Семь нот до любви

      Здравствуйте! Снова здорова, как говорится! У меня всё здорово, но не факт что здорОво. С кем ты разговариваешь? Не мешай мне структурировать мысли! Я и так не справляюсь...       Меня всё ещё зовут Антон. Я всё ещё пытаюсь совмещать учёбу в одиннадцатом классе с полупрофессиональной игрой на фортепьяно. И… Я, кажется, влюбился в своего репетитора. Как это случилось? А вот хрен его знает!       Сначала всё было хорошо. Первые несколько недель занятий прошли спокойно. С того момента, как я действительно начал заниматься, а не пытаться скрыться от неизбежности. (Значит, прошла уже пара-тройка месяцев.)       Мне даже начало казаться, что мы смогли подружиться, несмотря на то, что я явно пытался избавиться от Арсения Сергеевича так же, как и от его предшественников. Рискованно, очень рискованно.       А сейчас мне уже кажется, что я слишком часто залипаю на его руки во время игры. Слишком часто мысленно повторяю его имя-отчество... Зачем я наигрываю его на пианино? Такой музыкальный...       Для того, кто ненавидит фортепиано, я слишком сильно жду наших занятий.       На последнем из таких, после того, как я в очередной раз ошибся в мелодии, его руки вдруг оказались на моих плечах, а сам он, как-то особенно звучно-обречённо, выдохнул мне в макушку, как бы собираясь с силами, чтобы не сорваться на такого кретина.       Определённо, мурашек на моей спине тогда было слишком много. Когда это началось?       После того случая с указкой и сонатой Бетховена? О да, логика «Бьёт — значит любит», конечно же, железо-бетонная по своей сути и, кажется, будет жить вечно! Но тебе-то после такого вдруг влюбиться? Возникают вопросики.       Или, когда он впервые предложил сыграть композицию в четыре руки для лучшего понимания?       В итоге, он так и остался стоять со мной плечом к плечу. Молча направлял мои руки, когда я ошибался. Осторожно касался пальцев. Тогда я чувствовал себя проводником постоянного электричества, а не способным хоть на что-то человеком.       Мы играли так достаточно долго и, странное дело, за всё это время у меня не возникло ни малейшего желания как-то от него отстраниться. Я совершенно не чувствовал какого-то давления с его стороны. Между нами не было какого-либо напряжения от такого близкого контакта. Да, неловко, местами неуклюже, но так... легко. Это определённо не было похоже на упражнение, которое делают из-под палки, потому что над ним весит тяжеловесное «надо». Я вообще не помню, как меня на это уговорили. А про то, что, вообще-то, стоял всё это время, вспомнил, только когда ноги забились.       После этого я стал ошибаться ещё чаще, чтобы Арсений не выдерживал и начинал водить руками за меня. Но и старался больше, ведь, когда он в очередной раз оказывался так близко, можно было больше не притворяться. Только стараться удержать чужое внимание. Главное, притвориться перед самим собой, что я всё ещё самодостаточный тигр, а не чрезмерно тактильный котёнок.       «Расслабься» Когда он устал делать замечание по поводу моих напряжённых рук и решил действовать радикально?       Взяв всё в свои. Буквально.       — Антон, расслабь кисти, ты не сможешь играть этими деревяшками! — Скомандовал мужчина. Он уже несколько минут слушал, как я мучаю музыкальный инструмент.       — Не очень-то и хочется. Да и других деревяшек, у меня нет!       Настроение было поганое. Я заебался в школе с подготовкой к экзамену. Теперь ещё и Сергеевич со своей музыкой. Просто убейте меня кто-нибудь!       Репетитор посмотрел на меня с неким подобием сочувствия. Заёбанность слишком явно читалась на моём лице.       — Дай руку.       Я смотрел на его открытую ладонь, со смесью сомнения и непонимания. Всё ещё помнил свои слова про битьё по пальцам. Которые стали боязливо сжиматься в кулак. А вдруг?       — Давай-давай! — Подгоняет он, перехватив мой напуганный взгляд. Вроде добрый сегодня.       Я протягиваю руку, всё ещё сомневаясь во всём этом мире. Он разворачивает её ладонью вверх. Проводит большим пальцем от центра до самого запястья. Затем обратно, круговыми движениями, слегка надавливая.. Странно. Ему бы гадалкой подработать. Люди бы точно доверились. А если вспомнить, что вместо глаз у него два хрустальных шара, в которых порой отражается целая Вселенная..       — С плохим настроением у тебя играть тоже не выйдет. — Доверительно произносит он, продолжая разминать мою ладонь, переходя на каждый палец в отдельности. Двумя пальцами приходясь по каждой фланге, то сжимая, то отпуская. Вряд ли это входит в его обязанности. Почему тогда?       Я заворожённо слежу за его уверенными движениями и не понимаю, как на всё это реагировать. С ним всегда так. Сотни «почему?» и улыбка вместо ответа. Это странно. Это приятно. Это тепло. Руки у него красивые. Голова почему-то пустеет.       — Земля вызывает Шастуна! Вы находитесь в воздушном пространстве своего дома. Улыбаться хочется.       — А? — Я что, всё это время сидел с приоткрытым ртом? Ну хоть слюна не капала?       — Дыши. — Улыбается. Тепло.       Да, тепло. Медленно по рукам растекающееся, ударяющее в грудь и прерывающее дыхание, как волна тёплого воздуха из резко открытой духовки. Обжечься страшно, но так согревающе-приятно, что ты порываешься открыть дверцу снова и снова.       Он запекал меня как яблоки. Нежные и сладкие. Вкус безработного детства и такого же детского нетерпения, когда понимаешь, что нужно подождать всего пару минут, но на всю кухню уже пахнет настолько вкусно, что горло снова и снова оставалось обожжённым. Когда страшно упустить момент, ведь нежный фрукт может сгореть в любую секунду... Но так интересно наблюдать за тем, как он наливается цветом.. Нормальный человек, не станет сравнивать себя с едой, даже своей самой любимой, но это было только начало пути.       После подобный массаж стал регулярным. Только теперь у меня не получается дышать уже не из-за шока. Воздуха меньше, к обрыву всё ближе. Музыка громче, а разум без сил. Вниз как по нотам. Тон до мурашек. Я не любил и любить не просил. Так, стоп! Ты ещё лирику тут сочинять начни! Не сбиваемся с мысли! Может быть, когда он заявил, что мне нужно научиться запоминать музыку через яркие эмоции и воспоминания?       Тогда он взял за правило расспрашивать меня о прожитом дне. А я должен был описать всё подробно не столько ради деталей и достоверности, сколько ради эмоций и их «цвета-звука». Я должен был каким-то образом перевести свой день в мелодию. Передать его настроение.       «Ты же наверняка помнишь первые классы сольфеджио, как деток учат? Каждая нота — зрительный образ. Вкус. Цвет. Эмоция.»       Пожалуй, этому я сопротивлялся дольше всего. Это же просто смешно! Не буду я ему про каждый свой день рассказывать! С чего вдруг? Не психологом же он нанимался. Тем более, что и сам он — тайна за семью печатями.       А если у меня все дни проходят одинаково, и я могу описать их только песней Гены Букина «Сдохнуть»?       — Даже если ты ответишь мне Похоронным маршем — я буду рад, ведь это значит, что ты всё-таки что-то выучил. Сука, он ещё и мысли читает!       «Так деток учат».       То, что мне уже семнадцать — вообще не принималось за аргумент. Он только смотрел на меня как-то по-своему, снисходительно-лучисто и продолжал всё превращать в лёгкую, ненавязчивую игру. Чем упрямее ты пытаешься доказать, что уже взрослый, тем больше похож на ребёнка, Антоша.       Я и сам не заметил, как начал ему выговариваться. Стал анализировать произошедшее за день. Намеренно искать что-то интересное. Поддался ему настолько, что если ничего не происходило вообще — начинал сочинять, как бы я хотел чтобы этот день «звучал». Начинал говорить сам, а лучше — сразу нотами. А как тяжело стало жить в выходные — это же ни с кем не поделиться! Писать ему стеснялся. Удивительное явление.       А он будто всегда знал, когда я начинал что-то выдумывать, но никогда не останавливал. Его такой творческий порыв радовал ещё больше.       Его странные методы будто вывели мою чувствительность на новый уровень. Очень рисковая затея по отношению к ребёнку, которому с ранних лет выписывали «глицинчик» для успокоения нервов. Теперь любое мало-мальски важное событие отпечатывалось в памяти яркой картинкой, казалось, что за мной всегда ходит маленький оркестр, придающий особое звучание любому дуновению ветра в мою сторону.       Я почему-то представлял, что в этом оркестре играют маленькие белые мыши. И оркестр этот — военный. Чтобы можно было выступать в красивых мундирах. Арсений часто называет меня художником, интересно, с чего вдруг?       Рисуем мы с ним часто.       — Ты хорошо рисуешь. Нарисуй мне это произведение!       — Что? Как Вы себе это представляете? — Откровенно смеюсь над его странной идеей.       Он весь странный. То стоит надо мной грозным судьёй, выбивает весь воздух одним только видом своих скрещенных на груди рук, то вот это... Идёт рядом и накалывает опавшие листья на бог знает где найденную палочку. Активно жестикулирует и предлагает «нарисовать музыку», с такой простотой, как само собой разумеющееся.       Гуляем тоже не многим реже. Странное явление и пришли мы к нему странно. Но и тут музыка нас не оставляла. Прогулки по осеннему парку под его увлечённый рассказ про того же Рахманинова — это даже как-то романтично. Я мог признать это, ещё даже будучи на все сто процентов «здоровым».       — А вот не знаю. Включай фантазию! Ты же умеешь чувствовать музыку, и образное мышление у тебя хорошее.       Он стал чаще меня хвалить. Даже за самую малость. И насчёт «чувствовать» не ошибся. У него была какая-то странная методика: дотрагиваться до моей спины и рук, демонстрируя, как «растёт и раскрывается звук», или подсказывая, что нота где-то должна быть выше или ниже. Сначала это пугало. Мне казалось, что он просто пытается меня облапать. Теперь мне хочется, чтобы так оно и было..       Всем ведь родители говорят, что вас никто не может касаться без разрешения? Что нельзя подпускать к себе чужих? Почему тогда он вдруг не казался чужим? Почему его прикосновения с самого начала не ощущались чем-то неправильным, враждебным?       — Музыка зарождается вот здесь..       Его ладонь на солнечном сплетении. Пальцы слегка минут футболку, будто зажимая тонкую струну       — Расходится волнами по всему телу...        Рука поднимается выше. К груди, медленно обтекает плечи.       — Уходит в клавиши...       Вторая рука держит мою руку на инструменте. Зажимает чуть сильнее, заставляя пройтись по октаве.       — Рождается звук. Он возвращается в тебя с двойной силой, расцветает эмоциями... И так по кругу. Чувствуешь? Чувствую.       Чувствую его тепло. Его слишком много вокруг меня. Он окутал меня собой. Размеренный голос слишком близко. Тот самый: тёплый бархат, в который хочется зарыться с головой, чтобы один только нос торчал. Глубокий, спокойно утягивающий в себя. Доверительный, без капли учительского занудства или лживого воодушевления, раскрывающий секреты мира, полного красоты. Приятнее, чем любые звуки. Тихое дыхание обжигает щёки. Голова слегка ложится на плечо. Я могу задеть его, если сдвинусь хоть на миллиметр. Остаётся сидеть почти не дыша и слушаться каждого движения, как податливая марионетка.       — Этот звук — Ты. То, как он будет звучать, зависит только от тебя. Ты можешь выучить все гаммы. Отточить чтение нот до совершенства. Но не сможешь играть, пока ничего не чувствуешь. Понимаешь? Понимаю. Что лечу с обрыва.       Понимаю, что мама никогда бы не впустила в наш дом плохого человека, не подпустила бы его ко мне. Понимаю, что у меня почти не осталось сил, чтобы считать его отвратительным.       «Забудь про этих давно сгнивших гениев, но заставь меня плакать над судьбой Кузнечика!»       Такое мог сказать только он. Только он мог так в меня верить, припоминая при этом, каждый выебон. Почему так смешно?       — Это какой-то бред. Не стану я ничего рисовать! Я всё чаще бешусь от того, что не бесит.       — А если я её сыграю?       Чёртов манипулятор! С улыбкой чеширского кота и звёздами в глазах... Я сдаюсь этому вальяжному урчанию. Глубокий вдох. Потому что да! Играй, пожалуйста, всегда.