Семь нот до любви

Его игра стала моей слабостью. А он играет на моих слабостях.       После «Бури» он стал регулярно играть в перерывах и под конец занятия. Всё: от Моцарта до мелодии из Сумерек. Это ещё не учитывая того, сколько раз ему приходилось повторять одно и то же, показывая «как надо». Приходится, потому что в такие моменты попытка понять и запомнить — последнее, чем будет занят мой мозг. Я натурально расплываюсь, распадаюсь на атомы, стоит только ему извлечь из клавиш звук. Неужели я всё-таки настолько чувствителен к музыке, или всё дело в исполнителе?       Я никогда не понимал смысла игры на каких-либо музыкальных инструментах. Не понимал всего этого восхищённого шума вокруг современных пианистов. Даже собственной матери. Какое же это искусство, если они снова и снова переигрывают, что-то Чужое? Что-то, что было написано другими задолго до и не для них. Где здесь талант? В чём достижение? Моцарта нет и больше не будет. Мы все лишь подделки, тени, мутное, кривое зеркало. Хорошо, если не насмешка. Почему подделка таких произведений искусства, как картина или скульптура, называется именно «подделкой» и считается преступлением? Почему при этом можно переигрывать композиторов прошлого и считаться гением своего времени?       Я вообще многого не понимал. А с ним вдруг понял.       — Вы такой красивый…       Я сижу на его месте, руки сложены на уголке инструмента, как на подлокотнике. Мне бы сейчас не растечься по этому бортику. Он снова играет, а я чувствую себя котом, который бесконечно трётся об упаковку с мятными конфетами. Вкусно. Его игра такая вкусная! Опускаю подбородок на сложенные горкой кисти и жадно слежу за каждым мимолётным движением чужих рук. Я уже совсем не слышу музыку. Есть только руки. Тонкие, изящные, но без сомненья сильные. Чёткие, отточенные движения. Порой совсем мягкие и летучие. Он просто гладит клавиши, а они уже под ним прогибаются без всякой натуги с его стороны. Только выступающие вены и напрягающиеся, будто мимолётно пробегающие под кожей жилки говорят о том, сколько силы вложено в каждое нажатие. Чёртово произведение искусства. Их хочется заснять. Отрисовать. Записать на подкорку каждое мимолётное движение. Так близко. Дотронуться бы. Вдруг ненастоящие? У человека не может быть таких красивых рук. Переборы по клавишам не могут вышибать весь воздух из лёгких и выбивать из головы приличные мысли. Хочется оказаться под ними вместо клавиш… Что?!       — В смысле, когда играете! — Поспешно исправляюсь, чуть подпрыгивая на месте. Первая часть фразы явно была произнесена слишком восхищённо-мечтательным шёпотом.       Надежды на то, что она не была услышана, разбились о слегка дрогнувшие уголки губ.       Да, я восхищён! Да, дышу через раз! Да, неотрывно слежу за тобой с, наверняка, сверкающими глазами и увеличенными зрачками. Буквально чувствую, как глаза округлились от счастья. Это чистый кайф. И что ты мне сделаешь? Сам на это подсадил!       — Музыка всех делает красивее. — Так спокойно, даже несколько отстранённо. Будто моё состояние совсем не тешит его самолюбие.       Переходит на какую-то гамму. Играет чуть тише и медленнее, не хочет мешать возможному разговору? Какой тут может быть разговор? А ведь действительно — хочется поговорить…       — Меня не делает. — Совсем не спорю, нет, просто выдыхаю как бы между прочим, и совсем не расстроено, нет — это же факт — Я не люблю музыку, и она это чувствует. Я не хочу играть Чужое. Не хочу быть копией, подделкой. Но иначе учить не умеют. Поэтому я всё это не люблю.       Слегка еложу подбородком по рукам. Арсений медленно разворачивается в мою сторону. Смотрит внимательно, оценивающе. Мне снова кажется, что меня рассматривают под микроскопом. Странно, но этот взгляд больше не хочется скинуть с себя как колючий свитер. Какие глаза у него сейчас красивые. Яркие, почти синие. Прежний, серо-голубой цвет, сверкает крапинками где-то вдали. Точно звёзды. Вот, что с ним делает музыка.       — И зачем ты душишь в себе художника, Антошка? — Вздыхает грустно, почти осуждающе. Будто действительно видит во мне какой-то потенциал, который я — дурак такой — не ценю. — Музыка у него чувствует.       Странные ощущения. Непривычно видеть его таким… Простым. Слышать, это задорное «Антошка» и тихий смешок на последних словах. Так тепло, по-домашнему. Где мой чопорный учитель? Зачем вы меня плавите?       С учителем можно спорить и ругаться, во всяком случае, я себе это позволить могу. На учительскую душность глаза закатить можно, с ней всё понятно. А вот, как правильно реагировать на такого Арсения, я до сих пор не понимаю. Таким Арсением дышать хочется и глупо улыбаться в ответ.       Пока я летаю в своих мыслях, он успевает подняться, оказаться за моим плечом и тихо кивнуть мне на прежнее место. Ну вот, опять. Лафа закончилась. Лошадку запрягают.       Вымученно вздыхаю и перепрыгиваю на свой табурет. Руки остаются висеть вдоль тела, незаинтересованными в работе макаронинами. Они у меня некрасивые. Какие-то бесформенно-большие. И красивой сетки вен не видно. Только жёсткая, покрасневшая кожа на фалангах пальцев. Арсений уже как-то делал замечание, что курильщика по рукам сразу видно. А для пианиста такой вид недопустим.       — Выдыхай, мученик. — Хриплый смешок над самым ухом. Он что, стоит прямо за мной? Настолько близко? — Мы закончили на сегодня.       Я поднимаю голову. Это не входило в мои планы. Вообще, я собирался сидеть неподвижно, упрямо игнорировать любые слова и команды, пока от меня не отстанут. Но раз всё оказалось так просто…       В поле зрения неожиданно появляются сразу обе руки. Снова этот безупречный костюм и выглядывающие из-под него рукава белой рубашки. Он может одеваться на наши занятия как нормальный человек? На дом же приходит! А всегда выглядит так, будто ежедневно готовится к выступлению в кремлёвском дворце. Хотя, мне уже сложно представить его в другой одежде.       Чужие руки окружают меня с обеих сторон. Слишком близко. На какую-то секунду мне кажется, что меня сейчас должны обнять. Ага, мечтай.       Но Арсений лишь тянется вперёд, чтобы забрать с пюпитра ноты и осторожно закрыть их, слегка перебирая страницы. Я хотел было развернуться, прямо спросить: зачем меня снова усаживать за инструмент и явно удерживать за ним, если мы закончили? Но замер, почувствовав прикосновение к всё ещё безвольно висящим рукам. Он мягко, но уверенно охватил мои ладони своими и поднял их на инструмент. Почему я не сопротивляюсь? Всё от неожиданности, да. Не потому, что тепло и приятно.       Тепло и приятно, когда он всё так же, не отпуская моих рук, выставляет пальцы в нужную позицию. Ведёт руками за меня. Так делала мама в детстве, чтобы научить меня правильно держать ручку при письме.       — Выпрями спину. — Одну руку всё же отпускают, но лишь для того, чтобы чужая ладонь могла лечь на спину, чуть ниже лопаток, и несколько раз пройтись раскалённым утюгом вверх-вниз. — Не сутулься, расправь плечи. Ты должен быть полностью открытым и свободно пропускать звук через себя.       Внутренний голос зачем-то язвит о том, что я должен быть открытым именно для него. Тогда у меня ещё получалось это игнорировать.       Мышцы спины сами собой приняли нужное положение. А вот лёгкие, кажется, напряглись и сжались до размеров зубочистки. За этот короткий миг, в который моя кисть оказалась свободной, я даже не подумал шевельнуть ею и нарушить позицию, будто совсем забыл о ней. Кажется, меня слегка ведёт от того, насколько близко и мягко звучит голос Арсения. Иначе как это всё объяснить?       Поняв, что я совсем не собираюсь как-то сопротивляться его действиям, мужчина удовлетворённо промычал, явно кивая своим мыслям.       У меня же с этими вибрациями мыслей не останется. Дышит почти в затылок. А ещё ближе никак?       Обе мои руки оказались на свободе. В холоде, но всё ещё покрытые мурашками от фантомного ощущения чужого тепла. Он кладёт свои руки по обе стороны от моих. Зажимает первые ноты.       К Элизе. Так банально. Избито до зубного скрежета. Но так прекрасно. Пока мой мозг ругает учителя за подобный выбор, я снова залипаю на его руки. Теперь уже совсем близко. Ближе, чем смотреть сидя сбоку. Максимально. Его пальцы порхают по клавишам, иногда коротко касаются моих, вклиниваются между ними, прожимая нужные ноты. Слишком близко. Запредельно. Хочется ближе. Хочется самому провести по ним.       Весь он так близко. Будто действительно обнимает со спины. Завлёк меня в очередную ловушку и заставляет впитывать звук каждым позвонком идеально ровной спины. Ещё бы подбородок мне на макушку опустил, и я совсем в нём утону.       Я настолько увлёкся созерцанием открывшегося мне зрелища, что несколько раз упустил моменты, когда пытался подыграть. Пальцы непроизвольно дрожали от желания вступить в игру и тянулись к нужным клавишам. Но Арсений оказывался быстрее и нажимал на них. В такие моменты мы сталкивались, и по рукам проходили короткие электрические импульсы. Однако я будто совсем не замечал за собой этих движений. А вот Арсений замечал абсолютно всё и на очередной такой попытке вдруг остановился. Совсем.       — А теперь расскажи мне, почему ты так стремишься убедить себя в том, что не любишь играть и музыку в целом? — Вкрадчиво, обволакивающе и так доверительно, будто ему правда интересно. Ну конечно, очередная манипуляция!       — Не стремлюсь! — Упрямо-раздражённо поправляю его. — Правда не люблю. Знал ведь, что так будет.       — Хорошо.— Ненавязчиво проводит по моим пальцам. Я собирался сжать их в кулак, чтобы меньше зудели от желания прожать клавиши. Не получилось. — Всё равно расскажи.       Упираюсь взглядом в его размытое отражение на глянцевой поверхности инструмента. Зачем он пытается залезть в мою душу? И без того стоит слишком близко. Не отстанет же!       Выдыхаю, обречённо закрываю глаза. Выговориться действительно хочется. Не понимаю, почему. Но я молчу. Достаточно долго, чтобы успеть уйти в себя. За это время Попов тоже мог бы на что-то переключиться, но. .       — Сыграй что-нибудь. — Распоряжается вдруг шёпот.       — Что? — Потерянно. Всё-таки гипнотизирует?       — Что чувствуешь. — Так просто. — Забудь про гаммы. Позволь себе импровизировать. Отпусти уже свои руки. Я же тебя не держу.       Он говорит настолько спокойно, что спорить не получается. Просто не за что зацепиться. Слегка улыбается на последних словах. Действительно уже не держит. Но и не уходит.       Вопрос ведь хороший, правильный, логичный. Главное — безобидный. На первый взгляд. Во второй раз на него смотреть не хочется. Это ведь нужно всматриваться, искать суть. А от неё глаза режет. Тоска пробирается куда-то под сердце, может быть, слегка сбоку. Когда был маленький, я представлял, что где-то там находится «мешочек грусти». В нём холодно и склизко. Грусть нельзя оттуда выпускать, иначе она растянется как лизун: от своего Мешочка до самого горла, зажмёт его и больше не отпустит, пока не нарыдаешься до болезненных всхлипов. Зачем я открыл рот?       — Я не люблю музыку.       Устало выдыхаю        — Потому что её слишком много в моей жизни.       Пальцы дрогнули над клавишами, извлекая звук. Господи, зачем? Отрубите мне их, пожалуйста, пока не поздно!       — Моя мать — успешная пианистка. Но по правде сказать, меня иногда воротит от её игры, настолько часто я это слышал и слышу. Я не могу и не хочу любить её так, как любит мама. Она никогда до конца не признается в том, сколько боли ей приносит эта любовь, но я о ней знаю!       Не замечаю как начинаю играть. Ярко, почти зло.       — Когда я был совсем маленький, ей приходилось уезжать на гастроли особенно часто. Она до сих пор плачет, вспоминая, как я за время её отсутствия привык называть мамой няню. Совсем не признавал её какое-то время. Но ничего не изменилось и не изменяется. Музыка всегда оставалась главнее и забирала её у меня!       Даже сейчас, мне приходится бороться с музыкой, перекрикивать её. Будто это не я её контролирую и играю так истерично-громко. Совсем увлёкся и уже не могу остановиться.       — Она усадила меня за пианино и не выпускает из-за него. Будто без умения играть я ей совсем не интересен. Я задыхаюсь в этой музыке!       Дышу загнанно. Пианино почти плачет, вместе со мной. Действительно задыхаюсь.       — Теперь она забирает ещё и моё время. Я не хочу так. Не хочу снова и снова бороться с потухшими глазами. Не хочу бороться с дядьками из консерватории, доказывать им, что чего-то стою, просто для того, чтобы эти годы мучений не прошли зря!       Музыка — она как спорт. Требует от тебя максимальной отдачи, подчиняет себе всю твою жизнь. Ты либо идёшь на эту сделку: забыв про сон, отдых и всё человеческое, добиваешься каких-то высот в строго ограниченное для тебя время. Либо: навсегда остаёшься среди любителей и радуешься тихой жизни. Все, кто переступил порог музыкальной школы, знают, что отныне их жизнь не станет прежней. Даже Арсений, что упорно старается обращать моё внимание на всё хорошее, всю ту магию последнего этапа изучения композиции, когда уже можно добавить что-то от себя, подкармливая музыку своими эмоциями, сотворить что-то особенное. Даже он, в первую очередь он, не сможет избавить меня от часов, методично убивающих психику, тренировок. Всё потому, что меня сразу запустили на длинную дистанцию, даже не спросив. А я ведь совсем не спортсмен.       — Я не знаю чего хочу. Я просто мамин пианист. Только потому, что она так решила. Хотя у неё до сих пор нет на меня времени. А я ведь стараюсь!       Плечи дрогнули, держать осанку больше не получается. Меня уносит.       — Теперь я умею играть. И больше ничего не умею. Ненавижу всё это! Она даже не успевает заметить мои успехи! А я так успешно избавлялся от каждого репетитора.       С губ срывается почти болезненный смешок.        — Хотя по итогу они оказались единственными, с кем можно было хотя бы поговорить. Но даже им я не был интересен…       Меня несёт, я рассказываю всё подряд и уже совсем не контролирую свои эмоции. Надрываюсь, как пианино под моими руками.       — А потом…!       Время года — Зима. Та самая, которую так любит отец. Я выучил её, перевёл из струн в клавиши, потому что папе нравилось. Потому что у него было больше времени, чтобы меня слушать. Хотя он тоже уставал от этого и часто оставался просто из вежливости. Поэтому я играю её даже сейчас. Играл, пока не сбился. Съехал куда-то в беспорядочную какофонию звуков.       Они падают на меня, как тяжёлые камни. Холодные острые сосульки. Холодно. «Почему ты снова уезжаешь?» Губы дрожат. «Я не хочу быть как ты!» Так зло. «Если я выучу эту мелодию, ты приедешь быстрее?» Так по-детски наивно.       Слёзы холодные. Воспоминания в них слишком яркие. Богатое но одинокое детство. Маленький мальчик, обиженный ребёнок, что даже спустя столько лет плачет за инструментом. Ждёт одобрения и тепла, зная, что сидит здесь совсем один. Учителя не в счёт. Сколько их было? Они все одинаковые. Им нет до него никакого дела, они просто работают с очередным ребёнком.       Тоненький как тростинка парень сидит на самом краю обрыва. Его медленно заносит косым снегом. Ещё немного и от него останется только маленькая снежная горка. «Да идите вы к чёрту!» Рык. Уже даже не злоба. Отчаяннее.       Он больше не пытается звать на помощь. «Не буду я с ним заниматься. Он такой же!»       А потом… Мои дрожащие руки накрывают чужие. Большие и тёплые. Те самые, красивые. Руки человека, о появлении которого в своей жизни, я уже собирался прокричать. Зажимают высокое «До», переключая всё внимание на его резкий звон. Он сам как этот звон. Пробился сквозь какофонию звуков. Разделил мою жизнь на «до» и «после». Лёд блестит на солнце. Тает. Может, тоже плачет. Его не жалко.       Я резко затыкаюсь на вдохе. Тяжело дышу. Пытаюсь сморгнуть слёзы. Откуда слёзы? И продолжаю механически перебирать клавиши. Хоть и медленнее, сдерживаемый чужими движениями.       Арсений так легко вливается в мою «игру». Будто это вовсе не случайная комбинация нот, а полноценное произведение, которое мы несколько недель тренировались играть в четыре руки. Подхватывает общую мелодию, заставляет её звучать на тон тише, спокойнее. «А потом появился я. И я всё ещё здесь» Почему?       Зажмуриваюсь, проглатываю какой-то совсем детский всхлип. А когда открываю глаза, вижу только наши переплетающиеся пальцы. Так тепло. Осторожно. Красиво. Правильно. Я тоже могу быть частью этой красоты. Она окружает меня. Греет. Успокаивает лёгкими, почти гипнотическими движениями. Слышу только его дыхание. Такое ровное, в сравнении с моим. Пытаюсь подстроиться под него. Через ещё несколько минут мне это почти удаётся. Я медленно прихожу в себя.       — Вот видите… — Из груди всё же вырывается какое-то непонятное бульканье. — Музыка не делает меня красивее. Я превращаюсь в какого-то психа.       Голова начинает неприятно гудеть. Голос охрип. Кажется, я и правда очень громко кричал. Какой же дурак. Почему он не смеётся?       — Простите за всё это… — Добавляю совсем убито. Опустошённое сознание заполняется чувством стыда. Нельзя выпускать грусть из мешочка.       — Я сам тебя спровоцировал. — Осторожно перекладывает мои руки на колени. Сжимает чуть сильнее, прежде чем отпустить совсем, — Мне нужно было, чтобы ты выпустил всё, что тебя мучает. — Обнимает, обхватив кольцом, сложив руки на животе, прижимает спиной к своей груди. Вдавливает в себя, будто накрыв тяжёлым одеялом. Только теперь понимаю, что почти полностью упал на него. — Легче? Почему в этом вопросе столько надежды? Ему правда это так важно?       — Н-аверное. — Шепчу, запинаясь, растворяясь в окутавшем меня тепле.       Запрокидываю голову, чтобы увидеть его лицо. Он смотрит в ответ. Мне всё ещё неловко, но почему-то совсем не стыдно так сидеть, полностью опираясь на чужого человека. Ему, наверное, не слишком удобно удерживать мою тушу, да и волосы, наверняка, щекочут. Но он держит. Мы впервые смотрим друг на друга так долго, без всякой насмешки во взглядах. Будто впервые видим по-настоящему.       Смотреть на кого-то из такого положения оказывается смешно. Но даже так он очень красивый. Как какой-то инопланетянин       — Ты замечательный, Антон. Слышишь меня? Замечательный и очень талантливый парень. Ты можешь творить настоящую красоту. Если захочешь. Если сможешь отпустить себя и свои обиды. — Так спокойно, ласково. Он переминается с ноги на ногу, слегка покачивается, убаюкивает меня. Это получается. — Я не хочу мучать тебя тем, что тебе не нравится. Но мне бы очень хотелось, чтобы ты услышал всё то прекрасное, что уже сидит в тебе. Да и мама твоя от нас не отстанет. Послезавтра я вернусь, и мы вместе подумаем над тем, за что ты ещё можешь полюбить музыку. Хорошо?       Меня уговаривают так ласково, как маленького ребёнка. А я впервые чувствую себя настолько защищённо. Впервые верю каждому слову. Их говорят не просто чтобы успокоить. Ими не давят, создавая иллюзию выбора. Их не говорят слишком громко, не выкрикивают с ложным воодушевлением, пытаясь больше вбить в меня необходимость обучения, чем привить хоть какое-то желание. Этого я с другими наглотался. С ним иначе. Он первый, кто не давит, не задавливает каким-то профессиональным авторитетом, не строит из себя Прометея, героически несущего огонь диким людишкам. Он говорит со мной честно и на равных. Он, как никто другой, понимает всю сложность обучения нашему ремеслу. Понимает моё самое естественное из всех нежелание учиться. Не обещает, что всё будет просто, стоит только захотеть. Но… О Господи, я правда уже тогда, думал о музыке, как о чём-то «нашем»?!       Он верит в меня. А мне не стыдно показаться слабым.       Вы сломали «хулигана». Если подумать, всё это случилось так быстро… Всего за несколько недель. Да, у нас было много времени. Три часа — это много, когда вся твоя жизнь на это время, становится полем боя.       Теперь, я смотрю на мерно накатывающие волны в его глазах и надеюсь, что мой открытый и всё ещё самую малость заплаканный взгляд может как-то донести до него всю мою благодарность. Я окончательно доверился ему. Я впервые не хочу, чтобы он уходил. Мне не нужно ждать до послезавтра. Я могу ответить сейчас. За тебя. За время с тобой. Вместе. За то, что понял. За то, что рядом. За то, что тебе не всё равно. Я упал с обрыва, и меня поймали. Теперь я не один.

***

      Почему-то его слова о следующем занятии меня тогда очень напугали. Не сразу, уже ближе к ночи, но сильно. Не помню, чтобы я ещё когда-то так волновался перед его приходом. Как чувствовал, что он не забудет своё обещание, и это занятие не будет похоже на все прочие.       «Занятием» это действительно можно назвать с натяжкой. К инструменту мы тогда почти не притронулись, он даже не принёс свои тетради. Зато принёс целую упаковку гуаши. Свежей, будто только для этого купленной. Честное слово, рядом с этим человеком мои брови то и дело порываются мигрировать с лица. Интересно, он когда-нибудь перестанет разрывать мои шаблоны в понимании поведения людей?       Я только привык к нему, как чему-то строгому, пугающе-холодному. Именно «чему-то» — человеком Это было назвать сложно. Да и мнил он себя не меньше, чем Богом. А теперь он сидит со мной на полу, обложившись бумагой и красками. И рисует, едва ли не высунув язык от вдохновения.       — Вы меня гипнотизируете, да? — Не выдержав, спрашиваю вдруг с такой неприкрытой детской наивностью, что эта розовая пена уже переливается через края. — Почему я никогда не могу вам отказать? И хоть бы капельку недовольства добавил в голос! Нет же — всё как обычно, останется внутри. Только для себя.       Я смотрю на свои измазанные краской пальцы и снова не понимаю, как меня сюда занесло.       Я очень волновался перед этой встречей, сам не знал к чему мне нужно морально готовиться, но верно рассчитал, что после последнего занятия что-то должно измениться. Я думал, что меня заставят пройти какой-то психологический тест и прослушать цикл лекций на тему «Почему Антону Шастуну нужно заниматься музыкой».       А он принёс краски и усадил меня за рисование, под предлогом того, что мне нужно «отвлечься и разгрузить мозг». Он ни единым словом не намекнул на произошедшее в тот вечер, хотя видел моё волнение и понимал, что я готов в любую секунду провалиться сквозь землю от того, что сам ничего не забыл. Зачем я так ему открылся? Нафига ему мои проблемы? Позорище.       Его это только ещё больше смешило. Он вообще в этот день непривычно много смеялся. Говорили мы тоже много. Но совсем не о том, о чём я себе надумал. Обо всём и ни о чём. Так легко, будто знакомые целую вечность и вечно друг с друга хихикающие друзья. В этот вечер вообще всё было иначе. Даже костюм на нём был светлее чем обычно. И он совсем не расстроился, когда на его рубашку попала краска. Только поставил мне кляксу на нос в отместку. Нежно-голубую. Заклеймил.       Маленькие баночки краски почему-то привели меня в дикий восторг. Я любил рисовать, но, по ощущениям, не брал в руки кисточку со времён окончания младших классов. А он разрешил рисовать пальцами… Что за неожиданный подарок судьбы? Мне теперь должны рассказать что-то плохое? Меня собираются привязать к роялю на вечные муки, и это — последний глоток воздуха?       К теме музыки мы тоже возвращались, но совсем ненавязчиво. В основном говорил Арсений. Про мысли, чувства и способы их передачи. Про музыку, как инструмент выражения. Передачи красоты этого мира и самого человека. Как же приятно его слушать! Мне совсем не хочется начать писать музыку. А вот картины — можно! Он похож на одно из творений Айвазовского. Что-то из утерянного и так и не показанного миру, что каким-то образом занесло в мой дом. Или на все картины разом.       Кстати о чувствах. За весь этот вечер я так и не почувствовал, что меня пытаются как-то проанализировать, залезть в голову и навести там свои порядки. Хотя, если задуматься, всё это могло бы смахивать на сеанс психотерапии. Я выговорил ему столько, сколько, кажется, никому и никогда. За чрезмерную откровенность тоже потом будет неловко.       Только когда разговор перетёк в музыкальное русло, снова замялся. Мне почему-то очень хотелось пожаловаться ему на то, чего я уже успел натерпеться, поделиться страхами и негодованием. Рассказать всё, как есть, как вижу и чувствую. Почему-то я был уверен, что меня поймут, пойдут на встречу. Вот именно сегодня. Не зря же это всё.       Рассказал.       Почти всю свою жизнь пересказал. Самое главное умолчал. Вот только какое это оно «пойти на встречу»? Поговорить за меня с мамой и прекратить занятия? Не хочу.       Я впервые поймал себя на мысли, что мне нравится наше странное общение и я не хочу его прекращать. Я испугался, что потеряю связь с Арсением?! Ну всё, теперь мне точно пиздец!       «Нет, не скажу вам, что я влюблена!» Ага. Ты не Геркулес. Даже не этот глуповатый полубог. Скорее полулох. Куда тебе до его девушки? Чьей именно?       — Можешь. Конечно, можешь! — Улыбается так, будто его сейчас порвёт от умиления. Вот и поговорили с Шастуном. — Одно твоё «нет», и я отстану от тебя с чем бы то ни было. — Пауза. — Кроме тех вещей, в которых я повязан договором с твоей мамой, конечно же. — Добавляет, кивая в сторону всеми забытого фортепиано, и возвращает лукавый взгляд на меня. — Только «нет» это должно быть настоящим, не из вредности. Как мастерски он убедил меня в том, что я не размазня рядом с ним. А если размазня — то добровольно.       Ухмыляется ещё так беззлобно, намекая на то, что я тот ещё вредина.       — А если тебе и самому что-то интересно — зачем же отказываться? Интересно. С ним всё интересно.       С тех пор действительно многое изменилось. Он меня понял. Стал меньше «наседать» на уроках. А при первой же возможности, стоило только маме выйти из дома и оставить нас без присмотра — выводил меня «проветрить мозги». Учитель сбегает со мной со своего же урока… Нет, я к нему не привыкну!       Первую такую прогулку лучше не вспоминать. Она случилась чуть ли не на первом занятии, и выволокли меня тогда на улицу как собаку, за шкирку. Ведь «Всё равно, где меня не слушать. Так хоть на воздухе». Ещё и мороженое это, как первая пощёчина моей дикости...       Порой я совсем забывал, зачем мы собираемся. Какое-то время казалось, что занятия музыкой отошли на третий план. А мне вдруг захотелось стараться. Удивительно, но пока от меня не требовали горбатиться над инструментом, мне этого очень хотелось. Хотелось показать себя. Удивить его.       Когда всё вернулось на круги своя, я всё-таки «повредничал» для порядка. Но с первого нажатия клавиши у меня будто открылось второе дыхание. Зараза, он всё продумал заранее!       Хотя нам иногда мешали. Да, именно мешали, ведь с тех пор я начал понимать, что мне не только комфортно с Арсением, но и некомфортно, когда к нам подходит кто-то ещё. Когда отвлекают его от меня и наоборот.