гости, это не так бросалось в глаза, сегодня же, увидев Олега в школьной форме, Мерлин понял, как он вытянулся всего за пару месяцев.       В дни войны Алькин отец, кок корабля «Контр-адмирал Истомин», вместе со всей командой сидел под арестом на корабле, некстати именно в дни оккупации вернувшемся в порт. Все корабли были захвачены на рейде, моряки, оказавшие сопротивление, погибли, часть команд держали на судах, некоторых угнали на работы, некоторых запирали в фортах, приспособленных под тюрьмы. Алькин отец погиб при попытке к бегству. Прошло только три месяца, и в угловой двухкомнатной квартире в старой башне на углу Островной части Города и Синей площади было невесело. О новостях Мерлин узнавал от Данилки, мальчишки по-прежнему были неразлучны, разве что ночевали вдвоём только у Альки. К Данилке Алька пока не прибегал. «Контр-адмирал Истомин» чинился в доках, и его капитан, Данькин отец, почти всегда был дома…       Мерлин шёл и размышлял, как бы сделать так, чтобы люди не теряли друг друга, как бы помочь Альке… Олегу. И ещё он думал:       — Вот бы знать наверняка, что всех, кого мы потеряли в этой жизни, мы ещё увидим где-нибудь за Гранью.       — Ну, я пошёл! — прервал его размышления Вовка. Он в последний раз проскакал по разрисованным плитам из ракушечника и нырнул в арку своего дома. Этот дом, последний на улице Трубы, находился на берегу Реки. Он был похож на крепость, приземистый с небольшими окнами в углублениях толстых стен, облицованный желтовато-серым ракушечником. У земли в стены были вмурованы чугунные якоря. Дверь была подстать дому — двойная, тяжеленная, с позеленевшими ручками в виде огромных колец. Вовка с трудом распахнул дверь и юркнул внутрь, а массивная дверь удивительно бесшумно захлопнулась за его спиной.       Мерлин привычно повернул на Платановую улицу и медленно направился к трамвайной остановке. Платаны, в изобилии растущие на этой улице, стояли без листвы, и на голых ветках кое-где покачивались прошлогодние высохшие пушисто-колючие плоды. Одноэтажные и двухэтажные домики весело смотрели на улицу весенними вымытыми окнами.       Перед одним из этих домов, двухэтажным бледно-голубым с яркой зелёной крышей, где от трубы до края была туго натянута верёвка с флажным сигналом «Доброго ветра», Мерлин остановился.       Тротуар был как обычно расчерчен классиками, но они были особенными. Нарисованы классики были в два цвета и очень аккуратно, с толстыми ровными линиями белого цвета, словно проведёнными по линейке, и жирными ярко-голубыми цифрами, похожими на отметки, выставленные в классном журнале. В «классы» прыгали двое, мальчик и девочка.       В Кеттари школьная форма существует только в младших классах, да и там не очень строгая, примерно такая: мальчишки, смотря по сезону, носят шорты и жилетки или курточки и брюки синих и зелёных тонов, на курточки и жилетки часто пришивают разные эмблемы. Дополнением к такому наряду служат разноцветные рубашки и футболки. У девочек же существуют форменные платьица — синие или светло-коричневые с белыми воротничками и манжетками. К форме относятся и чёрные или белые фартуки. Можно ходить в любом платье, но с фартуком, или в форменном платье без фартука.       Девочка, игравшая в классики, была одета в выцветшее джинсовое платьице и чёрный передник, жёсткий подол платья стоял колоколом, в котором, как два колокольных языка, болтались худые ноги в светлых колготах и синих полуботинках. Синяя курточка висела на штакетнике, огораживавшем палисадник. Из-под синей беретки, надвинутой на одно ухо, торчали две короткие и толстые рыжеватые косички.       Мальчишка был в брюках, жилетке и клетчатой красно-белой рубашке. На ногах у него были ярко-красные резиновые сапожки. Серая куртка висела рядом с синей, там же висел бело-синий полосатый шарф.       Мальчик и девочка прыгали очень сосредоточено, без смеха, молча, словно не играли, а занимались каким-то важным, нелёгким делом.       Мерлин молча наблюдал за ними. Мальчик прыгнул в последний раз — светлые волосы на макушке встали торчком и мягко упали — и повернулся к зрителю.       — Здравствуй, хорошо, что пришёл…       Мерлин удивился, но спорить не стал. Хорошо, значит, хорошо, хотя этих ребят он видел впервые.       — Я — Фонарик, — представился мальчик, — а она — Юнкэ.       — А я — Мерлин.       — Ну что, мы идём в парк? — спросили ребята.       — А… зачем?       — Нам рассказывали, что если сделать такие классики в нечётную среду первого весеннего месяца после каких-то серьёзных событий, то кто-нибудь отзовётся. Надо показать ему самое волшебное, что тебе известно, тогда появится вероятность новой сказки.       — Откуда вы это знаете?       — Бабушка Кэт с улицы Алых парусов рассказывала. Мы решили попробовать и дождались тебя. Ты первый человек, который сегодня с утра прошёл по нашей улице!       — Ну, идёмте, — решил Мерлин.       Фонарик пристроился слева от него, а Юнкэ — справа.       — Сейчас свернём на улицу Невидимого тендера, дойдём до площади Карнавала, сядем на «восьмёрку» и без пересадок доедем до Малого парка, — распорядились ребята.       Так они и поступили, и через полчаса уже сидели в маленьком дребезжащем трамвайчике, который то быстро скатывался под уклон, то, натужно лязгая, карабкался вверх по узким улочкам. Ехали минут сорок, теперь Мерлин был почти в противоположном конце города от Капитанской пристани.       Наконец, водитель вежливо сообщил:       — Конечная, обратно поеду минут через пятнадцать. Счастливого пути.       Путники выскочили на улицу. Они оказались на небольшой площади, вымощенной булыжником, где трамвайные рельсы, описав полукруг, убегали обратно. До моря было далеко, и здесь было совсем сухо и тепло, несмотря на приближение вечера. Со всех сторон площадь замыкали маленькие одноэтажные домики с оранжевыми черепичными крышами. На всех домах были вывески: «Книжный магазин», «Книги», «Букинист», «Городская библиотека №125» и т.п., а площадь называлась — Площадь книг, как Мерлин узнал из таблички на ближайшем доме.       — Нам в тот переулок, — кивнула Юнкэ.       И они вошли во Флюгерный переулок, таких удивительных флюгеров, какие были в этом переулке, Мерлин даже в Кеттари раньше не встречал.       Последние дома переулка были со всех сторон окружены густыми зарослями шиповника, которые плавно переходили в парк, отделённый от переулка кованой узорной решёткой с распахнутой калиткой. Мерлин и ребята прошли в калитку. Снег ещё лежал под деревьями, но на дорожках уже стаял. Юнкэ и Фонарик бежали первые, показывая дорогу, полуботинки Юнкэ звонко топали, сапожки Фонарика похлопывали голенищами. Мерлин заметил, что становится теплее и теплее, хотя уже вечерело. Вот парк неожиданно оборвался. Дорожка превратилась в тропинку, сбегавшую по склону холма, на вершине которого, собственно, находился парк и площадь Книг. Здесь было ещё теплее. Ласково пригревало солнышко, скатывающееся к морю. Впереди расстилалась бурая степь, убегающая к предгорьям, встававшим по правую руку.       — Вот, — Фонарик указал куда-то влево.       — Мерлин послушно повернулся и оторопел. Цветущий куст в конце марта? Шагнул ближе и удивился ещё сильнее. Листья ещё не появились, но спутать было невозможно — сирень. Ярко-жёлтая сирень. Когда-то он читал о таком, но увидел впервые.       — Действительно чудо, — шёпотом сказал Мерлин, вдыхая запах сирени, — новая сказка будет хорошей… Может быть даже со счастливым концом, нам это сейчас так нужно.       Юнкэ и Фонарик закивали.       Мерлин снова огляделся. Было так хорошо и просторно, но вдруг синее небо словно потемнело и угрожающе нависло над головой. Сердце Мерлина сжалось от резкого предчувствия беды.       — Ребята, мне кажется, что может случиться беда! Мне надо успеть на катер до Якорного поля через Большую бухту! Как мне быстрее добраться до моря?       — Бежим! — отозвались ребята.       Краем парка они вывели Мерлина на улицу Медных колоколов, где ходил трамвай, он подошёл к остановке сразу, словно только их и дожидался. Мерлин бросился к вагоновожатому:       — Пожалуйста, вы не могли бы побыстрее довезти нас до моря, может случиться беда, я боюсь опоздать.       Вагоновожатый кивнул и укрепил в боковом окне табличку с сигналом «Следую оказать помощь терпящему бедствие». Трамвай быстро катил по улицам, чуть притормаживая возле остановок и люди, разглядев сигнал, провожали его обеспокоенными взглядами. Вот, наконец, последний спуск и впереди море. Трамвай остановился недалеко от причала и Мерлин соскочил на землю, поблагодарив вагоновожатого, а за ним выпрыгнули и ребята.       Мерлин собрался было отправить их обратно, но они молча и очень напористо повлекли его вперёд к дощатому настилу причала. У причала стоял катер.       У моря стало холодно. Смеркалось. Сильный ветер разводил крутую неприятную волну.       — Переправьте нас, пожалуйста, через бухту к Якорному полю, — попросил Мерлин двух матросов, сидевших в катере, — я боюсь, что может случиться беда.       — Конечно, о чём речь, — кивнул один из матросов, — садитесь.       А второй начал возиться с мотором. Первый принял ребят в катер и дал каждому по спасжилету, поверх которых ловко завернул ребят в тяжёлые бушлаты.       — А вы? — пискнула Юнкэ.       — А мы — привычные.       Мерлин спрыгнул в катер последним, мотор чихнул, завёлся и катер споро рванул наперерез волнам.       Качало довольно сильно.       По лицам хлестало солёными брызгами, Мерлин сразу продрог и поплотнее закутался в плащ.       Было как-то неуютно, Мерлин любил ходить по морю, но сейчас никакого удовольствия не испытывал, смутные, тревожные ощущения не давали покоя.       Казалось, что катер не движется с места, но наконец-то он подошёл к знакомому берегу. Всюду были навалены груды водорослей, выброшенных зимними штормами. Среди сухой и ломкой полыни неуютно было бесчисленным якорям.       Мерлин спрыгнул в воду и, стуча зубами, добрёл до берега. Один из матросов по очереди перенёс ребят.       — Спасибо, — сказали все трое.       — Удачи, — отозвались моряки.       Когда плыли, держали на маяк. Его было видно с берега, а станция Якорное поле скрывалась за пригорком.       — К маяку! — велел Мерлин, и они бросились вдоль берега.       Прямо напротив маяка у берега Старик загружал «Чайку». Он пребывал в такой задумчивости, что не слышал шагов. Засунув под банку анкерок и бухту каната, он выпрямился, потянулся за веслом и заметил, что не один. Вздрогнув, Людвиг отвёл глаза и принялся что-то поправлять внутри лодки.       Успели…       — Старик, ты куда? — осторожно спросил Мерлин.       — Так… Пройдусь вдоль берега до бухты Ориона и вернусь.       — Ночью?       — А что? Небо будет ясным, не заблужусь.       — Людвиг… А как же маяк? — выговорил Мерлин почти шёпотом.       — Я же ненадолго, — не очень уверенно отозвался старый маячный смотритель.       Мерлин обернулся к станции и сразу увидел, что из-за маяка кто-то выходит, когда тёмная фигура вошла в круг света от фонаря, укреплённого на стене маяка, обращённой к морю, стало видно, что это молодой человек невысокого роста. По камням за ним волочился плащ, который он нёс в руке, а на его плечи была накинута капитанка, которая всегда казалась Мерлину сугубо мальчишечьей одеждой. Юноша остановился, глянул в сторону моря и, заметив людей на берегу, быстро направился к ним. Мерлин поднял голову — маяк горел. Три белых проблеска, полминуты, два красных, минута, три белых, полминуты и снова, и снова — всё как указано в лоции. Юноша подошёл, он выглядел очень встревоженным.       Старик посмотрел на него с укором:       — Грон, я всего лишь просил подменить меня на один вечер…       — Ночью в такую погоду на этой лодке выйдет в море только самоубийца, — упрямо сказал юноша по имени Грон.       — Сопляк! — рявкнул Старик, — я всю жизнь в море, и не тебе, молокососу, указывать, что опасно, а что — нет!       Но тут вперёд сунулись Юнкэ и Фонарик, два бушлатных свёртка на тонких ножках:       — Не уходите, пожалуйста, ведь это будет беда, а беды больше быть не должно, будет сказка. Ведь уже расцвела жёлтая сирень.       Старик тяжело вздохнул, отвернулся и присел, опустив руку в набегающие волны:       — Отпустите меня, ребята, — глухо произнёс он, — нет сказки про одинокого смотрителя маяка, должен был бы быть второй старый пень — станционный смотритель. Худо мне без Деда. Пусть новая сказка будет с Гроном, а я не могу…       — Не надо Старик, — тихо попросил Мерлин, — без тебя не будет никакой сказки… Не уходи, пожалуйста, лучше напои ребятишек чаем, мы переплыли бухту и страшно замёрзли.       — Ну, что же, — Людвиг тяжело, по-стариковски, распрямился. — Пойдёмте в дом.       Ночевать остались у Старика. Позвонили родителям маленьких проводников, предупредили, что они вернутся утром, и уложили детей спать. Ушёл спать и Людвиг, а Мерлин с Гроном сидели в большой комнате и разговаривали.       Говорили о том, что Людвиг действительно очень постарел, но чем ему помочь? Решили, что Грон останется жить на маяке, присматривать за Стариком. И ещё решили принести ему щенка вместо погибшего Энджи.       Утром Мерлин сначала отвёз домой ребят, а потом сразу помчался в школу, так что домой вернулся только к вечеру. Щенком занимался Мир, который в этот день оказался свободен.