Семь нот до любви

      В следующий раз наши занятия прервал уже отец. Ну как занятия: у нас был перерыв, и я заслуженно залипал в телефоне. Папу я видел редко, поэтому сразу вскочил к нему навстречу. Телефон спрятал. Почему-то мне больше не хочется подставлять Арсения Сергеевича перед родителями. Подумает ещё, что мне тут разрешают «ерундой заниматься» вместо урока. Не палитесь, да не сожжены будете!       — Антошка! Вот так и не замечу, как сын вырастит, совсем умотался. — Отец обнимает меня крепко, но коротко и сразу переключает внимание на репетитора. Чего-то мне как-то не совсем уютно между этими двумя. Снова это странное чувство, будто за нами с Арсением подглядывают.       — Арсений Сергеевич, верно? Очень рад! Очень рад! — Жмут друг другу руки.       Почему, кстати, Арсений выглядит как ещё один работник администрации, а не как репетитор, пришедший на дом?       Оба такие важные, в костюмах. Ну точно на деловую встречу собрались. А в центре: парень в худи и потёртых штанах. Класс!       — Ну как тут мой сынок? Есть успехи? Или тиранит Вас, как прочих? Честно, мы стольких репетиторов сменили! Никто не мог найти к нему подход. Но Мая решила пустить его по своим стопам, и тут уж не попишешь… Почему мои родители такие болтливые? Неловко.       Мужчины садятся на диван. Я уже знаю, что сейчас будет. Отец успевает пробросить, что мама очень хорошо отзывается об Арсении (Удивительный человек с, судя по всему, атрофированной ревностью!) Мне есть чему у него поучиться, ведь сотня всплывших в памяти анекдотических сюжетов явно даёт понять — с дедушкой меня надо было оставлять реже. А ещё мне как-то странно подмигивают бемольные клавиши.       — Успехи есть и большие. — Кивает Арсений. — Антон очень старается.       Попробуй не стараться с этим деспотом! Он смотрит на меня с гордостью. Вау... В смысле оба, да. Ой, давайте смотреть правде в глаза её бездонные: к Попову ему нужно ревновать не жену, а сына!       — Сыграешь что-нибудь? Я так люблю Времена года! — Отец звучит воодушевлённо. Даже слишком. Едва ли в ладоши не хлопает. Я же говорил.       — Это произведение для скрипки, пап! — Мученически закатываю глаза.       Арсений странно кривится. Что ему не нравится? Знаю я, что сыграть можно на чём угодно! Просто попытка сбежать, в первый раз что ли? Или при нём глаза закатывать нельзя?       — Тогда тему из Семнадцати мгновений весны. — Настаивает, совсем не растерявшись. Вечер перестаёт быть цветным.       — Ну не знаю, пап, мы только закончили… и мне как-то неловко… я надеялся передохнуть...       Мямлю, стоя у дивана. Почему мямлю? Сам не знаю. Мне почему-то кажется, что я могу хорошо играть только с Арсением. А тут ещё кто-то смотрит, пусть даже папа. Страшно опозориться. Успехи же большие. Вроде. Так Арсений сказал. Но меня перебили.       — Сыграй, Антон, порадуй папочку.       И меня коротнуло. Метафорические тапочки приплыли к метафорическому берегу, а с самого дна моей души, попеременно ударяя током в чудом не ослабевшие конечности, поднялось нечто. Нечто напоминающее новый неожиданный заскок… У тебя всегда степень шока так отражается, на сложносочинённости мысли? Ладно, я просто хочу бесконтрольно материться!       Почему он сказал это ТАК? Не мог иначе слова подобрать? Нет, конечно, он же издевается! Ещё и таким тоном… Вроде ничего такого. А вроде и коленки дрогнули.       Отец ничего не заметил. Блять, тут же ещё и отец!       Метаю в Арсения убийственный, как мне кажется, взгляд. Молясь чтобы щёки не были красные. Зачем я это сделал? Сидит так вальяжно, насколько это возможно в присутствии чужого человека. Откинувшись на спинку дивана, слегка склонив голову набок, и смотрит на меня в упор из-под полузакрытых век.       «Мы оба понимаем, кто тут Папочка. Играй давай». Однажды, ещё в самые первые дни нашего знакомства, он сделал мне какое-то замечание, за пределами фортепиано (возможно, про тот же телефон), я огрызнулся, сказав, что он мне не отец. На что он ответил, что его я буду называть иначе… Вот и не ищи теперь смыслы!       Я сел за инструмент, удивляясь тому что вообще могу переставлять ноги. Мелодия не такая уж и сложная, попсовая. Точно проще, чем злосчастный Вивальди. Атмосферная. Прямо как давление, ага!       Я бедный пианист, устроившийся на подработку в кофе и вынужденный играть под прицелом у фашистов. Одного конкретного. Перестрелки в этом месте — обычное дело. Не знаю чья судьба решится здесь сегодня, но когда эти люди устанут от общества друг друга — примутся за меня. Не дай боже, остаться наедине с их главным! Страшный человек: чистый немец, злобный и расчётливый. Пугающе привлекательный... Мгновения. Мгновения. Мгновения.       Слишком пристально за мной наблюдающий.       Он целит не в висок. В спину. Выпрямись! Я не буду думать о том, как бы ему подошла хлёсткая немецкая речь. Не после того, что уже услышал…       Отец всегда просит играть одно и то же, так что теперь я справляюсь даже без нот. Он останется доволен, а иначе мне не жить.       Картинка в моей голове складывается настолько чёткая и яркая, что я полностью ухожу в неё, даже не задумываясь о музыке, которая её вызвала. Вау! Так вот чего от меня добивался Арсений.       А ещё он сегодня чуть не добился моего обморока, и я не знаю, как начну дышать, когда вернусь в реальность. Точно не в его присутствии.       Вскоре все разошлись. Довольные. А я остался. Наедине с собой и своим вскрывшимся Дэдди-кинком. Мгновения, сука. Ещё ведь даже не весна!       Смириться с этим было сложно. Но пазл сложился пугающе быстро. Этого следовало ожидать. Всё именно к этому и вело. Моя странная привычка, даже желание, называть его по имени–отчеству, будто подчёркивая, что он старше, главнее. То, как мама незаметно скинула на него всю ответственность за меня, будто и правда наняла новую няньку. Казалось бы, нафига взрослому парню такое?       Я всегда подозревал, что у меня есть некое отклонение в поведении, хотя бы из-за того, что я почти всегда нахожусь под контролем родителей, в отличие от своих сверстников. Я будто менее серьёзный и самостоятельный из-за того, что всё всегда решали за меня. А в присутствии Арсения, я и вовсе будто уменьшаюсь.       Большая шпала с абсолютно детскими повадками. Нечто маленькое и бесконечно требующие внимания. Он меня уменьшил. Тем, что мог неожиданно погладить по голове, стойко выдерживая все выпады, как детские капризы. Тем, что смотрит порой так простодушно-снисходительно. «Маленьким это прощается».       А мне это нравится. Он нравится. Взрослый, серьёзный, заботливый. Как добрый дядя-полицейский, на которого маленькие детки должны равняться, тот, с которым чувствуют себя в безопасности. Тот самый Взрослый, которого мне не хватало. Взрослый, который уделяет мне своё время всё больше и больше.       «Ты меня слушаешься — я к тебе прислушиваюсь».       Эта установка не обещала ничего хорошего, но работала почти с самого нашего знакомства. Я его слушался почти всегда, как ребёнок, порой шаля и нарываясь. А он меня слушал внимательно, заинтересованно. Принимал во внимание моё мнение и желания.       А мне это нравится. Нравится то, что он меня контролирует, разрешая при этом быть собой. Нравится смотреть на него снизу-вверх, что достаточно сложно с моим ростом — уже сейчас я на пару сантиметров выше него. Но я теперь почти всегда смотрю ему в ответ, именно так, и это ощущается удивительно правильно. Нравится закатывать небольшие истерики на каждом занятии, ловить на себе его строго-насмешливый взгляд «кончай капризничать» и со спокойной душой возвращаться к работе, будто выполнив обязательный ритуал.       Порой этот взгляд мог потяжелеть, будто превращаясь в просто «кончай». Тревожный звоночек. Приятный для слуха.       Видит Бах, тогда от него исходят такие волны доминирования, что хочется не то что послушно заткнуться, но уползти куда-нибудь в угол, пока вся эта волна будет надвигаться на тебя.       Мне Такое нравится. До дрожащих коленок нравится. То, как он посмотрел на меня тогда — нравится. Строгость его — нравится. Боязливо коситься на указку, каждый раз вспоминать тот единственный шлепок — нравится. Нарываться, чтобы он разозлился ‐‐ нравится.       Сколько раз я мысленно называл его «Папочкой» до того, как это страшное слово прозвучало вслух? Сначала оно звучало насмешливо, потом мои мысли начали смеяться надо мной самим.       Потом я понял, что он, блять, действительно папочка. Стал чаще прикусывать язык, чувствуя, что это обращение вот-вот вырвется наружу. Оно вертелось на кончике языка, обжигало его. И, видимо, слишком ярко читалось в глазах, раз Арсений решил так бессовестно меня подставить.       Подставить перед самим собой. Я и не подозревал, насколько сильно меня накроет от одного только слова. Шок от произошедшего во мне в одну секунду стихийного бедствия сменился ужасом при мысли о том, как много обо мне знает этот человек. Но мне это нравится. Это диагноз.       Время близится к часу ночи. Я лежу без сна и прокручиваю в голове все эти воспоминания.       И нет, я вовсе не катаюсь по кровати, попеременно визжа в подушки, как влюблённая девчонка! Нет, я делаю это, как вполне взрослый пацан. Как же я влип!       Самое интересное, что и спасаться уже совсем не хочется. Хотя, Арсений уже несколько раз предлагал прекратить наши занятия, поговорить с мамой. Объяснить, что я не хочу заниматься музыкой на том уровне, который мог бы обеспечить мне сколько-нибудь стабильный заработок, и нет смысла меня этим мучить. Он меня понимает.       Понимает, что я не люблю музыку, и искренне сочувствует, осознавая, что сам я не смогу объяснить это родителям.       Но я люблю слушать его приятный голос. Люблю наблюдать за его изящными пальцами, пробегающими по клавишам… Наблюдать? Залипать, Шастун!       Люблю то, как он любит музыку, наслаждается ею. Рассказывает о великих композиторах прошлого: так увлечённо, интересно, с таким восхищением…       Я тоже восхищаюсь.       У меня спирает дыхание от его чистого, светящегося взгляда и мысли, что он когда-то может так посмотреть и на меня тоже.       Ради этого стоит стараться. Ради этого и его тихого «Умничка, можешь же, когда хочешь».       Могу, когда невзначай гладит меня по голове после удачного исполнения.       Могу задохнуться от его строгого взгляда и перемен настроения, во время которых меня парализует из-за бешено бегущих по всему телу мурашек.       Могу не дожить до следующего вечера. Потому что отца вызывают в школу. А пойдёт туда папочка. Бляять! Сам-то я зачем так свои мысли формулирую?       На самом деле, отца там ждут уже недели две, но он вечно занят. Вот мама и посчитала, что можно попросить сходить туда Арсения Сергеевича. Ага, а ещё можно заказать мне гроб.       Что-то мне подсказывает, что с папой сходить было бы безопаснее. И как мне донести до него эту просьбу? Точно ведь издеваться станет. Я бы стал. Ну потому что это абсурд!       Отец мог бы снисходительно отнестись к моим шалостям «все такими были» или в крайнем случае подкупить учителей. Он вообще у меня добрый. А вот Арсений… Мама явно меня ненавидит.       И пусть сейчас в школе не произошло ничего страшного, учителя слишком долго хотели увидеть папу, чтобы не припомнить теперь все мои грехи за последние годы учёбы. И тогда…

***

      Ничего не предвещало беды. Я спокойно доигрываю мелодию. Арсений Сергеевич тихо аплодирует где-то за моей спиной. Да, на это раз получилось! Я сыграл без ошибок и мне это действительно понравилось.       Довольная улыбка появляется сама собой. Я закрываю глаза, наслаждаясь моментом.       Чтобы в следующую секунду резко распахнуть их.       Мир, в котором только что пели птички и шумело море, оказался залит раскалённой лавой, прошедшегося по шее дыхания.       — Антон... — Он ещё и мурлыкать умеет! Мне пизда.       — Я правда заставляю тебя так сильно нервничать? Унюхал.       — Нет! — Голос уже давно должен был сломаться и восстановиться в какой-нибудь своей новой форме. Что за писк?       Да! И если Вы не прекратите шептать мне всё это на ухо, я закурю прямо сейчас! Моцарта ради, таким тоном только порно озвучивать! А если такого нет, мой мозг теперь его придумает.       Не будем говорить о том, сколько контента на соответствующих сайтах я просмотрел с появлением этого человека в моей жизни. Не будем задумываться о том, как быстро из этих видео исчезли девушки. Даже близко не приблизимся к мысли о том, что я ищу там актёров, похожих на Арсения. У мальчика недотрах. Мальчика кроет. У мальчика ещё даже не было ничего, что можно было бы назвать «недо» Первый звонок — для учителя.       — Нет? Это в смысле, «Нет, только сегодня» или «Нет, ведь я считаю вас кретином»?       Интересно, по мозгу могут бегать мурашки? Кажется, бегут.       Договорив, он немного отстранился, и я наконец-то смог вдохнуть. Надо что-то делать.       — Нет, только сегодня! Честно. Я больше не буду! — Затараторил, почувствовав как мой табурет разворачивается в сторону собеседника.       Впритык ко мне стоял Арсений с одухотворённо-серьёзным лицом школьного психолога. Приехали.       Без нотаций теперь никак.       На самом деле, судя по всему, меня сейчас убьют. Но сравнение с психологом кажется самым милым и безобидным из тех, что крутятся в голове. Да, мозг, как может, пытается скрасить последние минуты жизни юмором.       Мужчина кладёт одну руку мне на плечо. Тяжёлая. Немного наклоняется, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Если бы я смотрел на него.       — Ну что ты как маленький «больше не буду»? Антон, ты уже взрослый мальчик. Я не хочу жаловаться на тебя родителям или отнимать сигареты, демонстрируя недоверие как маленькому ребёнку, который не в силах себя контролировать. Зачем ты это делаешь? Мы ведь договорились.       Ого. Он действительно звучит как психолог. Так устало-спокойно. Вроде даже и не злится почти. Хотя в глаза ему, наверное, лучше не смотреть. Я и не смотрю. Собственные руки кажутся сейчас на редкость интересными.       Нужно собраться с мыслями и всё-таки поднять на него глаза. Как можно жалостливее. Может получится его разжалобить, пока он кажется таким спокойным.       — Не знаю. Я могу не курить, правда. Просто назло захотелось. Это так по-детски, да? Губки бантиком, бровки домиком... Вы же не станете ругать гномика?       — Очень. — Поддакнул он, всё же улыбаясь одними уголками губ.       Кажется, я на верном пути. Надо ещё носом шмыгнуть. И смотреть. Смотреть... как на любимый тортик, что уже дожидается тебя в холодильнике.       — Ещё раз выкинешь такое... — Только не этот хриплый шёпот, пожалуйста! Ещё и глаза так нехорошо блеснули... Когда его пальцы успели оказаться на моём подбородке?— И я накажу тебя, как маленького. Чего? Нет, не так. Чего?!       Он сказал это достаточно медленно, чтобы каждое слово успело отпечататься в моём, явно поплывшем мозгу. Уплывшем куда-то в глотку, собираясь вязкой слюной, которую срочно нужно сглотнуть.       Но, что?! Он сказал, что?       Сказал и, выдержав паузу, выпрямился. Руки убрал, будто ничего и не было. Не было вынимающего душу взгляда, вбирающего в себя все эмоции до последней. Дрожи внутри тоже не было. Спокойно.       Теперь спокойно собирает портфель и готовится уйти.       Насколько давно он всё заметил, чтобы теперь добить меня этим в последний момент? Уйти? В смысле, совсем? Вот так просто. Оставив меня глупо моргать и заново учиться дышать?       А я же говорил — вот из-за кого у моих лёгких проблемы! И сигареты здесь вообще ни при чём.

***

Вспоминается совсем некстати. Совсем, блять.       Меня снова пробирает насквозь. Тихое «Накажу» звучит на повторе и сворачивает что-то внутри узлом. Узорчатой, мать её, вязью! Что снова собирается в то же слово.       Фантомные ощущения чужих прикосновений, должно быть, уже проявились ожогами на теле.       А сколько таких фраз было сказано за всё это время? Теперь они воспринимаются совсем иначе, хотя, по сути, безобидные... Если не вырывать из контекста. Теперь мой мозг только и будет заниматься, что этим «вырыванием». Спасибо!       А что было бы, если бы я тогда нашёлся что ответить? Он бы перевёл всё в шутку? Может, поставил бы в угол? Или... Пофантазируй тут, Антон! Возбудиться ещё не забудь! Чёртчёртчёрт!       Вот завтра и узнаю.       Завещание писать уже сейчас? Или утром ещё будет время? Завещаю всё ценное имущество, включая футбольные карточки, Димке. Пианино можете сжечь.       Жарко и очень хочется курить. Хуже я себе уже не сделаю.

***

      Утро подкралось варварски незаметно. Тёплое, издевательски солнечное утро. Ну просто праздник жизни!       Конечно же, у меня нет никакого желания жить в декорациях для Сумерек и мокнуть как крыса под дождём, топая до школы. Но осознавать, что ты возможно доживаешь свои последние часы, когда за окном такая красота — слишком жестоко.       Уже минут десять тупо стою и репетирую у зеркала предстоящий звонок. Спокойно. Уверенно. Пф, плёвое дело!       «Арсений Сергеевич, Вы бы не могли сходить со мной в школу и не убить меня после всего услышанного?»       Все ведь просят об этом посторонних людей, которые, вообще-то, по изначальной задумке, должны только следить за тем, чтобы ты сидел за пианино n-ое количество часов в день?       И все боятся их сильнее собственных родителей? Что у нас вообще за отношения такие? Нет! Бред какой-то! Какое спокойно?       Меня размотает после первого его хмыка.       А он будет хмыкать.       Почему мама не может попросить его об этом сама? Почему она вообще его предложила? Папины помощники раньше прекрасно справлялись и доносили ему потом всё необходимое.       А тут даже до папы может не дойти, но пиздюлей я получу по-любому. Может, хотя бы любя? Да что ж за жизнь такая?!       Ещё несколько минут, сверлю телефон злобным взглядом. «Пошёл нахуй!»       Перекрестился. Нажимаю «вызов»       Да, у меня есть его номер. Просто на всякий случай, но пользовался я им примерно никогда.       Мы виделись только на уроках и не лезли в жизни друг друга за пределами этих трёх часов. Хотя за это время с нами могло произойти всё что угодно. Есть в этом что-то романтично-драматичное. Как особый вид общения героев книги… Совсем мозги поплыли?       Гудок. Третий. Четвёртый. Ещё можно сбросить?       — Антон? — Голос на том конце: хриплый, заспанный. Я вот подскочил на полчаса раньше будильника! А он, наверное, ведёт себя, как нормальный человек. Всё, назад дороги нет. Только не представляй его, лежащим в постели...       — Арсений Сергеевич! Здравствуйте, простите, если разбудил.. — И вот куда ушли мои репетиции? Что за писк, Антон? — Я могу перезвонить позже, если что… Плохо, Антон. Очень плохо.       — Нет уж, говори. Ты раньше вообще не звонил. Что-то случилось?       Случится мой обморок. За что же вы сразу так строго?       — Тут такое дело.. есть одна просьба. — Начинаю наворачивать круги по комнате. Интересно, откуда у человека такие рефлексы?       — Допустим.       Не перебивает. Не подгоняет. Будто просто напоминает, что разговаривать с ним не должно быть так страшно. Меня пугает его спокойствие.       — Не могли бы Вы притвориться моим папой? — Буквально чувствую, как он вопросительно изгибает бровь. — Ну, в смысле, в школе! Просто его вызывают, а он как обычно не может. и…его вообще часто заменяли... и учителя у нас часто меняются. Никто и не заметит! Не истери, Антон. Закончи хоть одну мысль!       — Звучит крайне странно. А мы с тобой прям одно лицо, да? — Я сейчас отключусь от нехватки кислорода, а он себе хихикает!       — Я же говорю, за него часто ходил кто-то другой. Никто не будет против. Им лишь бы пожаловаться! А в классе вообще думают, что я его племянник, так, для конспирации..       Лучшая защита — нападение, и я уже начинаю злиться.       — Так уж часто? Ты настолько непослушный, Антон? Блять.       Да, дисциплина хромает на обе ноги, сам сказал ведь! Дышим, Антон, дышим.       Что это за тон такой? Почему он из всего услышал именно это? Почему теперь хочется мяукнуть?       — Родители редко появляются на собраниях, а скоро выпускной, и это всех смущает... — Прокашляться бы.       Смущает явно не так сильно, как он меня. Уж точно не настолько, чтобы скармливать меня этому страшному человеку!       — Если тебе так хочется называть меня папочкой, мог бы просто сказать, а не придумывать всё это... А может и хочется! На ногах мне устоять хочется.       Ведь знал же, что так будет! Шепчет так томно, ухмыляется. Будто здесь со спины обнимает. Я наконец-то останавливаюсь в одной точке. Закрываю глаза, пытаясь успокоить мысли.       — Это вообще всё мама придумала! — У меня хватает сил и смелости выдохнуть это даже как-то раздражённо. Предположим, что я этого просто не слышал. Ага, спорь пока можешь.       — Конечно. — Соглашается, быстро прокашливается. — И что ты натворил? Разряд!       Резко. Строго. Властно. Слишком хорошо вживаясь в роль отца. Папочки, мой хороший.       Да, с ним только так. С рухнувшим вниз сердцем и дрожащими коленками. Как хорошо, что я его сейчас не вижу. Но даже так чувствую прожигающий, прищуренный взгляд. Закрывать глаза в разговоре с ним было ошибкой. Фатальной. Пусть это и ненадолго придаёт сил. Этот голос нельзя слушать с закрытыми глазами, так он проникает ещё глубже, и от его влияния будет не спастись. Интересно, если сейчас начать каяться во всём, в чём только можно, — это меня спасёт?       — Да ничего я не...       Не делал. Больше не сделаю. Честно. Просто не смогу. Даже учиться сегодня не смогу. Как будто очень хотелось! А вот жить хочется, но уже не можется.       — Ладно, узнаю в школе. Ты же из пятьдесят первой? — Говорит быстро, не давая времени подумать. Я что-то мычу в ответ. — Я заеду за тобой после уроков. — Пауза. — Дыши, Шастун. — Выдыхает, улыбается, едва ли не смеётся.       Козёл! Легко сказать!       Звонок сбрасывается. Я оседаю на пол у собранного рюкзака. Весёлый будет день. Крестик что ли надеть?