Жизнь в Ленора-Хиллз

      Сначала Уилл закрывает дверь в свою спальню.              Или нет. Сначала Уилл узнаёт, что Майк приезжает на весенние каникулы.              Тоже — нет. Сначала Уилл решает, что с глупой влюбленность в лучшего друга нужно покончить, чего бы ему это не стоило.              По примерным расчётам это обойдётся в половину вырванного из груди сердца.              Что ж, Уилл с радостью заплатит.              Только бы это закончилось; угомонилось, перестало рваться в Хоукинс и рвать изнутри.              Когда-то яркое чувство казалось светом, мягким и ластящимся. Оно рассеивало тьму изнаночного измерения, позволяло идти на чужой, будоражащий голос. Давало сил вернуть хотя бы часть собственного тела (Уилл привязан к столбу, тварь внутри беснуется темнотой, но он может шевелить пальцами и надеется, что кто-нибудь из них увидит; ему везёт).              А после свет обернулся иглами.              Уиллу хочется вскрыть грудную клетку и выковырять их.              Каждую.              По ощущениям тех — сотни, но Уилл справится.              Ну-ну.              С ними внутри невозможно жить. Дышать невозможно.              Его тянет обратно в Хоукинс, магнитом тянет. Если бы у него были деньги, он потратил их все на чертов билет, чтобы постучаться в дверь Уилеров, подняться в комнату Майка и…              И что?..              Что, Уилл, что ты сделаешь тогда?..              У Эл теперь длинные волосы. Нелепые платья. Очаровательный смех. Она много плакала после смерти Хоппера. Она и сейчас много плачет, но из-за гадкой Анжелы, с тёмными глазами провожающими её сгорбленную фигурку. Уиллу не нравится что-то, что кроется в глубине этих глаз; он даже не понимает, что это что-то напоминает ему, как это назвать…              Порой он ненавидит себя, потому что предаёт Эл.              Не может защитить — во-первых.              Любит её парня — во-вторых.              Хотя правильнее, конечно, наоборот.              Признание, что иглы в груди — это влюбленность, далось нелегко. Уилл, как мог долго не называл это так. А потом ему начались сниться сны. Не поддающееся на уговоры и требования подсознание поставило перед фактом. Смирись, Уилл. Ты влюблен в Майка. В Майка, который парень твоей сводной сестры. В Майка, который когда-то был твоим другом.              Ты так облажался, Уилл.              Эл аккуратно стучится в дверь. Чем больше времени Уилл проводит за мольбертом, полностью отрезанный от реальности, тем смешнее кажутся её попытки узнать, что именно он рисует.              И для кого.              Уилл ненавидит себя, потому что друзья не лгут.              Но какой же ты ей друг, Уилл? Ты так долго ненавидел её, не понимания, что причина вовсе не в ней.              — Я принесла вафли, — говорит Эл, не открывая дверь. — Много взбитого крема.              Вафли, какими их делал Хоппер.              Эл нечасто использует этот подлый приём.              — Я выйду через пять минут, — говорит Уилл, бросая тоскливый взгляд на картину, а потом — на наручные часы.              Эл бормочет что-то тоскливое; у Уилла сжимается сердце.              Он обещает самому себе, что чертова картина станет последним штрихом.              Он признается Майку так, как только позволит ему испачканная влюбленностью совесть.              Если Майк поймёт, Уилл, наверное, умрёт прямо на месте (ну, или он надеется на это, потому что так будет легче для них троих).              Если Майк не поймёт (а он не поймёт, потому что Майк нормальный), то Уилл сделает всё, только бы избавиться от этого гадкого чувства, прошивающего внутренности разрядами тока.              Уедет из Хоукинса.              Станет встречаться с кем угодно, кто меньше всего будет напоминать Майка и польстится на него, на Уилла.              Или будет продолжать рисовать.              Кому угодно, только не Майку.              Что угодно, только не крохотные ярко-красные сердца, кажущиеся огромными даже на фоне дракона в половину холста.              Он не хотел скрывать картину от Эл. А потом понял, что она слишком очевидна. Что Эл раскусит, возненавидит его.              Ты так облажался, Уилл.              И он стал закрывать дверь.              Стал прятать собственную уродливость, которая вот-вот станет бесконтрольно очевидной для всех и каждого.              Но пока она незаметная, Уилл будет есть жуткие вафли по рецепту Хоппера, наблюдать, как Эл накручивает длинные пряди на пальцы, ходить с нею в кино на страшные фильмы и играть в хорошего старшего брата, которого она заслуживает.              Ты такой жалкий, Уилл.