Семь нот до любви

      Уроки закончились. Слишком быстро. День прошёл как в тумане. Я старательно концентрируюсь на уроках. Мило улыбаюсь учителям и не вызываю никаких подозрений. Хотя бы сегодня я должен быть пай-мальчиком.       Насмешливый голос шепчет, что это уже не поможет. С каждым шагом часовой стрелки — всё громче и истеричнее.       «Как хороший репетитор, я не должен становиться для тебя гувернёром или тюремщиком».       Это он сказал когда-то давно. До того, как стал настолько весомой частью моей жизни. До того, как мама разрешила быть построже, почти вручая ему звание воспитателя и «злого полицейского».       «Но я надеюсь, что ты позволишь мне стать твоим другом».       Тогда я был готов рассмеяться ему в лицо. Но теперь мы ведь друзья? Хотя даже Димка может отчитать меня, как ребёнка. Димка, которого весь день пугали мои подвисания и общая «пришибленность».       Подвисал я потому, что у этой милой фразы было продолжение.       «И не станешь злить меня по мелочам».       А если по-крупному? Ненамеренно так… Папочка будет зол… Прекрати!       Мы спускаемся на первый этаж. Я непроизвольно останавливаюсь на каждом пролёте. Перед смертью не надышишься. А небо за окном затягивается тучами.       С охранником разговаривает некто в костюме. Безупречно выглаженном тёмно-синем костюме с белой рубашкой, расстёгнутой на верхнею пуговицу. К дьяволу эти пуговицы!       Некто похожий на моего убийцу.       Он заметил меня. Светит на меня своими глазищами из-за очков в тёмной оправе. Прицельно, не увернуться. Охранник тоже машет в мою сторону. Оба улыбаются. Это ведь у него улыбка? Не оскал?       Бросаю взгляд на идущего рядом Поза.       «Поставь за меня свечку, брат».       Брат молча показывает большой палец и скрывается в раздевалке. Он мог бы побыть со мной подольше. Просто как случайный свидетель. Но явно не подозревает о масштабах пиздеца. Господи, за что я не наебнулся на лестнице? Столько раз же ходил по грани.       — Антон, ты так не рад меня видеть? Улитка ползёт быстрее!       Звучит достаточно беззаботно и даже весело. Но цепкий взгляд в противовес проходится по мне катком. Слегка поджимает губы, явно отмечая полное несоблюдение школьной формы. А хули нам — одиннадцатиклассникам?       — Сергей Степаныч уже успел рассказать мне, где у вас кабинет завуча. Нам к нему? Или сразу к директору?       И улыбается ещё так, зараза.       «Насколько ты нагрешил, мальчик?»       — Нам к классной.       Отвечаю сухо. В горле сухо.       — Ну веди.       Граф отдал распоряжение.       Мы поднимаемся на третий этаж. Ощущение, будто меня сопровождает целый конвой. Руки бы ещё за спиной сцепить. Так, тело, это не была команда к действию!       Я не знаю, что сейчас можно говорить, поэтому молчу всю дорогу. На Арсения все оборачиваются. Ну конечно, такой красавчик! Окружающий нас шум немного отвлекает от грустных мыслей. Но чувство того, что меня ведут на эшафот — никуда не исчезает. Выдохнуть! Ты уже сам себя накрутил. Так ведь? Что может случиться? Ну донесут на тебя за все годы обучения, дальше что?       — Светлана Сергеевна. — Подсказываю у кабинета.       Арсений останавливается у нужной двери. Несколько раз хлопает меня по плечу, подбадривая. Поднимаю на него тот самый, растерянный и очень уставший взгляд. Может, всё обойдётся? Кажется, мне удалось найти в его пока ещё светлых глазах намёки на солнечные лучики. Кажется. Перекреститься бы. Сейчас я уже знаю, что для него всё происходящее, было не меньшим удивлением. (Оскара этому блестящему актёру, Оскара!) Но так мастерски плыть по течению…       Учительница встречает нас спокойно, хоть и не без удивления. Отец самого Шастуна пришёл! В то, что со мной пришёл именно родитель, она конечно не поверила, но внимание акцентировать не стала. Арсений умел чудесным образом завоёвывать доверие с первых секунд.       «Папа» садится на свободный стул возле учительского стола. Обычно его занимал ещё кто-то из учителей, пришедший попить чай. Ему тоже предлагают. Мы тут надолго.       Может, будет время сделать уроки? Не знаю откуда у меня это желание. Или от меня будут требовать вовлечённости в процесс?       Я хотел уже скрыться в задних рядах.       Ну просто, чтобы не мешаться, чё вы?       Но Арсений посмотрел на меня так, что я явственно ощутил натягивающийся поводок. Взглядом сверху-вниз указал на первую парту.       «Сидеть. Рядом».       — Нам нужно обсудить оценки Антона. Это абсолютно никуда не годится! Ну всё.       — Давайте обсудим. Только… — Прокашливается и немного откидывается на спинку стула. Ему тут комфортно. — Я подозреваю, что его успеваемость может сильно страдать из-за активного занятия музыкой. Насколько всё плохо? Почему-то на секунду показалось, что он спросил об этом не просто так. Не только для себя. Будто ему и правда нужно было потом перед кем-то отчитываться. Или он уже тогда искал повод…?       Он сейчас сам пытался найти мне оправдание? Не похоже на него. Да и ощущение того, что вопрос предназначался именно мне, сбивает всю мимолётную радость. Как и надежду на то, что репетитор всё-таки окажется плохим актёром, и после первой же его фразы я не окунусь в атмосферу посиделок с отцом в кабинете директора. Случалось. Редко, но случалось.       — За последний месяц у него не было ни одной четвёрки! Даже по основным предметам, которые ему ещё предстоит как-то сдать.       Начинается. Медленно, по капле в мозг.       Учитель говорит не скрывая возмущения, но чувствуется, что она ещё хочет мне помочь. Конечно, их зарплата от количества отличников в классе зависит едва ли не больше, чем наше светлое будущее — от результатов экзаменов. Арсений слушает её сосредоточено, иногда косясь на меня. Нехорошо. Ты же у него умница! Зачем так подводишь?       Лямка рюкзака приятно-шершавая, но если сильно ухватиться, кажется, что можно порезаться или обжечься.       — Вам стоит задуматься о возможных дополнительных занятиях, пока не поздно. А об уроках музыки вообще отдельный разговор… Она специально?!       — А что такое? — Мучитель хмурится, плотнее сжимает собранные в замок руки. В них лучше не всматриваться. Ведь они не ты. Все они не ты...       — Он хамит учителю и срывает уроки. — В меня прилетает первая пуля. — Да что там, хамит! Он, по правде сказать… — Женщина оборачивается по сторонам и понижает голос, перед последними страшными, даже для себя, словами. — Открыто матерится.       Да, обматерил. Но весь класс был со мной согласен. Нахуй нам музыка, нам бы основу сдать! Они ещё и реагируют на это всё так, будто у нас здесь образцовая гимназия, где все разговаривают ангельскими голосами и ругаются — исключительно на латыни! Очень смелая мысль, которую я, естественно, не решусь высказать. Почему я не надел сегодня свои кольца? Руки некуда деть.       — Я прослежу, чтобы Антон научился следить за языком. — Грозно чеканит он, смотрит на меня при этом в упор, так, что внутренности замерзают.       Вот и ещё одна фраза, которую лучше не вырывать из контекста. Которую лучше вообще никогда не слышать. Не от него. Не таким тоном.       Рефлекторно облизываю пересохшие губы. Учительница наивно полагает, что всё внимание Арсения обращено к ней. Я же понимаю, что он ловит каждое моё движение и вдох. Становится дурно. Бога ради, только не думай о том, какое применение он может найти твоему языку! Тебе ведь не давали повода? Откуда такие мысли? — Есть что-то ещё, о чём мне стоит знать? — Они отвлекаются на что-то ещё, но Арсений снова возвращает тему ко мне.       От кого он больше ждёт признания? Я с обречённым вздохом опускаюсь лбом на парту. Как же долго. — Так, по мелочи. — Явно начинает загибать пальцы. — Взорванная колба в кабинете химии, сломанное баскетбольное кольцо и погнутая от прыжков крыша. Но в этих актах вандализма Антон виноват не один. Родителям остальных ребят уже сообщили.       Хмыкает. Нехорошо. Тучи во взгляде не способна разогнать даже фраза о соучастниках преступлений. Тяжёлые настолько, что даже затылком чувствуются…       — Другие учителя также жалуются на его безделье на уроках и игнорирование требования сдать телефон.       Ну, этим все грешны. Что прям убиваться теперь? Это недостаток современного образования — учителя старой закалки не могут и даже не стараются увлечь учащихся своим предметом. Мы выживаем как можем. А в итоге так и получается, что из одной серии Фиксиков узнаешь больше, чем из всего курса физики. А Арсений не такой. Он у меня современный, прошаренный. Телефон он у меня не заберёт, а вот душу — вытрясет.       Меняю положение, упираюсь подбородком о парту. Думаю над тем, стоит ли мне открывать глаза.       — Антона несколько раз видели курящим за школой. — Ясно, не стоит. — Вы знаете, что ваш сын курит? — Удар топора.       Арсений прокашливается, умело скрывая прорывающийся рык. Подчёркивает его наличие для меня. Можно я выпрыгну в окно прямо сейчас? Уже тогда меня начинали терзать подозрения, что родители всё прекрасно знали о моей привычке. Возможно, не только о ней… Объективно, иначе бы посторонний изначально человек, так бы в меня не вцепился и не стремился что-то изменить. Не стремясь при этом просто меня сдать. У них явно была какая-то договорённость.       — Знаю. Но Антон мне Обещал.       Чувствую его мечущий молнии взгляд даже через сомкнутые веки.       «Смотри на меня, паршивец!» Отче наш, иже еси на небесех… Чёрт, как там дальше?       — Что избавится от этой гадкой привычки. Мы с ним это уже обсуждали. Видимо, надо ещё раз.       Сердце пропускает удар. Зачем так хрипло? Почему это звучит как гром?       Всё-таки открываю глаза. Боязливо смотрю на него снизу-вверх. Зря. Взгляд сразу врезается в серебряную пряжку ремня. Широкий. Он специально сложил руки так, чтобы теперь его было хорошо видно? Бляя…       Глушу судорожный вздох о собственные руки. Тебя убьют, гномик!       Дальше смотреть нет сил. Хочется собраться в комочек. Надеюсь, такое положение можно принять за позу крайнего раскаяния.       — Что-то ещё? — Как же холодно.       Перед глазами начинает клубится морозный туман.       — Была ещё одна драка, но в ней участвовал чуть ли не весь класс, так что…       Женщина разводит руками. На последок зачем-то заверив, что я хороший мальчик, просто не хватает дисциплины. Видимо, тоже почувствовала нарастающее напряжение. И ещё раз попросила задуматься об исправлении оценок. Почему ваши замечания такие одинаковые?       — Тебе есть что сказать, Антон? — Устало. Затишье перед бурей. Спасибо, что подписали мне смертный приговор?       Смотрю на него с немой мольбой. Такой красивый. И такой злой. Он весь будто окаменел. Величественная статуя судьи. Черти в его остром, потемневшем взгляде уже явно четвертовали моё бедное тельце.       Откуда я знал, что они столько накопают? Я до последнего надеялся, что нас позовут обсудить участие в какой-то около-школьной движухе. Типа, возглавить родительский комитет или скинуться на шторы… Хотя они и правда что-то такое обсуждают, но я уже не слушаю.       — Антон…       Из марева мыслей меня выводит ощущение тяжёлой руки на плече. Я вздрагиваю, рука сжимается сильнее. Стоит надо мной как изваяние. Хочется снова опустить голову на парту, как на плаху. Или спрятаться под неё.       — Пойдём, Антон. — Немного тянет на себя, помогая подняться.       Встаю. Чёрт, ноги затекли…       Колени слегка подрагивают. Чуть оседаю, почувствовав лёгкое прикосновение к волосам. На какую-то секунду мне очень хотелось отшатнуться, уворачиваясь от чужой ладони. Это было бы странно и очень подозрительно — мы ведь благополучная семья. Он по-свойски поправляет взъерошенную за время сидения чёлку. Ещё раз извиняется за «своего дурашку». Всё-таки дурашка...       Приятно. Приходится подавить глупую улыбку.       Оборачиваюсь на него через плечо. Лицо нечитаемое. Кругом обман. А голос ведь такой ласковый! Кивает чему-то и подталкивает меня вперёд. По спине так проводит, у лопаток останавливается... Мозг отключается. Рано!       Что-то говорю учителю на прощание, неловко улыбаюсь, и начинаю отсчитывать секунды.       В коридоре слишком тихо. Дверь за нами закрывается слишком громко. Всё.       Вздрагиваю от этого хлопка, на пару секунд прислоняясь к стене. Судья тяжело вздыхает. Мог бы — дыхнул огнём. Огнём, что танцует в его глазах. На меня смотрят так, будто сейчас вдавят в эту стену и замуруют в ней заживо.       Но не трогают. Я невинно хлопаю глазами и развожу руками, мол, «Ничего не знаю, я вообще не местный!» Арсений прикрывает глаза, выдыхает снова, как бы пытаясь себя успокоить. — Ничего я не…! —  Передразнивает мой утренний писк в трубку. Позже он тоже «ничего не». Из того, о чём бы мне хотелось рассказать. Или изменить.       Разворачивается и уходит по коридору. Шаги звучат чуть громче обычного. Я плетусь за ним следом.       На повороте на лестницу меня заносит. Арсений резко подхватывает меня под локоть и тянет за собой. Сердце на секунду сжимается от страха и резкой дезориентации. Я уже был готов к болезненному столкновению со стеной, но меня мотнуло в сторону, и столкновение оказалось мягким — с чужим плечом. Ну вот. Теперь он подумает, что я совсем жалок в своей неуклюжести. Или примет это за не менее жалкую попытку сбежать и разозлится ещё больше.       Ощущение чужой хватки оказывается странно приятным. Он такой сильный. Наверняка мог бы скрутить меня и обездвижить. Эта мысль, промелькнувшая в момент столкновения, тоже почему-то нравится и заставляет с писком выпустить воздух. Фетиш на фетише, да что же это такое? Мы идём нога в ногу. Как только не спотыкаемся друг о друга?       — Где у вас кабинет музыки?       Слишком. Слишком близко. Слишком тёплый. Слишком явно злой. Разве можно одновременно хотеть от кого-то сбежать и спрятаться в объятиях? Меня могут убить, а мне хочется на ручки.       Хочется залезть к нему под пиджак, под кожу. Чтобы он точно не смог от меня отказаться.       — Внизу, возле актового зала. — Запинающийся писк. Это не я! Это оркестр.       — Мы сейчас туда пойдём, и ты за всё извинишься. При мне. На такой тон положено отвечать только «Да, мой повелитель». Но наш девиз по жизни — слабоумие и отвага.       — Но я ведь был прав! Кто станет думать о таком предмете как музыка, когда у нас ЕГЭ на носу? Можно было придумать аргумент получше, для цепких лап такого же пианиста — уж точно. Но инстинкт самосохранения махнул рукой и не обещал вернуться.       — Извинишься, Антон. — Чеканит сквозь зубы, крепче сжимая мою руку. — Родители дают тебе деньги на карманные расходы? — Молча киваю. — Позвонишь друзьям, с которыми школу рушили, узнаешь, сколько они уже заплатили, и доложишь остаток из своих денег.       — Да, капитан… — Обречённо.       Мои мольбы о том, чтобы учительницы музыки не оказалось на месте, были проигнорированы. Возможно, сегодня меня там вообще не услышат. Сколько раз уже сегодня молился, призывая землетрясение, ну или хотя бы какой-нибудь ма-а-аленький метеорит? Всё упорно стояло на своих местах, хоть парой мне и казалось, что я чувствую дрожь земли. Может, хотя бы до моих одноклассниц молитвы дошли? Для них я просил хорошее, они меня сегодня откормить пытались.       Насколько же жалко нужно выглядеть, чтобы девочки в одиннадцатом классе вместо прогулок и заигрываний предлагали тебе свой обед со словами «Покушай, на тебе сегодня лица нет!»?       Пришлось извиняться. Чуть ли не под диктовку Арсения. Хорошо, хоть не заставил повторять более искренне. Стоял, мялся там, как первоклашка. В кого меня превращает этот человек?       — Ну вот, не так уж сложно отвечать за свои слова и поступки, правда, сынок? — И смотрит на меня так снисходительно-ободряюще. А выйдем — снова взглядом душить станет. Правда, папочка! Только бы не вслух!       Он сегодня всех учителей очаровать решил? Сколько они ещё будут обмениваться любезностями? Музычика прям расцвела. Причём настолько, что под конец даже встала на мою защиту, проявив неслыханные для неё чудеса дипломатической мудрости.       — Ребёнок перенервничал из-за экзаменов, это случается!       Может, ходить везде с Арсением было бы не так уж и плохо? Не то чтобы у меня были какие-то проблемы с налаживанием общения, но ещё пара-тройка учителей, которые меня не слишком любит, всё же найдётся. Главное — чтобы Арсений любил.       Двери снова закрываются. На этот раз мне немного спокойнее.       — Ко скольким учителям мне ещё нужно с тобой зайти? — Снова этот ледяной тон. — Или сам как-нибудь оценки за поведение исправишь?       — Сам… Кто поверит, я и сам не верю...       — Ты что и правда только со мной такой послушный? — Хмурится, поджимая губы. Я всё-таки повис на его плече. Кажется, к людям в моём возрасте уже не применяют это слово. А я явно не должен так глупо улыбаться.       — Да! — Будто только этого вопроса и ждал. — Во всяком случае, ебать мне мозги музыкой можете только Вы… Ой! — Мне прилетает слабый подзатыльник. — А они меня не приручили. Ты уже и за человека себя не считаешь?       — Отыгрываешься на этих милых женщинах, раз со мной так не получается? — Ухмыляется, слегка отдирает меня от себя, чтобы лучше видеть глазки Кота в сапогах. — Это плохо, сынок. Плохо. Слово «отодрать» — тоже плохое. Такое страшное. Такое громкое в грозных волнах взгляда напротив.       — Исправлюсь!       Жмусь ближе. Видимо инстинкты отбило напрочь, но совсем не те, которые надо бы. С кем бы я ранее не приходил в школу — такой реакции не было. Хороший я, послушный! Только не смотри так разочаровано… Какого лешего мне так важно его мнение?       — Не подлизывайся. — Шикает, но не отгоняет.       Мы так некстати проходим мимо туалета или негласной курилки. Снова опускаю глаза. Не во всём. Тебе же первому это нужно, дурень!       Забираем верхнюю одежду и выходим из школы. Арсений всё ещё не отходит от меня ни на шаг. А потом почему-то вместо парковки ведёт на площадку за школой. Безошибочно находя при этом именно то место среди деревьев, в котором я обычно прятался с сигаретой. Чёртова ищейка.       Может, сам таким был, вот и разбирается? Тогда какого он мне ещё что-то предъявляет? Сейчас что-то будет.       — Пачку. — Распоряжается вполне однозначно, протянув раскрытую ладонь.       — У меня нет с собой. — Пытаюсь косить под дурочка. Успешно ли? Явно не настолько, насколько можно было бы. С ним я быстро растерял все навыки «бытовой хитрости», эмоциональной стабильности и, пожалуй, что-то, что можно было назвать «моральной невинностью». Если она вообще у меня была с такими мыслями.       Молчит. Повторяет пальцами жест «на себя» Почему я так подвис на этом движении?       Со вздохом опускаю рюкзак на землю и ищу сигареты. Сейчас и за срач внутри предъявит. И за то, что больше половины учебников нет. Что ещё можно записать в список моих проёбов?       Найденная на дне рюкзака пачка ощущается как граната. Быстро передаю её Арсению, отводя взгляд в сторону.       В последний момент рука слегка дрогнула. То ли от мимолётного касания чужой ладони, то ли от воспоминания о том, что коробочка почти пустая.       Арсений открывает её. Хмыкает. Выуживает одну сигарету. Прокручивает её между двух пальцев... Можно ещё более изящно?       Протягивает мне. Чего?       — Кури. — Стою в ступоре. — Хотелось же, нет? — Усмехается как-то зыбко. Холодно. Может, рискнуть?       Случись подобная ситуация в начале нашего знакомства, я бы не задумываясь выхватил у него эту сигарету. Показательно медленно и красиво закурил, нагло, уверено, каждой секундой затяжки демонстрируя, как же мне кристально плевать на его присутствие. Улыбаясь ему в лицо и выдыхая дым туда же. Я бы смеялся, пока он закашливается, повторял всё снова… А он бы однажды выпрямился. Метнулся в мою сторону и, схватив за горло, впечатал в одно из деревьев. Склонился бы надо мной коршуном и прорычал в самое ухо, что не потерпит такого с собой обращения. Одним взглядом заставляя проехаться спиной вниз по жёсткой коре…       Ветер поднялся. Снег летит прямо в лицо. Предположим, что щёки у меня порозовели именно от холода. А сейчас в кого я превратился?       Сейчас мне хочется крутиться у чужих ног и скулить, как очень добрый, но очень провинившийся щенок. Смотрю я на него именно так. При том, что он может даже не смотреть в мою сторону. Но я всё равно ищу его взгляд, чтобы убедиться в том, насколько всё плохо. Мой главный проёб.       — Да что-то уже не хочется… — Неловко улыбаюсь. — Или это что-то типа права на последнюю сигарету? Зачем я почти прямым текстом сказал ему, что понимаю, насколько сильно мне теперь может влететь?       — Может быть.       — Не-не надо! — Отказываюсь, крепче сжимая лямку рюкзака. Это я так пытаюсь отказаться от сигареты или от своей возможной участи? В любом случае не надо так пугающе-тихо!       — Ну смотри.       Ухмыляется так нехорошо, будто я сейчас потратил какую-то важную опцию, которая ещё может сегодня пригодиться.       Пачка летит в ближайшую урну, а мы идём на парковку.       Салон машины пропах кофе и его одеколоном. Вдыхаю полной грудью. Обычно этот запах меня успокаивает. Но сейчас что-то не помогает. Я скорее чувствую себя собакой, которую накачали снотворным или ещё какими препаратами, чтобы не укачало по дороге. Арсению так идёт быть за рулём. Его руки вообще отдельный вид искусства. Но когда он так сжимает руль на повороте до проявления вен… А куда мы поворачиваем, кстати?       — А... — Издаю какие-то неразборчивые звуки.       — Мы едем ко мне.— Бросает сухо. Класс.       — Решили убить меня без лишних свидетелей? — Нервно улыбаюсь.       — Может быть.       Меня пугает то, как без эмоционально он произносит эту фразу. Уже во второй раз за последние несколько минут.       — Кричать бесполезно?       Хмыкает так, что что-то внутри меня скручивается и падает вниз. А вдруг ему нравятся громкие мальчики? Он всегда говорил, что моей игре не хватает эмоций... Он же не похож на насильника? Вроде нет. Да что там, в определённом настроении я и сам ему отдаться готов! Зачем я вообще об этом думаю? Это просто панический бред, да.       Машина останавливается в довольно миленьком районе. Я так отвык от многоэтажек...       Решаю выйти сам. В итоге нажал куда-то не туда и чуть не придушил себя ремнём безопасности. Хорошая попытка, Антон.       Небо маслянисто-серое. Тяжёлое. Как его глаза. Плохо дело. Почему я вообще всё ещё иду за ним?