Молчание Дувири

      Счастье - эмоция, постичь которую Бродяга перестала пытаться уже очень давно. Она думала о счастье как о красивой сказке, легенде о каком-то великом артефакте, который существует, но спрятан неизвестно где и найти его невозможно, по крайне мере для нее - сжатой в кулаке Доминуса, который был готов на что угодно, лишь бы добиться того, что Бродяга наконец смирится, позволит управлять собой также, как это позволяют делать остальные обитатели Дувири, сломается. Счастье, а точнее его отсутствие, на пути к его цели было пунктом обязательным.       Бродяга забыла что такое счастье уже очень давно. Самое близкое, что она испытывала к радости - это облегчение. Облегчение от того, что казнь в этот раз не будет длительной. Облегчение от того, что придворный решил пропустить свою нудную речь и сразу приступить к делу. Облегчение от того, что после смерти она очнулась на твердой земле, а не на дне какого-нибудь болота, утопая в мутной воде и грязи. Облегчение, которое, по правде говоря, было довольно далеко от счастья - и Бродяга это знала, но не то чтобы ее это волновало. Вопрос ее счастья был самым наименее ее волнующим во всей этой сложившейся ситуации.       А потому она была застигнута врасплох, когда Матила внезапно задала вопрос: — Скажи мне, моя маленькая угрюмая преступница, а ты пыталась мыслить более позитивно? Находить радости в своем путешествии? Я понимаю, что это наверняка сложно, но все таки во всем надо искать плюсы, не так ли? Ты вот, например, ты когда-нибудь испытывала счастье?       Бродяга даже не сразу поняла, что вопрос был задан ей. Матила была первой придворной, которая действительно обратила внимание на ее существование - не просто рассказывала о своей участи и приказывала действовать, а серьезно обратилась к Бродяге и даже поинтересовалась ее мнением. Это было удивительно и странно, понимать, что придворная действительно обращает на тебя внимание и на то, что ты говоришь. — Ты это мне? - на всякий случай переспросила Бродяга. — А кому же еще? - рассмеялась Матила - Ну, давай, расскажи мне свои маленькие секретики, что делает суровую воительницу счастливой?       Бродяга удивленно вскинула брови и даже остановилась, не находясь с ответом. Она вообще не ожидала, что ее мнением в ближайшее время будут интересоваться, а тут даже так. Матила была странным сочетанием хаоса и понимания и, видимо, никому не дано понять, что же творится в ее голове. — Никогда не задумывалась об этом, - наконец ответила Бродяга после продолжительного молчания. — Да быть того не может, - покачала головой придворная - у всех есть свои кладенцы радости! — Ну, видимо, я исключение. — Ой, да ладно, мысли позитивнее! Наверняка ты просто еще не поняла что тебе нравится, а что нет, я имею в виду, пленнице Доминуса наверняка это сложно понять, даже думать не хочу что он с тобой делал, но все же! Давай, развей эти серые тона и взгляни на мир с новыми красками в глазах!       Бродягу начинало мутить от вечного оптимизма Матилы, граничащего с непробиваемостью и, наверное, неадекватным взглядом на ситуацию. Хотя и ее можно понять - она, по видимому, не в курсе, что весь этот мир живет во временной петле из одного дня, однако это не оправдывает раздражающей болтливости придворной, которая, кажется, взяла себе задание комментировать каждый неровный камешек на дороге.       В конце концов, после не очень долгих раздумий и метаний, Бродяга решила ее игнорировать и это было верным решением - Матила крайне быстро забывала о чем она говорила и перескакивала на новую тему, начиная болтать с самой собой. Решив, что с раздражающей придворной покончено, женщина вновь сосредоточилась на ее поручениях.       Конечно, ни один поиск частей игрушки не мог пройти спокойно и всегда сопровождался глубокой эмоциональной нагрузкой для итак потрепанных нервов Бродяги, вот и сейчас судьба, с явно крайне дерьмовым чувством юмора за спиной, решила подкинуть новое испытание для ее больной головы.       Бродяга расправлялась с Даксами в каком-то районе Дувири, они вроде стащили какие-то вещи у Матилы, или людей похитили, или сделали еще какую-то не очень хорошую вещь, в любом случае разгребать это пришлось, как обычно, Бродяге. С задачей она справилась довольно быстро и уже через не самый долгий отрезок времени спокойно чистила клинки от попавшей на них грязи, когда услышала голоса, которые хотела слышать в самую последнюю очередь: — О, эм, большое тебе спасибо, госпожа уличная сумасшедшая. Мы, вроде, уже встречались?       Бродяга резко обернулась только для того, чтобы встретиться взглядом с Ивальдом и отцом, сидевшими под ближайшим деревом, связанными. Они были заметно испачканы и потрепаны какими-то происшествиями, судя по грязи на лицах, их перед тем как связать хорошо так поваляли по земле, а если еще принять во внимание разбитую скулу Ивальда, вероятно еще и ногой пару раз пнули (Бродяга с разочарованием подумала, что те Даксы должны были умереть гораздо более мучительной смертью, чем той, которую им предоставила женщина). Судя по всему они и были теми заложниками, о которых говорила Матила. Чего Даксы добивались? Хотели потребовать за них выкуп, или им просто скучно было? — Спасибо вам, госпожа, - улыбнулся отец - от лица всей семьи благодарю за то, что сохранили нам жизни. Пожалуйста... не могли бы вы развязать нас?       О, отец всегда отличался мягкостью и вежливостью, создавая сильный контраст с резкой на слова матерью. В любой ситуации спокоен, а на лице держит доброжелательную улыбку, даже если за этой улыбкой скрывается прямое намерение убить (Бродяга не знает было ли когда-нибудь у него такое намерение, но подозревает, что в тихом омуте черти водятся). Ивальд, можно сказать, унаследовал спокойные черты отца, в то время как Бродяга была точной копией матери, а может даже и хуже, из-за чего их конфликты возникали на ровном месте, хотя, что удивительно, родители каким-то образом сумели найти общий язык. Смотря сейчас на отца, она думает, что такой рассудительный человек как он просто не мог не найти общего языка с другим человеком.              В груди снова появилось это противное чувство недо-скорби. Как же надоело. — Я... - выдавила Бродяга и, не найдя в себе больше сил для других слов, молча подошла к ним и быстрыми взмахами клинков разрезала путы. — Ой, ты бы поосторожнее с этой штукой, - Ивальд боязливо отполз от женщины - так и руки лишиться можно. — Ивальд, где твои манеры, - с укором в голосе сказал отец - ты должен поблагодарить ее за спасение. — Я уже благодарил, - фыркнул тот - да и не факт, что спасение. Как мы доберемся до деревни? Вдруг по дороге снова какие-нибудь Даксы докопаются. — Ах, разве это не шанс? - внезапно, будто из неоткуда появилась Матила, которая до этого сидела тихо. Оглядываясь назад, Бродяга должна была что-то заподозрить, когда незатыкаемая придворная вдруг замолчала - Я вижу по твоему лицу, что они тебе небезразличны, так помоги им! Это отличная возможность сбилизиться! — Слушай, тебе какое дело вообще? - раздраженно спросила Бродяга - Не буду я ни с кем сближаться. — Как так? - ахнула придворная, как будто Бродяга только что сказала какую-то несусветную чушь - Неужели снова убежишь? Не такого я ожидала от бесстрашной воительницы, вставшей наперекор Доминусу! Ну же, соберись и посмотри своим страхам в глаза, я действительно хочу увидеть хотя бы самую маленькую улыбку на твоем вечно недовольном лице! — О, заткнись... — Я же говорил, что она странная, - протянул Ивальд - вот видишь? С кем-то в своей голове разговаривает.       Бродяга кинула раздраженный взгляд на брата, после чего с усталым вздохом спрятала клинки в ножны и решительным шагом направилась прочь от семьи, готовая уйти куда подальше и больше никогда их не видеть. Ну, или она на это надеялась. С каждым шагом она все замедлялась и замедлялась, пока не встала в нерешительности.       Разум говорил ей уходить пока не поздно - уходить, пока она не испытала больше боли, уходить, пока она не разочаровалась в этом мире еще сильнее, уходить, пока она не нашла новую надежду, которая неизбежно рассыплется в прах, но в то же время сердце кричало остановиться. Обернуться. Поговорить. Защитить. Ивальд и отец находятся на другом конце острова, слишком далеко от поселения, в котором они жили и доберутся ли они обратно - вопрос спорный, на дорогах слишком много Дакс, чтобы быть спокойными за свою жизнь без клинка за пазухой, которого у них, очевидно, не было. Бродяга с усталостью поняла, что не может просто оставить их на произвол судьбы, даже с учетом того, что даже смотреть на них не может спокойно.       Женщина испустила раздраженный вздох, резко развернулась к Ивальду и отцу, после чего сделала кивок головой в знак того, чтобы они следовали за ней. Те поняли без слов и тут же подошли к Бродяге, видимо решив не испытывать судьбу. — Благодарю вас, вы столько для нас сделали, - начал отец, но был грубо прерван Бродягой. — Не надо, - ответила она - я просто делаю то, что должна. — Ты должна защищать нас? - выгнул бровь Ивальд - С каких пор у нас появились защитники? — Нет у вас никаких защитников, я оказалась в нужном месте в нужное время, - покачала головой Бродяга - заткнись и иди молча. — Не затыкай мне рот, - обиженно пробормотал брат - мне, может, любопытно, кто ты. — Особо любопытным отрезают носы. — Это вообще к чему? Я же пытаюсь наладить общение! — Не надо налаживать со мной общение. Я довольна тем, что ты просто не лезешь ко мне. — Ну а я нет, ты мне кажешься знакомой, но я не понимаю почему! Мы раньше виделись? Ну, до того, как ты выставила себя сумасшедшей в тот раз.       Бродяга покосилась на Ивальда, шедшего чуть позади. Так значит он тоже видит в ней знакомую? Может, тогда есть шанс, что он вспомнит, об их семейных узах? Она не уверена хорошо это, или плохо, на самом деле. — Будь вежливее, - устало вздохнул отец - все мы имеем... особенности. — Голоса в голове обычно относят к полетевшей крыше, а не к "особенностям", - равнодушно заметил Ивальд. — Ивальд, - мужчина укоризненно посмотрел на сына - соблюдай манеры.       Ивальд закатил глаза и, заместо того чтобы извиниться, или хотя бы сделать виноватое лицо, просто замолчал, видимо посчитав, что этого достаточно. Бродяга издала тихий смешок, когда поняла, насколько этот Ивальд и Ивальд из ее воспоминаний похожи. Она не знает, каким образом эта копия ее семьи оказалась в Дувири, но тот, кто их создал, на удивление хорош в своей работе. — Я тебе знакома? - спросила Бродяга Ивальда после непродолжительного молчания - Как будто ты меня когда-то видел, но не помнишь когда? — Ну... да? - протянул тот - Вроде того. А что?       Бродяга покачала головой и хотела было закончить на этом разговор, но любопытство, все это время сидевшее в ее груди, взыграло с новой силой. Они все равно считают ее сумасшедшей, так почему бы не задать пару странных вопросов? От этого хуже уже точно не будет. — А ты никогда не чувствовал, что чего-то вашей семье не хватает? - обыденным тоном спросила женщина, как будто обсуждала предстоящий ужин - Или кого-то?       Ивальд подозрительно замолк и, оглянувшись, Бродяга увидела, как он неуверенно переглядывается с отцом, как будто кто-то открыл свету тайну, которую они оба до этого старательно прятали. — Я... - выдавил он и открыл рот, как будто хотел что-то сказать, но через секунду его захлопнул и подозрительно посмотрел на женщину - а тебе какое дело? Следить за нами вздумала?       Бродяга тихо рассмеялась и покачала головой. — Просто интересуюсь.

***

— О Семеро, Ивальд! - воскликнула мать, как только увидела сына на горизонте.       Бродяга вскинула брови, услышав странное восклицание, которое остальные обитатели Дувири не используют. Семеро? О ком она? Женщина припоминает каких-то семерых важных личностей, но не понимает кто это.       А мать, тем временем, с удивительной скоростью подбежала к ним и взяла лицо Ивальда в руки, начав вертеть его из стороны в сторону, проверяя состояние. Стоило ей заметить разбитую скулу сына, как она заметно напряглась и алые волосы чуть ли летать не начали от того, насколько она была зла. — Эти чертовые Даксы, да я их на куски порву! - воскликнула она - Как они посмели, ничтожные идиоты! Я найду их и заставлю молить о пощаде, высокомерные ублюдки! — Дорогая, - отец положил руку на плечо жены в успокаивающем жесте - не стоит так горячиться. Тем более, что о Даксах уже позаботились.       Мать наконец перевела взгляд на Бродягу, которая стояла позади, молча наблюдая за этой сценой. — Они умерли, корчась от боли, - обыденно оповестила она, когда мать обратила на нее внимание. — Отлично, - кивнула та - а среди окружающих нас недоумков все таки есть кто-то полезный, кто не пытается лизать пятки королю. Не хотите зайти на ужин? — Я... - Бродяга запнулась в словах и изумленно посмотрела на женщину - что? — Ужин, - терпеливо повторила мать - ну, прием пищи в свой рот, ты что, не знаешь? Ты спасла мою семью, так что я не хочу оставаться в долгу. — Она хочет сказать, что хочет отблагодарить вас, за наше спасение, - неловко усмехнулся отец - ужин будет кстати, не так ли?       Бродяга сглотнула, только сейчас начав осознавать всю ситуацию. Ее собственная семья, к которой она пообещала самой себе больше не приближаться приглашала ее на чертов ужин! Это... это вообще не входило в ее планы избегания этих людей! Каким образом до этого должно? Все должно было быть не так, они должны были забыть ее как очередное серое лицо и никогда больше не пересекаться! — Соглашайся, - и Матила тут как тут, вкрадчиво шепчет на ухо - это такой прекрасный шанс, ну же! Не будь злюкой. — Заткнись, - раздраженно прошипела Бродяга и зажала переносицу между пальцами. — Мам, может не надо? - спросил Ивальд - Она же поехавшая. — А ну язык! - мать с размаху дала подзатыльника сыну - Она тебе жизнь спасла!       Ивальд что-то недовольно пробормотал, вероятно ругательство, но замолк, уткнувшись взглядом в ноги.       Бродяга невольно улыбнулась, наблюдая за этой сценой, такой знакомой ей. Мать всегда была немного резка в замечаниях и не стеснялась давать подзатыльников, или щелбанов, но никогда не хотела действительно обидеть и если понимала, что переборщила, всегда извинялась. В своей манере. Любимая еда, или книги, или поход на природу, в котором они обязательно мирятся и возвращаются к своей обычной жизни. Как удивительно понимать, что смотря на эти искаженные версии своей семьи, Бродяга каким-то образом видит их неизменные копии, которые каким-то образом не были тронуты тиранией Доминуса. — Ну так что? - спросила тем временем мать Бродягу - Давай быстрее, у меня еще много дел.       Бродяга хотела отказаться. Сказать простое "нет", развернуться и широким шагом направиться прочь от них, от дома, от воспоминаний и противной тупой боли, засевшей в сердце, но вид родителей и брата, стоявших вместе, единственных родных ей людей в этом проклятом мире, единственных родных людей, которых она встретила спустя длинный цикл изматывающих казней и неудачных побегов, пробудил в ней незнакомую слабость. Уязвимость. Желание просто сесть рядом и рассказать обо всем, что с ней приключилось, уткнуться в колени как ребенок и просто позволить себе расслабиться, как это было до Заримана. Как будто что-то внутри просто тянулось к ним и не хотело успокаиваться. Сердце неприятно ныло, разрываясь на части между разумом и чувствами, губы, незаметно даже для самой Бродяги, начали дрожать, когда она неровным голосом сказала: — Хорошо.

***

      Счастье - та эмоция, о которой мечтают все. Чувство, которое дарит легкость и свободу, позволяет верить в свои силы, свои мысли, в окружающих и родных, в самого себя. Все стремятся к нему и рано или поздно его достигают, но лишь немногие нашли в себе упорство и удачу для того, чтобы отыскать истинное счастье. То, которое не уйдет никогда и не подарит тяжелой горечи от предательства, или обиды, то, которое всегда будет в сердце и согревать в холодные ночи, то, которое озарит путь и погаснет очень нескоро.       Для Бродяги счастье было понятием растяжимым. Она никогда не испытывала истинной легкости на душе и в разуме, беззаботности или неконтролируемой радости, для нее счастье скрывалось в мелочах. В шутливых перепалках с матерью, в тишине и покое, когда она наконец удаляется от людей и может почитать любимую книгу, в разговорах с отцом о его странных инженерных идеях, в редких моментах "перемирия" с Ивальдом, когда они просто садились рядом друг с другом и играли в какую-нибудь глупую настольную игру, слишком уставшие для очередной бессмысленной ссоры. Ее счастье никогда не обрушивалось большой волной и никогда не окружало ее, оно было почти незаметным и было очевидно лишь тогда, когда юная девчонка садилась за стол с семьей и, за очередной глупой перепалкой со своим братом, не замечала как тепло улыбаются родители.       И даже спустя столько времени, когда от шумного ребенка с прескверный характером осталась лишь тень, измученная казнями, когда от остальной семьи остались лишь их искаженные копии, созданные очередными проделками Бездны, даже тогда она все никак не могла спокойно усидеться за одним столом с братом, очень быстро вступив с ним в перепалку, в которой, впрочем, злился в основном Ивальд, в то время как Бродяга лишь равнодушно опровергала все его аргументы, выводя его этим из себя еще больше, в то время как родители, сидевшие за противоположным концом стола лишь молчали и слабо улыбались, никак не пытаясь прекратить их ссору. Все было так знакомо, что даже противная тупая боль в груди отступила, дав место теплу и легкости.       В тот день она не получила ни единой части игрушки, но ее губы впервые за долгое время растянулись в искренней улыбке. Сказка о Матиле, предвестнице счастья. — Скажи мне Матила, что делает тебя счастливой? - спросила Странница четвертую придворную. — Меня делают счастливой прекрасные просторы Дувири, - отвечала та - меня делает счастливой наблюдение за маленькими, неразумными таммами, вновь сбежавшими из загона, меня делает счастливой прекрасное пение островов, меня делает счастливой свет Короля, меня делает счастливой сам мир и то, чем он является. Матила подняла взгляд на Странницу и в глазах ее искрилось счастье столь ярко и хаотично, что даже бездонная тоска казалась участью более легкой, чем безграничное веселье, что влечет за собой хаос. — Но больше всего меня делают счастливой их смятенные лица, когда они понимают на что я способна. ... (— Но больше всего меня делают счастливой их теплые улыбки, когда новый день озаряет острова и их души вновь стремятся к свету мечт.)