Перебежчик

      Щенок, которого Мир нашёл для Людвига, оказался чёрным, как уголь, а глаза у него были жёлтыми и шкодливыми. Назвали его Уголёк. Юнкэ и Фонарик стали завсегдатаями Маяка, хотя добираться к Старику с другого конца Города было очень непросто. Зато родители разрешали ребятам проводить у Старика по нескольку дней с ночёвкой. Фонарика, как оказалось, звали Тарасом, но прозвище он любил больше, и оно ему очень подходило, весь он был какой-то светящийся.       Силами Юнкэ перед Маяком появилась большая клумба. Девочка не поленилась для каждого сезона подобрать свои цветущие растения и максимально интересно их разместить. Сейчас в конце июня в канун июля цвела душистая мыльнянка, которой у моря было вроде бы не место, но Юнкэ справилась.       Мерлин подбил ребят нарисовать на белых стенах маяка большое панно с кеттарийскими улицами, рекой Миер и многочисленными мостами. Каждый раз, навещая Людвига, и Мерлин, и Мир, и Кельни, и дети приносил очередные наброски и переносили их в цвете на стены. Сверху укрепили небольшой навес, чтобы дожди не размыли картинку, пока она не будет окончена.       Сегодня Мерлин, Мир и Кельни, Юнкэ и Фонарик тоже собрались у старого Людвига. А вот Грона не было. Юноша проводил на Маяке всё своё время, поэтому он не просто боялся, что Старик не сможет справиться с потерей. Он точно знал, что рано или поздно то, чего они так боятся, всё равно произойдёт. И он устал сторожить и бояться, что это случится именно сегодня, когда он будет рядом.       Сегодня Грон отпросился и ушёл.       — Знаешь, как в фильмах говорят «not on my damned watch»? — хмуро сказал он Мерлину. — Пусть сегодня вы будете отвечать за его жизнь. Всё равно нам не справиться…       Грон натянул свою любимую мальчишескую капитанку, в которую до сих пор влезал, потому что был мелкий и тонкокостный, и ушёл пешком в степь в сторону станции «Якорное поле».       Пока не село солнце и не стемнело окончательно, вся компания расписывала стены. Мерлин сегодня рисовал Русалочий мост, самый старый и самый странный в Кеттари. На опорах этого небольшого моста сидели русалки из тёмной бронзы. Существовало поверье, что кто посмотрит в глаза русалке с Русалочьего моста, с тем всегда будут происходить чудеса, в каком мире он бы не родился, он обязательно поселится в городе у той самой реки, которая ему нужна на самом деле. Мерлин очень верил в магию русалок, но он был не очень умелым рисовальщиком и боялся, что не сумеет нарисовать всё как надо.       Пока Мерлин рисовал, он всё думал о Брентовой площади, которую уже давно замостили на месте разрушенных взрывом домов. О пожаре, который был после взрыва, и о следах сажи на стенах домов, которые уцелели. Только стёкла вставлять пришлось. Иногда он приходил на эту площадь, сидел у стены и потом долго не отстирывал рубашку от сажи. Смотрел, как между камнями пробиваются первые травинки, стебельки пастушьей сумки, вездесущие одуванчики. Думал о том, как они будут цвести следующей весной. А ещё Мерлин пытался вспомнить, в каких местах они встречались с Брентом для передачи сведений. Был ли его друг-перебежчик у Русалочьего моста? Видел ли чёрные глаза русалок? Почему-то казалось, что если видел, то надежда есть. Надежда на что? Кто может выжить в таком взрыве?       Потом стало темно, и все пошли на маленькую кухоньку Дома у Маяка.       Кельни щебетала, не замолкая, кажется, ей тоже было тревожно. Людвиг забился в угол и молчал, рассеяно поглаживая кудлатую башку Уголька, печально моргающего жёлтыми глазищами. Кажется, пса тоже что-то беспокоило. Мерлин принёс старую гитару и своим вечным неловким перебором, немного не попадая в ноты, стал напевать песню о совсем другом месте, но так похожую на этот Дом у Маяка.       «Возвратись в этот дом, возвратись в этот дом!       Где спасенье мое и мое воскресение!       В этом доме у маяка,       В этом доме все часы — полдни,       И дурные не черны вести,       Где б мы ни были с тобой, помни!       В этом доме мы всегда вместе!       В этом доме у маяка!..»       Людвиг задумчиво хмыкнул, но ничего не сказал. Ночь прошла незаметно за песнями и разговорами, спать никто не ложился. Юнкэ и Фонарик, конечно, в какой-то момент уснули, приткнувшись к друг другу на сундуке, накрытом плащом у стены в углу. Их так и оставили вместе со всеми за столом.       А потом в окна медленно вполз рассвет.       И Мир вдруг вскочил, поправил нож на поясе и заявил:       — А теперь мы все пойдём прогуляемся до станции Якорное поле.       И он начал настойчиво выталкивать всех из дома.       Сухая выжженная трава по бокам дороги грустно шелестела под солнцем. Людвиг угрюмо молчал, но слушался Юнкэ и Фонарика, которые напористо тащили его за руки.       Внезапно вся компания резко затормозила, потому что довольно далеко впереди, непонятно откуда появилось очень много людей. И первый из этих людей вдруг побежал к ним навстречу. И не узнать странного плаща Деда даже на таком расстоянии было невозможно. Людвиг на мгновение остановился, потом стряхнул руки детей и побежал навстречу. А Мерлину вдруг стало немыслимо страшно, и он тоже побежал, но обходя людей, куда-то за конец длиннющей человеческой вереницы.       Там позади всех сидел у дороги юноша в странном костюме, сшитом из чёрно-серых лоскутов. Он держал на коленях голову лежащего навзничь Брента. Рядом сидела хорошо знакомая Мерлину Белла, директор Второй гимназии, Мерлин иногда к ним с мастер-классами приходил. Она плакала и тянула Брента за рукав.       Мерлин остановился.       Как это возможно? Беллу же оккупанты расстреляли, когда она отказалась вносить в учебный план новые предметы вроде патриотического воспитания. И Брент здесь откуда?       Потом Мерлин плюнул на все эти вопросы, просто быстро подошёл, опустился с ними рядом, обхватил Брента за плечи, поднял, прижал к себе и окликнул:       — Брент… Как хорошо, что ты вернулся и привёл всех… Просыпайся!       И тогда Брент открыл глаза.