Молчание Дувири

      Печаль была знакома Бродяге даже с учетом ее плохого понимания эмоций в последнее время. Хотя, в ее случае печаль представляла собой скорее... отчаяние. Липкое, вязкое, затягивающее в глубокое болото самоанализа и обдумывания сложившейся ситуации, которое неизбежно приводит к еще большему отчаянию, потому что ситуация была, мягко говоря, дерьмовой. Печаль была похожа на обреченное ожидание и отсутствие желания бороться, когда Бродяга, очнувшись от очередной казни, просто лежала на земле и смотрела на небо, апатично слушая топот Дакс, пришедших по ее душу, эта печаль не пробивала на горестный плач, лишь на слезы, беззвучно текущие по лицу, на котором не мелькало ни одной эмоции, эта печаль граничила с тем, чего так добивался Доминус - смирением. К его сожалению, Бродяга грустила лишь одну-две казни, после чего вновь возвращалась к своей равнодушной апатии и начинала искать новые способы побега. Ей все равно терять нечего, а так хоть этому несносному ребенку насолит.       Люсиния Бродяге казалась... странной, хотя не то чтобы все придворные такими не были, но она особенно выделялась. Погруженная в собственные страдания, отчаявшаяся, само олицетворение грусти и тоски, она все же находила силы для бессмысленной мести, за что корила себя еще больше и медленно, но верно погружалась в вечный цикл (хах) печали. Цикл, который она сама создала и по каким-то причинам отказывается разрывать, уверенная в том, что ее боль должны почувствовать все и в то же время никто. Печаль Люсинии была точно таким же затягивающим болотом, как и печаль Бродяги, но только у ее болото не давило, заставляя медленно, но верно упасть на дно, а начинало метать из стороны в сторону, кружа в водовороте и швыряя волнами из стороны в сторону, из крайности в крайность. Какой из этих видов печали более разрушительный - тот еще вопрос. — А Бомбастиан в конкуренции ведет себя свободно, - равнодушно заметила Бродяга, слушая как Люсиния в очередной раз косвенно упоминает о насмешках со стороны других - даже собственную возлюбленную не пощадил. — Зависть меняет людей до неузнаваемости, - просто ответил Тешин - как и печаль. От издевательств Бомбастиана глас Люсинии становился для Тракса только краше, а сама Люсиния погружалась в пучину мести, вредя не столько другим, сколько себе. Сложный водоворот страданий. — Водоворот страданий, - с тихим смешком повторила Бродяга - ты сейчас весь Дувири описал.       Она кинула взгляд на обитателей островов, занимающихся какими-то своими делами. Носясь по поручениям Люсинии, она забрела в небольшое поселение с считанными жителями, которые предпочитали игнорировать ее существование, видимо чтобы не натолкнуться на проблемы, ибо Тракс действительно любит ломать свои игрушки. — Ты выглядела смятенной, - тем временем сказал Тешин, видимо решив все таки поднять тему, которой почему то остерегался - тогда, когда достала часть игрушки. Что-то произошло?       Бродяга скривилась, вспомнив свой разговор с непонятной сущностью, которая имела какие-то свои планы на ее жизнь и планы эти явно были не из разряда тех, которые женщине понравятся. Что было хуже всего - Бродяга почему-то понимала, что если она захочет как-то возразить этому чему-то, у нее вряд ли что-то получится. Она даже не знает как этот чудик выглядит, может это вообще ее шизофрения, развившаяся на почве психической травмы и одиночества, короче о битве с ним и речи быть не может, а это пугало похлеще возможности возвращения в цикл казней. Бродяга еще не успела выбраться из-под власти Доминуса, как уже находится в руках у какой-то другой высшей сущности.       Не то чтобы об этом стоило знать Тешину, конечно. Вряд ли он даже близко поймет проблему, с которой столкнулась Бродяга, а может вообще за сумасшедшую посчитает, поэтому женщина решила не погружать старика в подробности всего этого дела. — Не беспокойся, - отмахнулась она - просто была смятена увиденными воспоминаниями. — И много увидела? - судя по его тону, старик не поверил ни на секунду. — Достаточно, чтобы... - Бродяга оборвала себя на полуслове, когда зацепилась глазами за лицо одного из жителей поселения.       Он отличался от других. Сильно. На лице отсутствовала маска, кожа местами была не привычной темной, кукольной, а как будто... настоящей, человеческой, бежевого цвета. Один глаз был типичным для обитателя Дувири белым, словно пластиковым, другой же человеческим, темно-коричневым, почти черным. И волосы... Бродяга в смятении взяла в охапку собственные алые пряди, посмотрела на них, после чего вновь перевела взгляд на того парня. У него тоже алые волосы, но уже более темные, чем у Бродяги. Он... он так сильно отличался от всех в Дувири и в то же время почему-то был похож на Бродягу настолько, что это казалось напрягающим. Какого черта?       Женщина, проигнорировав вопрос Тешина о том, почему она замолкла, подошла к парню и, не особо заботясь о приличиях, наклонилась ближе, внимательно разглядывая его. — О... эм, привет? - тот неловко усмехнулся и сделал шаг назад, явно чувствуя себя некомфортно. — Как тебя зовут? - требовательно спросила Бродяга.       Парень смотрел на нее как на сумасшедшую, оно и не удивительно, но женщине, если честно, было совершенно плевать на это, она хотела понять почему он, так поразительно похожий на живого человека, тем более похожий на нее саму, находился здесь, среди всех этих игрушек Доминуса. — Ивальд, - наконец сказал он, после долгого молчания.       "Ивальд" - повторила про себя Бродяга. Почему ей это имя кажется таким знакомым? Ситуация в точности как с Гарудой, она почему-то чувствует, что знакома с этим парнем уже много лет, хотя не имеет ни одного воспоминания, в котором он участвовал. Опять какие-то трюки Парадокса? Она, точнее ее молодая версия, знакома с этим парнем с другой реальности? — Чертова Бездна и ее трюки, - пробормотала Бродяга, явно заставив Ивальда напрячься еще больше. — Твой путь еще полон трудностей, точно также как и мой, - подала голос Люсиния, видимо заметив, что женщина почему-то остановилась - так почему ты его задерживаешь? Хочешь погрузиться в большую тоску?       Бродяга не ответила, прекрасно понимая, что придворная хочет не ответа, а действий. Женщина кинула последний подозрительный взгляд на Ивальда, после чего развернулась и направилась туда, куда указала Люсиния, не переставая думать о странно человечном лице парня. — Что это было? - поинтересовался Тешин. — Ничего такого, о чем тебе следовало бы волноваться, - ответила Бродяга - просто странный он. И в то же время знакомый. Полагаю очередная шутка парадокса. — Ивальд, чего ты там встал? - раздался женский голос за спиной - Шуруй домой, отец придумал новую идиотскую затею.       Бродяга обернулась и увидела женщину, которая была такой же как и Ивальд - среди серой кожи были видны участки человеческой, а волосы были ярко-алыми, режущими глаза, даже у Бродяги они не такие яркие. Эта женщина красится? В любом случае это было не так важно, важно то, что странное чувство того, что это все ей знакомо, внутри груди Бродяги усилилось и даже более того, принесло с собой какую-то... тоску? Она нахмурилась, пытаясь разобрать эмоции, которые ощущает.       Это... как будто тоска о чем-то, чего уже нет, печаль от потери чего-либо, или кого-либо, как будто... печаль от потери кого-то близкого. Сердце словно скорбно замедляет ритм, стоит только посмотреть на эту женщину, а в груди становится странно пусто и эта пустота не такая, как была раньше - равнодушная, апатичная, а другая... тянущая. Она сгущается в центре груди, оплетает ребра, расползается по ним и медленно движется к сердцу, чтобы связать его в тугой узел скорби. Бродяга поспешно отвернулась, стараясь не смотреть на женщину из-за этих странных чувств. Это тоже шутка Парадокса? Какого черта? — Кто эта стремная девчушка? - спросила тем временем женщина, явно говоря о Бродяге - Она тебя обижала? Мне разобраться? — Мам, не надо, она просто очередной уличный чудик, - Ивальд усмехнулся с явной неловкостью в голосе - пойдем лучше к папе, мне интересно что он придумал.       Женщина что-то проворчала, но, судя по удаляющимся шагам, все таки послушала сына.       Бродяга шумно выдохнула воздух, который до этого неосознанно задерживала. В ушах звенело, мысли путались, чувство непонятной скорби становилось только сильнее. Какого черта с ней происходит? Кто эти люди? Почему... почему они кажутся такими знакомыми?       Она медленно подняла руки и посмотрела на свою ладонь. Пальцы едва заметно тряслись. Противное чувство того, что это все ей слишком знакомо нарастало, давая понять, что Бродяга как-то связана с этими людьми. Она была с ними знакома? Она... могут ли они быть... странными двойниками ее семьи? Да ну, что за бред... хотя, если у нее самой по словам Гаруды есть более молодой двойник, то почему бы ее семье не иметь двойников в этом странном мире? Она не помнит лиц ни родителей, ни брата, воспоминания о них уже давно сгорели, оставив после себя лишь пепел и отдаленные представления о том, какими людьми они были, так может ли быть...       Бродяга обернулась, смотря в спину удаляющимся Ивальду и женщине. Они казались такими знакомыми, родными, дорогими сердцу, но в то же время сама Бродяга среди них выглядела... чужой.

***

      Печаль может возникать по разным причинам.       Печаль может быть глубоким болотом, в которое человек постепенно погружается, сам того не осознавая. Находясь по давлением каких-либо событий, собственных мыслей, чувств и эмоций, он медленно опускается на дно, пока ноги не коснутся нетвердой почты забвения и смирения, а свет радости не будет окончательно перекрыт вязким отчаянием. Такая печаль долговременна, если не вечна, она затягивает и не желает отпускать, тянется за человеком через всю его жизнь, или ее период, крайне настырна и прилипчива. Такая печаль может свести в могилу гораздо раньше, чем можно даже представить.       В следствии внезапных событий и трагедий, человек может испытывать печаль более резкую, чем все остальные. Яркую, болезненную, ослепляющую, заставляющую ронять соленые слезы на собственные руки, ногти на которых давно искусаны в кровь. Такая печаль граничит с гневом, она ослепляет разум, погружает в страдания от постоянно всплывающих воспоминаний, утягивает в водоворот переосмысления, который, в свою очередь, может привести к болоту. Такая печаль кратковременна, но ярка словно солнце, выжигающее душу и стремления. Такая печаль может сломать.       Печаль - чувство крайне противное во всех ее вариациях и Бродяга так думала с самого детства.       Она редко грустила, слишком упрямая для того, чтобы опускать руки после пары неудач, неугомонный ребенок, не обращающий внимания на замечания старших, она считала тоску уделом "нытиков", предпочитая ей раздражение. Но за каждой стеной прячется что-то ценное и за стеной скверного характера Бродяги пряталась весьма ранимая душа.       Стоит нанести малейший ущерб - и она даст трещину, словно фарфор.       Бродяга редко плакала, но если плакала, то это было тихо, лишь в своей комнате, где никто не может увидеть, как она сдает слабину, позволяет тоске взять вверх и становится одним из тех самых "нытиков", от которых воротила нос.       Десятилетняя девочка сидела на кровати, прижав колени к груди и спрятав лицо в руках, тут даже идиоту будет понятно, что ребенок плачет. Рядом с ней лежит разбитая стеклянная рамка с фотографией ее семьи, лица которых были размыты. Фотография порвана, рамка разлетелась в дребезги, как и частичка сердца девочки. Бродяга весьма трепетно относилась к близким и воспоминаниям о них.       На раскрытой ладони лежит добытая в Палате муз рука игрушки, а перед глазами почему-то предстало воспоминание об Ивальде и той женщине. Они выглядели как вполне счастливая семья, которая не заботилась о пропаже одного из их членов. Если они действительно были семьей Бродяги, то почему она не может представить себя рядом с ними? Она как будто... выделялась. Не должна была быть там, это выглядело неправильно, это было неправильно. Если они действительно были семьей Бродяги, то почему она не хочет к ним подойти? Поговорить? Узнать о жизни, о заботах, о делах, о чем угодно, это же ее семья. Но Бродяга хочет держаться в стороне, она чувствует, что так будет правильно, что дыра в груди это нормально, ведь чужаку не месте у семейного очага.       Черная, вязкая вода болота стала обволакивать ее щиколотки и она ничего не могла с этим поделать. Рука с частью игрушки безвольно упала вниз. — Тоска весьма противное чувство, не так ли? - горько усмехнулась она, говоря это не столько окружению, или Тешину, сколько себе - Особенно та, которая заключается в существовании определенных людей. Сказка о Люсинии, печальной певице. — Скажи мне, Люсиния, что тебя печалит? - спросила странница вторую придворную. — Меня печалит то, что тот, кого я любила, обернулся против меня, - отвечала та - меня печалит то, что мои страдания не более чем развлечения для тех, кто стоит выше, меня печалит то, что я позволяю своей горечи навредить другим, меня печалит то, что я неспособна выдержать все испытания и делю их с окружающими, меня печалит моя слабость и неустойчивость в этом постоянно качающемся мире. Придворная скорбно опустила глаза и голос ее словно потерял всю певучесть, которой славился до этого. Странница ждала ответа, Люсиния медленно подняла взгляд и в слезах, которые текли по ее щекам, было столько же кристальной чистоты, сколько и горькой тьмы. — Но больше всего меня печалит то, что я больше никогда не смогу поговорить с ним и сказать, как сильно я его люблю.