Семь нот до любви

      — Антоша, что за прекрасные звуки я слышу?! — Радостно воскликнула мама, врываясь в мою комнату. — Ой, Арсений Сергеевич… — Охнула, открыв дверь до конца и увидев за инструментом не того.       Меня тогда бесцеремонно оторвали от созерцания его игры и заставили сыграть что-нибудь для мамы.       Перед ней играть страшно. Она знает мой уровень, помнит, что было когда-то. До того, как «Гений сломался». До того, как маленький человек не поранился о несколько ещё даже не понятных ему слов. Пока правда не утонула в сотне лживых заголовков. До того, как я остался на сцене один.       Зато Арсений встал на мою защиту, ведь:       — Антон умничка и делает большие успехи. Ему всего лишь не хватало усидчивости и мотивации. Нет, в этих словах не было подтекста — это не больше, чем коллективная галлюцинация. Хотя, да — мотиватор из Попова хороший...       Мама была счастлива. Ей действительно понравилось то, как я сыграл. Да и мне тоже. Тогда я получил необходимую дозу поцелуев и объятий. Играл я хорошо. Совсем не потому, что все зажимы вдруг растаяли от одного «Умничка». Не от чего там таять. Может он вообще сказал это, только чтобы придавить меня ответственностью! Ты чуть не стёк на педали, милый…       — Вы замечательный учитель, Арсений Сергеевич! Ой мама, что же ты всё шифруешься? Вы ведь столько лет знакомы, что можно и на «ты», и на брудершафт!       — Так хорошо влияете на Тошу… Она решила расхвалить не только меня. Ох уж эти женщины! Ну хоть к матери не ревнуй...       Не люблю, когда меня называют «Тошей». Звучит как «Тотошка». Я что, похож на собачонку? А у него даже «Антошка» звучит как-то по-особенному. Правильно, без издёвки. Ага, для него ты станешь и собачкой, и раком, и даже успешным пианистом!       — А ведь мы даже с ним ругались поначалу! Какому началу? Не было ничего!       Арсений уж слишком заинтересованно выгибает бровь. Это уже не остановить.       — Ты ещё в няньки мне его назначь и жить с нами позови!— Передразнила она мой возмущённый тон. Лицо ещё так скривила. Ни капельки не правдоподобно!       Я был готов провалиться сквозь землю.       Он всегда мычит, когда чем-то недоволен. Я уже успел выучить все виды его мычания. И вот он снова мычит. Конкретно это мычание означает «Пизда тебе, Шастун, готовься к выносу мозга!»       Ещё и губы так поджал... Мозг вынесут ногами вперёд.       — Как он на вас жаловался! — Родная мать закапывала меня всё глубже. Не жалуйтесь только после, маменька, что в этой могиле мне очень удобно на рогах у голубоглазого дьявола!       — Ну маам! Что ты начинаешь? Ни на кого я не жаловался. Тебе показалось! — Я искренне протестовал, пытаясь спасти ситуацию. Но увидев сверкнувший на меня взгляд Арсения и его короткую ухмылку, понял, что участь моя уже решена. «Мы обсудим это позже».       — Жаловался-жаловался, я всё помню! — Безжалостно настаивает она более чем воодушевлённо, размахивая руками.       Ну конечно, для неё это всё безобидная насмешка. Не ей оставаться с ним один на один.       — «Делай что хочешь, я не стану учиться у этого изверга!» А теперь, вот — не отлипает от вас.. — Умилённо закончила она, взмахивая рукой в сторону мужчины. И направилась к выходу. Действительно. Не отлипаю.       Его стало так много в моей жизни.       Вот — мама кричит на меня за то, что я прогулял наше первое занятие. Ушёл после школы с Димой и даже не предупредил.       Вот — я рисую ему факи прямо в нотной тетради. Маркером. Намертво.       Демонстративно сижу в телефоне, почти всё занятие. Рву методички. «Случайно» проливаю на него и его записи горячий чай. Мама поила его чаем, а я знал — он любит крепкий кофе без сахара.       Вот — он в который раз повторяет, что наше общение должно строиться на взаимоуважении. Отдаёт приказы, точно армейский генерал. Тащит меня к инструменту чуть ли не за ухо.       А вот — смеётся. Общается со мной как близкий друг. Подкалывает и разрешает делать с музыкой всё что угодно. — Антон, давно хотел спросить. Твоя мама всё жаловалась, что никак не может найти тебе хорошего репетитора… — Да, я сменил штук шесть с тех пор, как она перестала учить меня сама.— Заявляю об этом, как о личном достижении. — Агаа! — Протяжно-укоризненно, будто поймал меня на чём-то. — То есть я настолько у тебя не первый… Ладно. — Подтвердил согласие кивком. — И куда же ты их дел, изверг? Щёки неожиданно вспыхивают от расцветающей на чужом лице улыбки. Что за комментарии такие? А интонация? Злой человек. Он явно решил отыграться на мне за всех своих коллег! Чего я вообще смущаюсь? Почему мне кажется, что ему это нравится? Определённо нравится. — Нуу… Всех и не упомнить. Последним был милейший старичок. Перед ним правда немного стыдно. Я его вопросами про Чайковского замучил… Смешно, Антон. Очень смешно. Принципу бумеранга. Несколько секунд Арсений Сергеевич прибывал в прострации, обдумывая информацию. А потом вдруг прыснул. И ещё. А потом и вовсе — расхохотался, чуть откинувшись на диван. Смех у него всё-таки красивый. Заразный такой. — Оригинально! — Он легонько хлопнул меня по плечу, когда я уже тоже было дал волю смеху, и резко встал. — Пойдём, Чайковский, перерыв закончился! Запомнил? Нет? А всё решено...       Вот — он почему-то без единого звонка становится первым в списке контактов. Помогает мне с уроками, покупает мороженное, дерётся за последнюю печенюшку. Интересуется моей жизнью больше, чем родители… И продолжает пугать меня своими повадками.       Я за считанные секунды вспоминаю все эти моменты зарождения нашей дружбы. Искренне надеюсь, что они отражаются в моих коротких, боязливых взглядах. Женщина, не смейте оставлять меня с ним! Не после того, что наговорили!       Я был готов просить об этом вслух или прошмыгнуть за дверь вместе с матерью. Но она не заметила мой полный отчаяния взгляд и ушла прочь.       — Тоше порой не хватает дисциплины. Вы будьте с ним построже если что. Он вас слушает лучше, чем нас с отцом! — Выглянула из-за уже закрывающейся двери и вбила последний гвоздь в крышку моего гроба. Издевательство. Просто издевательство.       — Разумеется... — Тихо, почти шёпотом, отозвался мучитель, смотря при этом только на меня. Мама его уже не услышала. А вот я услышал и мне совсем не понравилось это тихое рычание на первой букве.       Дверь закрылась с тихим щелчком. Это щёлкнул замок клетки, в которой меня закрыли со зверем.       Я шумно сглатываю. Арсений ухмыляется. Опасно.       Что делать-то, блять? Вскочить с места и убежать прямо сейчас? Или это его спровоцирует? Можно ли мне не смотреть на него в ответ? Или нужно следить за каждым движением? Но зачем? Я ведь тогда точно не смогу пошевелиться, и он просто медленно убьёт меня взглядом.       — Значит, я изверг? — Медленно произносит, будто пытаясь осмыслить что-то новое и сложное. Он тихо двигается в сторону стола, на котором всегда оставлял свои вещи. Почему он всё делает так медленно? Правильного ответа тут уже нет ни на один из вопросов.       Он плавно обходит стол, будто обтекая его. Да, точно — плавно. В его действиях появилась какая-то хищная грация. Всё-же смотришь…       — Нет-нет! — Вскрикиваю и всё-таки вскакиваю, не выдержав напряжения. — Вы замечательный и… и так хорошо на меня влияете! — Зачастил я, выставив вперёд руки и отступая к своей постели.       Замечательно быстро переходите из режима «Я добрый солнечный зайчик» в режим «Я трахну тебя взглядом, и ты скажешь за это «спасибо»! Господи, прости! Откуда такие мысли?       Арсений улыбается одним краешком губ, поняв, что я пытаюсь спастись, повторив недавние слова матери, на которые он так мило засмущался всего несколько минут назад. Полуулыбка медленно превращается в оскал.       — На что же ты тогда жаловался? — Бархатный шёпот проникает в сознание, несмотря на разделяющее нас расстояние. Арсений останавливается, кажется, давая мне передышку. Перед смертью не надышишься.       Почему моя комната вдруг кажется такой маленькой? Здесь так много абсолютно бесполезного, открытого пространства и совсем негде спрятаться.       — Я всё объясню! Это же было давно… Мы тогда ещё не дружили. А сейчас мы ведь дружим и… — Говорю чуть медленнее. Длинные предложения отнимают больше сил и воздуха. Я очень надеялся смягчить его упоминанием о прогрессе в наших отношениях, но… Я ведь мог отреагировать, как угодно иначе…       — Арсений Сергеевич! — Взвизгиваю, периферическим зрением заметив, как он ловко перехватил со стола злосчастную указку, зажав её в заведённых за спину руках.— Мы ведь так хорошо сидели! Давайте я сыграю вам ещё, а? — Запрыгиваю на кровать. Чего я так испугался — понять уже не суждено. Чёртовы рефлексы. Чертовски пугающе-привлекательный Арсений. И пляшущие, словно черти на углях, не самые приличные мысли — тогда ещё совсем далеко от границы сознания.       — Конечно-конечно. И объяснишь. И сыграешь. Стоя. На коленях, судя по всему.       Я всё ещё помню то короткое «На колени». Тогда он имел в виду лишь то, что я должен опустить на колени руки, которые снова потеряли нужную форму. Но эта короткая фраза снова на секунду выключила мозг, увела мысли куда-то не туда. От неё стало так жарко… Как сейчас.       Всполохи пламени в глазах.       Арсений медленно двигается в мою сторону. По шагу на слово. Перебирая указку из руки в руку, судя по перекатывающимся мышцам. Зачем он надел эту рубашку с рукавами в три четверти? Помилуйте!       Паника отнимает последние силы. Я не замечаю, как приземляюсь на задницу, проклиная весь мир за мягкий матрас, на котором невозможно устоять. Прятаться на кровати от разъярённого и крайне сексуального в своей ярости мужчины? Гениально, Антон! Ты ещё ляг поудобнее. А, уже лёг, спасибо! Так, стоп, сексуального? Мысли, вы куда вообще? Что, даже не будет попыток встать и бежать снова? Шастун, ты здоровый семнадцатилетний лоб, а не тупая героиня ужастика! Всего семнадцать. Так мало пожил…       — Что же ты не объясняешься, Антон? Я так жду объяснений…— Шёпот звучит над самым ухом, всё такой же: пробирающий до мурашек, но уже без угрожающего рычания. Кто это пискнул? Я что ли?       Выныривая из собственных мыслей и едва не задыхаюсь от близости голубых глаз. Такие яркие. Чистые. Небо без намёка на облака. Вау!       — Арс… — Вздрагиваю от прикосновения дерева. Кончик указки проходится по правому бедру, вниз до колена. Щекотно.       Первые три буквы его имени очень приятно перекатываются на языке. Что-то слегка шершавое, освежающие. Может начать называть его так? Я всё «Выкаю»… Не такой он старый, между прочим, чтобы вечно его по имени-отчеству называть! Неслыханное проявление вежливости и уважения с моей стороны. Но это почему-то приятно. Лежать под ним тоже приятно. Чёрт…       — Что такое? — Обеспокоенно. — Ты так сильно её боишься? — Удивлённо рассматривает предмет в своих руках. — Что, в тот раз правда было так больно? — Смотрит на меня слегка виновато и улыбается.       Лежать очень удобно. От этой улыбки упасть недолго. Будь я девочкой, конечно.       — Нет. — Честно признаюсь, вдруг успокоившись и осмелев от этой улыбки. — Я просто впечатлительный. А вы умеете производить впечатл-ен…ие!       Последнее слово я пропищал, скривившись от щекотки. Вот это было неожиданно.       — Н-не надо! Пожалуйста! — Меня скручивает колесом, пока Арсений нависает надо мной, щекоча где только можно. — Хватит. Остановитесь! Границы субординации и профессионального общения строились с переменным успехом. Из сахарной ваты и горького шоколада с перцем. Вечно голодными строителями.       Смех распирает грудную клетку. Ещё немного и это могло бы стать болезненно. Ну, ровно настолько, насколько болезненно для гордости взрослого парня кататься по постели и заливаться по-детски звонким смехом, чуть ли не хрюкая, от простой щекотки.       — Не могу! Я же изверг! — Веселится, козёл.       Скотина! Тварь! Вонючка! Мою душу переполняет возмущение. Он игрался со мной всё это время! Я тут значит с жизнью прощаюсь, а он думает как бы сдержать смех! Вот же… Козёл! С жизнью и девственностью, угу.       — Козёл Вы, а не изверг! — Выпаливаю, загнанно дыша, после пытки. — Я Вам поверил! А Вы притворялись!       Громко хохочет, заваливаясь на бок. Приподнимается на одном локте, поправляет чёлку, фокусируя на мне тоже от чего-то слегка поплывший, шальной взгляд. Слепит улыбкой. Грёбаное солнце.       — Так хотелось, чтобы я разозлился по-настоящему? — Участливо спрашивает Козёл Сергеевич, продолжая улыбаться одними глазами. Мол «Могу устроить».       — Да Вы…! Да я…! Я в жизни так не нервничал! Вот сейчас пойду и выкурю целую пачку!       Внутренний голос злобно смеётся, скорее всего, надо мной самим. Когда я только успел так освоиться в общении с ним? И когда сам же для себя накидал мины, чтобы теперь с такой радостью плясать рядом с ними?       — Шастун! — Резкий раскат грома и вколачивающий обратно в постель взгляд. Ой.. Лежачего не бьют! Лежачего добивают.       Посетившие меня в тот день мысли, вполне могли стать контрольным выстрелом. Тогда я впервые испугался уже себя. Своего буйного воображения и абсолютного нежелания ему противиться. Воображению и Арсению, который рассматривал моё стремительно краснеющее лицо, как пришпиленную бабочку. Он меня щекотал, так по-свойски, точно играясь с каким-то племянником, а мне почем-то подумалось, что это был бы идеальный момент… Для поцелуя. И это уже не тревожный звоночек — это звон, разносящийся на несколько километров вокруг!       Но обо всём этом я задумался только после, оставшись в гордом одиночестве. Перед сном. Испугался?

Обосрался!

Захотел что-то изменить?

Нет.

      Исключая моменты подобных эмоциональных качелей, каждая из которых могла бы стать зарисовкой к порно, Арсений влиял на меня хорошо.       Я стал лучше играть. Стал кайфовать от музыки. Мне нравилось играть. Боже, как же хреново признаваться в этом, когда я уже столько наговорил!       Нравилось играть с ним. Стараться для него. Уже даже не для мамы, с которой всё началось, ну почему?       Потому что мама, по итогу, всегда оказывается на работе. А он так довольно улыбается… Кивает одобрительно. Треплет меня по волосам и говорит, что я смогу «приручить эту композицию». Он просто оказывается рядом, тратит на меня время и делает даже то, что не входит в его обязанности. Чёрт, он реально со мной нянчится…       — Арсений Сергеевич, я устал! — Подвываю, роняя голову на сложенные руки. — Я спать хочууу, а мне ещё уроки делать...       Глаза слипаются. Мысли расползаются. Слышатся тихие шаги. Меня быстро, но аккуратно разворачивают. Я даже не успел испугаться, потеряв точку опоры.       — Ну иди сюда! — Умилённо-ласково звучит где-то совсем рядом.       Я куда-то падаю, надеюсь — в кровать.       Тут тоже: тепло и удобно. Запоздало понимаю, что меня сгребли в охапку и крепко обнимают, прижимая к себе, как какую-то мягкую игрушку. Я рефлекторно жмусь в ответ. Или намеренно? Пиздец. Тёплый и вкусно пахнет. Один сплошной пиздец.       — Порой мне кажется, что мама забыла, что я учусь в выпускном классе и мне ещё нужно как-то сдать экзамены в обычной школе. А я и так жизни не вижу. Мои одноклассники там пьют, гуляют, вечеринки устраивают... А я тут горбачусь над тем, чем даже на жизнь не заработаю… Я не знаю, зачем ему эта информация, но мне, кажется, дали разрешение немного поныть, так что...       — Ты обязательно со всем справишься, Антон. Ты же у меня умничка. Так хорошо работал сегодня... Трижды пиздец.       На улице сегодня тепло. Солнышко светит. Арсений стоит спиной к окну и полностью закрывает меня от солнечных лучей, но греет ни чуть не хуже. Будто пропускает их через себя и отдаёт мне в двойном объёме. Совсем как учил. Ещё и по головке гладит. И словесно, и физически. Ты только не урчи, Шастун. Неужели мне настолько не хватило похвалы от родителей, что теперь от каждого доброго слова так мажет?       — Закончим на сегодня? Или может прекратим заниматься до сдачи экзаменов, чтобы у тебя время освободилось?       — Нет!       Пару месяцев назад я бы ударил себя за такую реакцию, но сейчас только хватаюсь за него сильнее, слегка комкая рубашку на спине. Будто он собирается исчезнуть в эту же секунду. Нет, сейчас мне слишком хорошо.       — Антон Шастун не хочет со мной расстаться? — Можно произнести это ещё более удивлённо-самодовольно?       — Я не хочу остаться один в этом большом доме. — Бурчу поднимая голову. Будто этот деланно-недовольный тон всё ещё может спасти мою гордость.       — Так позови друзей. Устроите вечеринку.       — Ага. Чтобы Вы мне потом голову оторвали? Почему он, а не кто-то из родителей, Антош? Зачем я сказал об этом с такой уверенностью, будто у него есть на это право? Так ещё и смешливо, будто заранее на всё соглашаясь...       — Та! — Козёл довольный, намеренно слова коверкающий для большей выразительности. Насколько же он в себе уверен! Рад бы сказать, что меня от этого воротит, но пока скулы сводит только от предательской улыбки. — Что же ты тогда хочешь? Понять, чем меня в раннем детстве жмыхнуло, чтобы выросло такое недоразумение.       — Печенья с молоком! И чтобы уроки сами сделались! — Выпаливаю не задумавшись. Почему мой голос звучит так по-детски? Потому что ты у него Маленький.       — Такой ты кот, Шастун... — Смотрит на меня умилённо и чёлку слегка треплет.       Я тихо хихикаю, бодаясь ему в живот. Тоша Шастун. Семнадцать годиков. Картина маслом. Топлёным.       Снова смотрю в глаза. Мои сейчас так светятся… Странное чувство. А тот смотрит лучисто, одними губами повторяя «Кот». Мяу, блять!       — Мяу! Блять! Это что такое? Я не хотел вслух! Ну всё, заурчи ещё для комплекта!       А ведь хочется. Каждый раз хочется. Кинк на похвалу, не иначе.       Стоило забить тревогу, ещё тогда, когда я начал донимать Поза вопросом, считает ли он себя тактильным человеком? Я вот себя тоже раньше не считал.       И это ещё не самое страшное, что во мне проявил этот человек.