Семь нот до любви

      Поднимаемся на лифте на десятый этаж. Как же долго. И страшно. И что я вообще тут делаю? Арсений на меня даже не смотрит. Что-то печатает в телефоне. Не маме ли?       Заходим в квартиру. Светлая. Коридор широкий. Потолок высокий. Ага, какую ещё мелочь подметит твой паникующий мозг? Может, то, как громко хлопнула входная дверь? Или то, как близко стоит Арсений, практически обнимающий тебя за плечи и помогающий снять куртку? А чё делать-то?       — Руки можно помыть вон там. — Указывает на дверь, слева от входной.       Разуваюсь на автомате. Намёк понятен. Иду мыть руки.       Очень хочется закрыться в туалете на всю оставшуюся жизнь. Она теперь у меня будет короткой. Но это не выход. Ничего уже не выход. Да что такого может случиться?       Несколько раз брызгаю в лицо холодной водой и с видом готового ко всему бойца выхожу из своего убежища. Квартирка двухкомнатная. На кухне никого. В спальню заходить, наверное, было бы не слишком прилично. Путь один.       Господи, я ведь просто накрутил себя! Настолько, что уже не могу нормально воспринимать реальность. Всё больше похоже на сон, не самый приятный, настоящий кошмар. Когда все краски смазываются и мрачнеют, время растягивается, угол зрения искривляется, будто кто-то специально наклонил камеру набок для большего напряжения. Когда чувствуешь тот самый иррациональный страх, хотя уже понял, что находишься во сне, а значит, вроде как, можешь им управлять.       Взгляд то и дело цепляется за какую-то мелочь, как например, лежащая возле мыльницы губка или сушилка для полотенец, которые я теперь рассматриваю, как под микроскопом — настолько кто-то выкрутил резкость.       Тревожно. Осознание полной ненормальности происходящего. Всё, начиная с сегодняшнего утра, — ненормально. С какой стати Арсению идти со мной в школу в роли родителя? Почему теперь я нахожусь в его квартире? Да, я должен был сегодня с ним встретиться, но совсем не так. Прийти домой после школы, засесть в какую-нибудь онлайн-игру до самого начала занятия и судорожно приводить себя в порядок за десять минут до него. Всё. Просто. Понятно. Предсказуемо.       Здесь всё не так. Фантасмагорично. Как в параллельной вселенной. Любая встреча с Арсением — прыжок в кроличью нору, ведь за время наших занятий может произойти всё что угодно. Со временем он из статуи превратился в волшебника: немного странного, с замашками типичного жителя Страны чудес. Каждое наше занятие — экскурсия по Зазеркалью, даже если ради этого путешествия мне приходится пройти все стадии отрицания и ненависти ко всё той же музыке — потом это превращается в магию.       Я не могу объяснить, почему с ним именно так. Всё те же семь нот. Те же часы работы. Монотонной, с бесконечным «надо», удручающим, противным, с моим гневным, принципиальным «не хочу». Криками, спорами, даже слезами и болящей под конец головой. А по итогу: нечто волшебное, чему радуются, как походу в парк аттракционов.       Так же как и не могу объяснить, почему теперь мне так страшно.       Сегодня вместо кроличьей норы я случайно прыгнул в Страну кошмаров. Неясных, только принимающих свою форму страхов. Мою личную Страну кошмаров, которая намного страшнее любого мультика. Если это аттракцион — то только комната ужаса. Со скрипучими полами, ползущими по стенам зубастыми тенями, резкими звуками: каждый звук теперь кажется резким, и рассерженным Арсением — в самом центре.       По началу казалось, что этот человек в принципе не способен на яркие эмоции, тем более — негативные. Только по началу. Да, его всегда хотелось бесить и выводить из равновесия, но никак не злить по-настоящему. Я уже знал, что за это может прилететь, не сильно, но всё же… Рядом с ним все ощущения выкручиваются на максимум, так, что рисковать не стоит. Сейчас он именно такой: пугающе спокойный, как тогда, когда может прилететь в любую секунду. Почти заслужено. Как тогда, за секунду до…       Страшно его разочаровать. Сегодня мой образ прилежного ученика пошатнулся. Не то чтобы я так уж сильно старался его сохранить, да и Арсений наверняка помнит, каким я был в начале нашего знакомства... И не то чтобы мои капризы на этом кончились, нет. Но рядом с ним я почему-то хочу быть особенно хорошим, лучшей версией себя, и то, что он сегодня услышал, совсем не вписывается в эту картину.       Стыдно. Почему перед ним так стыдно? Так по-детски, искренне, тоскливо-неуютно. Хочется сразу начать оправдываться и извиняться за всё, хотя всё, что я сделал или не сделал, в конечном счёте влияет только на мою жизнь. Его это вообще не касается и не должно.       С какой стати именно он сегодня пошёл со мной в школу? Почему вообще согласился на это? Почему сыграл свою роль так убедительно, почти ничего для этого не сделав? Всего несколько тяжёлых взглядов, а я до сих пор напугано мнусь у дверей, так некстати вспоминая весь тот букет эмоций, когда отец вдруг зовёт к себе после родительского собрания. Последний раз это случилось настолько давно, что теперь всё кажется только страшнее. Я просто очень впечатлительный.       В зал ведут широкие двойные двери, одна половина закрыта, и сквозь мутное стекло в ней виднеются очертания фортепиано. Ну конечно, у него дома будет всё необходимое для занятий музыкой. Может быть, сейчас меня посадят за инструмент и заставят играть, пока пальцы не отвалятся?       Неизвестность сжирает: медленно, смакуя каждый кусочек нервной системы.       «Я уже не знаю, как с тобой разговаривать, иди к папе!»       Это от мамы можно было услышать часто. Часто несерьёзно. Но когда у меня действительно получалось её разозлить, а злиться на меня после тяжёлого рабочего дня уже не было сил.. Тогда папа был «злым полицейским», такой серьёзный, будто совсем чужой. Взгляд строгий, под которым начинаешь мямлить и чувствуешь себя ещё меньше, чем есть на самом деле.       Арсений Сергеевич сейчас такой же. Ждёт меня в гостиной. Сидит на длинном диване, почти во всю стену, и ждёт, от чего-то всё это время смотря только прямо перед собой. Пиджак снял, осторожно на спинку дивана повесил. На рубашке ещё одну пуговицу расстегнул, пока не критично, лишь слегка открыв ключицы, будто ранее эта вещь его душила. А вот рукава, казалось бы, можно было не закатывать. Если конечно, он меня этими руками душить не собирается.. Что за детский сад? Ты ещё загляни так осторожно внутрь, будто случайно, и тут же спрячься обратно! Поздно. Заметил. Заползай.       Взгляд тяжёлый. Под таким только ползать.       Красивый. Блять. Не залипай.       — Ну что ты в проходе стоишь? Иди сюда.       Подзывает к себе легко, даже как-то весело. Почти как утром, одной только еле слышной улыбкой вперёд подталкивая.       «Говори со мной, Антон, я не кусаюсь!»       Смотрит на меня так опасно прищурившись. Хищно. Гипнотизирует, змей. Это всё мои фантазии. Ничего в его взгляде такого нет. А коленки трясутся... Вот прям вообще ничего не напоминает.       Тогда рядом был отец. Хотя даже его присутствие не помешало ему меня сломать. Теперь меня уже никто не спасёт. Теперь он точно зол. Ты его ещё и ждать заставил! Хотя, возможно, все эти твои мельтешения у дверей даже могли его позабавить.       — У вас уютно... — Улыбаюсь, почти искренне. Почти. Вы так хорошо на меня влияете...       Вру. Ничего я не видел. А говорю лишь бы сказать. Лишь бы отвлечься.       Маленькими шажками подхожу ближе. Но не слишком близко. Нас разделяют ещё как минимум четыре хороших шага. Всё это время чувствую на себе цепкий, как капкан, прожигающий взгляд. Ну хоть не безразлично-холодный. Мне бы сейчас чего-нибудь холодненького.       Я же продолжаю бегать расфокусированным взглядом по комнате, пока меня не заставляют обратить всё внимание на собеседника. Резко. Больно. Электрическим разрядом в мозг.       — Маленький мой, что я тебе говорил насчёт курения и прочих шалостей? — Говорит медленно, ожидая моей реакции.       И она проявляется.       Подкатывает комом к вмиг сжавшемуся горлу так, что воздух приходится почти силой проталкивать в грудь сквозь дрогнувшие от чего-то губы. Отдаётся звоном в ушах, истеричным писком выдающего ошибку компьютера.       Не успевает мой мозг обрадоваться короткому «мой», сорвавшемуся с чужих губ так легко и естественно, будто жило там уже очень давно, наполнится теплом от настолько желанного в других обстоятельствах обращения, как меня прошибает насквозь. Маленький.       Вряд ли настоящий Арсений вложил в это слово хоть сколько-нибудь издевательские нотки. Однако моё звенящее тревогой воображение тут же своевольно дорисовывает ему дьявольские рожки и искажает спокойное с виду лицо почти звериным оскалом.       «Накажу, как маленького». Блять.        В глазах на секунду темнеет, пока шёпот пробирается так глубоко, как только можно. Растекается кипучей лавой по слуховым каналам, не давая и шанса к бегству. Куда же глубже? Он и так звучит изнутри!       Я медленно моргаю. Раз. Другой. Третий.       Арсений так же медленно кивает, понимая, что я вспомнил именно то, что ему нужно, и хлопает себя по коленке. Молился ли ты на ночь, Антон? Или о чём ты там думал? Нет. Нет... Блять, нет!       Заветное слово так и не срывается с пересохших губ.       Сердце в такт ладони — с каждым разом срывается всё ниже.       Вода шумит. Волны близко. Высокие, тёмные, как в его глазах. Мы тонем, Капитан!       Сирены воют, как в последний раз, но разве может это кого-то спасти?       Растерянность. Осознание. Страх. Отчаяние. Вот и дрогнул наш боец! Здравствуй, провинившийся первоклашка!       Он наверняка читает меня сейчас как открытую книгу. Читает и наслаждается. Он ведь так любит выводить меня на эмоции! А тут за пару минут таких наблюдений можно целую пьесу написать. Драму в трёх актах. Созвучную с похоронным маршем.       Голову наклонил. Смотрит так, что ноги подкашиваются. Я пытаюсь сглотнуть незаметно, так, чтобы хоть немного сохранить лицо. Но.. Блять.       — А...Арсений Сергеевич, Вы же шутите? Шутит ведь? Всегда же по итогу шутил!       Этого быть не может. Не с нормальными людьми. Не в реальной жизни. Только в кино. Каком-нибудь не слишком хорошем кино. Например, в «Папиных дочках», там не раз намекали на такие методы воспитания. На то, что пороть могут даже самых взрослых людей, и сами же говорили о том, насколько это ненормально. Там это было гиперболизировано, шутки ради. А вот мне сейчас совсем не смешно.       В горле чёртова пустыня.       Вздыхает горестно.       «Рад бы шутить».       — Иди сюда. Быстрей начнём — быстрей закончим.       Зачем он так нагнетает? Здесь явно что-то нечисто, вот только мой поплывший мозг это осознать уже не в силах.       Спокоен как удав. Душит постепенно. Ему даже будто бы скучно. Будто не он вцепился мне в самую душу. Облизывается наверняка. Мне бы тоже губы хоть как-то смочить.       Страшно. Двигаться нельзя — иначе точно накинется. Ты драматизируешь.       — Вы же не станете.. Вы не можете!       Как же жалко это звучит! Если прошлую реплику я произнёс глухо, будто подтверждая этим скрипучим не-до басом свой стаж курильщика, то теперь мой голос перескочил на слезливый фальцет.       — Это не педагогично.. — Произношу одними губами, даже не надеясь быть услышанным. Шастун, поднапряги голосовые связки пока не поздно! Это ведь самый весомый аргумент, что у тебя есть. Или тебе не очень-то и хочется спастись, м?       «Как хорошо, что сегодня он не учитель» — Услужливо отвечает внутренний голос. Синхронно с поднятием левой брови собеседника. Прочитал.       — Стоя будет больнее, сам знаешь.       Не угроза. Циничная констатация факта.       «Шастун, ты у меня доиграешься!».       В голове становится совсем мутно, когда я на скорости 2х вспоминаю, как часто в его глазах загорался опасный огонёк. Сколько раз я ходил по краю? Я ведь всегда знал, что этот человек не так прост, опасен. Знаю. Может. Мама разрешила быть строже. Нет! Не может! Арсений так со мной не поступит! Мой Арсений хороший, добрый.. терпеливый.. вообще, самый-самый!       На какую-то секунду мне показалось, что он чуть сильнее опёрся руками о диван, будто намереваясь подняться. Я вздрагиваю, успевая явственно увидеть себя, падающим перед ним на колени и рассыпающимся во всех этих комплиментах, прежде чем сумел в который раз мотнуть головой, сгоняя с себя наваждение.       Ой, мама... Она ведь тоже шутила. Нельзя такое сказать всерьёз. Не с её характером.       А я? Почему я не могу послать всё нахуй, как раньше? Почему смотрю на него так напугано? Почему не могу подойти к нему с невозмутимо-каменным лицом, чтобы потом рассмеяться? Прежний я поступил бы именно так. Теперь подставляться и брать его на слабо совсем не хочется. Или всё-таки хочется? Иногда с ним правда страшно. Но даже этот страх какой-то странный. Неправильный. Предвкушающий. Как теперь..       В центре океана — дремлющий вулкан.       Жарко.       Я сам не знаю, чего так боюсь. Кажется, ещё немного и у меня начнётся истерика. Хотя я даже до конца не понимаю, что он собирается делать. Может, вообще не то, что я себе нафантазировал... Хотя последняя фраза, брошенная с лёгкой насмешкой, оставляет всё меньше надежды. Паника скручивает внутренности, но я делаю два шага вперёд. Арсений кивает, как бы оценивая мою смелость. Подойди сам, и всё будет хорошо.       «Не шали» — Бросал он тихое, короткое. Иногда угрожающе-хриплое, иногда — ребячески смешливое, когда я начинал его бесить сильнее обычного. В такие моменты он всегда оказывался очень близко, плечом к плечу со мной, и — я готов поклясться всеми пятью чувствами — предупредительно замахивался для шлепка. А я вздрагивал от одного только шёпота, хотя самого удара так и не происходило. Ждал? Хотел, чтобы нечто подобное произошло? А теперь струсил?       Вдох. Шаг. Выдох. Шаг.       Мне кажется, или его взгляд немного потеплел? Потеплел же? Мой вид его разжалобил? Перекрестись лучше. И вспомни уже какую-нибудь молитву.       Если задуматься, всё ведь могло сложиться иначе. Как-то правильнее, что ли. Он ведь с самого начала старался говорить со мной нормально. На равных, как с серьёзным, ответственным, взрослым человеком. А я отвечал ему совсем по-детски. Как типичный тяжёлый подросток. Король драмы, вечно недовольная туча, никого к себе не подпускающая. Я и до сих пор такой. Но только не с ним. Ведь он вдруг сменил тактику. Разглядел в хмурой туче маленькое плачущее облачко. Стал общаться со мной, как с ребёнком. Маленьким ребёнком своих друзей, с которым тоже нужно подружиться и иногда развлекать. Чтобы малыш спрашивал «А дядя Арсений придёт?». Именно таким я ему и доверился. Уже не мог вести себя иначе. А меня понимали. Заботились.       Я сам выбрал такую модель поведения, и относятся ко мне соответствующе.       Сажусь на диван, тихонечко, на самый краешек, лицом к Арсению. Он убирает руку с колен, освобождая мне место? Смотрит на меня внимательно. Больше не сжирает, но изучает. Но иногда детки шалят, и их приходится наказывать. Чёёрт!       Упираюсь на выставленные вперёд руки. Смотрю на него жалостливо-жалостливо. Кажется, даже слёзы навернулись, по крайней мере, я уже давно плохо вижу.       — Арсений Сергеевич, может не надо? Я правда постараюсь бросить. Ну пожалуйста! Голосок тоненький, прилежно-просящий. Я, блять, с пяти лет так ни с кем не разговариваю! Ты уже обещал.       — Какие ты слова хорошие знаешь! — Говорит почти умилённо, хотя взгляд не смягчается. — Только почему-то у тебя не со всеми так говорить получается. Это тоже исправить нужно. За мысль о сигаретах зацепился так, будто мне сейчас за них одних прилететь может. Наивный. Это ведь не входит в его обязанности…       — Получится! — Заверяю клятвенно. — Вы же меня любите? — Чуть тише и снова так по-детски наивно. Взгляд испуганно бегает по строгому лицу. Спросить бы об этом при других обстоятельствах. Но в другом контексте мне на этот вопрос смелости не хватит. Будто сейчас её вообще хоть на что-то хватает.       — Я очень не люблю, когда меня не слушаются, Антон! — Перебивает настолько резко и грозно, что я снова вздрагиваю. — А тебя я люблю. — Это была улыбка? Подобие улыбки? — Иначе бы уже давно за ремень взялся.       Судорожный вздох. Не. Может. Быть.       Что-то скручивается в животе, как от судорог. Никто. Никогда. Ни разу в жизни..       Всё когда-нибудь случается впервые... Шутка затянулась. Фыркни как-нибудь, отвернись резко. Ну же! Нужно сбить спесь с этого актёришки. Нужно вернуть вас обоих в реальность. Это же просто бред! Пошли его подальше!       Где-то вдали тикают часы.       Получается лишь мелко дрожать и смотреть. Неверяще-просяще, так как я даже на родителей не смотрю, даже когда чего-то очень хочется. Да ни на кого, блять, не смотрю! А взгляд то и дело убегает вниз — удостовериться, что ремня поблизости уже нет. Может и не было никогда.       — Тише-тише. — Тихо, успокаивающе, почти совсем по-доброму.       Чёлку мне треплет, а я заворожённо наблюдаю за его рукой, возводя глаза к потолку, что, наверное, очень мило. Приятно. Ну не может эта рука меня обидеть! Она когда-то краской пахла.. Мы ведь друзья..       Вторую руку за спину заводит…       Во взгляде искоркой мелькает последнее «прости».       Рывок, и я оказываюсь лежащим на его коленях. Сука!       — Штаны сам снимешь, или помочь? Почему в этом вопросе нет и грамма спасительного веселья? За что?       — Ну Арсений Сергеевич! Ну как мне потом Вам в глаза смотреть?! — Я истерю, извиваюсь как только могу. Может быть, даже делаю ему этим больно, но паника не даёт ни о чём думать.       Волна накрыла. Волна окружила. Она шуршит, как ткань его рубашки, которую я сминаю своими шевелениями.       — А вот как сейчас. Мне очень понравилось... — Звучит уже совсем другой голос над самым ухом, и все силы на сопротивление куда-то улетучиваются.       От этого шёпота у меня всегда что-то замыкает в мозгу. Побочный эффект тонкого слуха — особо яркая реакция на разного рода звуки. Или так только с его голосом?       Запоздало понимаю, что с меня уже стянули брюки, оставив их чуть выше колен.       Осталось только молиться на тонкую полоску боксеров. Бог мне здесь уже не поможет, не ответит, даже не услышит. А вот Дьявол — с превеликой радостью. Но только в обмен на душу и, возможно, тело.       По спине прокатывается волна жара от очередного «Тише-тише» — более чем исчерпывающий ответ на все невнятные молитвы. А я вдруг холодею от ужаса, понимая, что и сам их сниму, если только Арсений сейчас тем же голосом меня об этом попросит. Оставил. Жестить не будет. Ничего, блять, не будет! Быть не может!       Чужая рука пробирается под кофту, осторожно гладит по спине сквозь майку. Другая ложится на поясницу, слегка надавливая, чтобы не брыкался. Хотя куда там! Тело сковал ужас.       — Ч-ч-ч! Дыши, Антон. — Тихо, обволакивающе. Что такое дышать? Под водой невозможно дышать.       Внутри всё колотит. Мне бы возмущаться, кричать и брыкаться. Спасаться. Но этот хриплый шёпот всегда меня обездвиживает. А он всё не отстаёт — медленно вливает его в уши, как самое лучшее успокоительное. Борись, Антон, борись! Ни одна рыба не поплывёт в сети добровольно — это противоестественно.       — Я же тебя не обижу. Мы просто поговорим о вреде курения. — Рука с поясницы медленно сдвигается ниже, поглаживая. — Более доступным для маленьких деток языком. Не обидит. Никогда.       Что-то внутри меня медленно умирает. Остатки рассудка? Вера в собственную нормальность? Почему это звучит, как идеальная фраза для какого-то порно? Только не так липко-противно. Спокойно, без всякого наигрыша. Даже, будто бы, не так страшно, как слова медсестры в процедурном. Хотя ситуации чем-то схожи. Они оба представляют опасность для моей задницы, находясь к ней при этом непростительно близко, и обоих я в этот момент ненавижу.       Только вот перед уколом — морозит от страха и с каждым, якобы успокаивающим словом, становится только холоднее. А тут жарко. Жарко-холодно. Ненормально!       — Н-не надо! — Вот и потраченная опция. — Вы же просили не курить только перед своим приходом. Остальное Вас касаться не должно!       Взвыть охота.       Это должно было прозвучать уверено–возмущённо, но вышло какое-то жалкое мяуканье. Кажется, я на грани обморока.       — Но ты курил. — Наклоняется, принюхивается к моим волосам. Теперь мурашки точно бегут от самого затылка. — Совсем недавно. Когда? Как голос может звучать так мягко и при этом вырабатывать столько электричества?       — Прошлой ночью... — А вот мой голос дрожит, звенит трепетным страхом и отчаянием мелкого преступника, больше не отрицающего свою вину. Не мелкого. Маленького.       — Сколько? Ещё нельзя, дядя!       — Две…? Да хоть половину! Не гадай, верного ответа нет.       — Переживал из-за сегодняшнего? — Усмехается. Всё ещё переживаю, так, что сердце сейчас выпрыгнет. А он, сука, усмехается, проводя этот грёбанный допрос с пристрастием! Всё-таки было лучше, когда он совсем не улыбался. Просто издевается. Не может это всё быть по-настоящему!       Я молчу и, кажется, делаю себе только хуже. Он ведь так не остановится, так и будет кружить надо мной, как над дрожащей добычей, каждым словом силы вытягивая. Слова — вдохи. Просто послушайся уже его и начни дышать.       — Страшно? — Чёртов змей, наклоняется только ближе, так, что я давлюсь воздухом и что-то невнятно крякаю. — Почему ты так боишься меня, но не боишься вдруг оказаться под капельницей? Что ты там себе придумывал? Точно не то, что меня поимеют одним только голосом! Хотя большее и представлять страшно. Теперь уж точно.       Второй вопрос проскальзывает куда-то мимо и полностью игнорируется моим сознанием. А зря. С ним бы я понял, что бояться нечего. Если бы только за него зацепился.. Я всё расскажу! Всё! И про съеденные без спроса конфеты, и про то, как в первом классе из любопытства посмотрел порно без звука. И про то, что так и не вернул мальчику из детского сада машинку, которую взял на время.. Какая жизнь была яркая!       Закусываю губу, чтобы не взвыть прямо сейчас.       Всё это время пальцы осторожно бегают по позвоночнику, точно по клавишам, слегка надавливая. Сбылась мечта идиота!       Приятно. Это не должно быть так приятно. Это было бы очень приятно, если бы не было так страшно.       Немного щекотно. Щекотно, да. Сейчас он меня начнёт щекотать, как тогда, и всё кончится. Сейчас.. Раз-два!       Резко. Наотмашь. По обеим ягодицам. До звона в ушах. Я издаю странный звук, как если бы кто-то разом зажал все самые верхние ноты. Резко выдыхаю, дёргаясь всем телом. Во мне было так много воздуха? И так мало ужаленной со всей силы гордости...       Щёки горят, едва ли не сильнее задницы. Горят, как лёгкие, прошлой ночью. Они вспыхивали болью при каждой затяжке, но те всё равно повторялись. Впервые за столько лет обжигали абсолютно бесцельно, предательски усиливая тревогу, которую обычно забирали.       Боль проявляется не сразу. Медленно разливается пульсирующим жаром. Пальцы продолжают перебирать позвонки. Успокаивают.       — Сколько ты выкурил с нашего разговора? — Почти ласково. Зверь.       Тело всё ещё дрожит как зажатая струна.       — Не нужно. Я всё понял. — Хрипло, почти со слезами. Как же так?..       Обида брызгает из глаз.       — Сколько? — Жёстче, с той самой звенящей сталью, что как бы намекает: ещё немного и на меня спустят всех собак. Ответ неверный.       — Не помню! — Взвизгиваю отчаянно, резко вздёргивая голову. Настолько неестественно, что кажется, будто это не я, а чужая рука запуталась в волосах и потянула на себя. Не психуй. Не поможет. Не скулить. Только бы не скулить!       Арсений вздыхает. Вибрация этого вздоха отдаётся, кажется, во всём моём теле. Пробегает мелкими иголками до самых кончиков мизинцев, но так и не оседает ожидаемой болью ниже поясницы. Ещё минуты три меня просто гладят. Чем пробивают очередную брешь в моём понимании этой жизни. Медленно. Как кота, от самой холки по всей спине.       Бесконечность, за которую я вновь успел довериться.       Захотел дёргаться уже от нетерпения. Без страха, почти не зажимаясь, подстраиваться под своеобразный массаж. А потом... Море волнуется. Раз! Два! Три. Десять...       Ритмично. Неспеша, с перерывами на успокаивающие похлопывания.       Почти не больно, будто вполсилы или вовсе без неё. Пугая шумом, но не ощущением. Продолжая гладить. Размерено шепча что-то о том, что я должен любить себя и ценить своё здоровье. Хорошо учиться, чтобы поступить туда, куда хочется, и сбежать от необходимости заниматься музыкой. Просит расслабиться и не забывать дышать...       И я расслабляюсь. Давлюсь вздохами и расслабляюсь. Выпрямляю ноги, ступни немного свисают с дивана. Опускаю голову на сложенные руки. Очень хочется сжать кулаки, но это было бы неудобно. Да и сил вскоре не осталось. Какое же дыхание горячее. Или мне жарко не только от него?       В его движениях есть что-то гипнотическое. Шлепки нахлынывают как волны. Мелкие, невысокие. Пускают вибрацию по всему телу и уходят. Вторая рука водит по спине. Жарит как солнечные лучи. Голова пустеет. Я почти не чувствую боли. Или он правда бьёт совсем не сильно? Несерьёзно, почти играясь. Дело не в боли. В осознании. Тебя не бьют, Антон. Тебя шлёпают по попе. Даже не ремнём. Рукой. Как маленького. Абсолютно чужой человек, на коленях которого ты уже растёкся подтаявшим мороженым. Это странно. Это ненормально. Этого могло бы не быть. Возможно, если бы ты согласился на ту сигарету, тебя бы сейчас просто усадили за уроки. Он бы мог просто проследить за тем, чтобы ты сделал домашнее задание как положено. Может, даже помог бы с ним. Это было бы нормально.       «И не так действенно, да, маленький?» — Замечает внутренний голос почему-то голосом Арсения. Может, он и правда всё это говорит? Он просто держит своё слово в отличии от тебя. Это... почти приятно. Наверное, красиво. Его бледные руки и мои розовеющие ягодицы. Что ты там себе представил? Он же их даже не видит.       Как же стыдно!       Стыд щиплет глаза и жжёт щёки. Что-то трепещет в груди, пушистое, как одуванчик. Не разрыдаться бы от переполняющих эмоций.       Время стало чем-то тягучим, невнятным. Неважным. Спина горит, и всё, что ниже, — тоже. Хотя не ранит, не обжигает —  скорее, греет. Это тоже уже почти не важно. Мозг давно отказался воспринимать реальность, а потом, кажется, и вовсе расплавился. Он почти не в состоянии обрабатывать мягкие вибрации чужого голоса. Так близко, но так далеко...       Кажется, он и правда говорит что-то о вреде курения. Не ругает, не отчитывает. Просто говорит. Даже как-то заботливо. Должно быть, сейчас эти фразы оседают куда-то очень глубоко, минуя сознание. Я наверняка их вспомню, когда придёт время. Как и почти приятный жар. Курить больше не хочется. Ничего не хочется.       — Антон... — Тихо, будто боясь разбудить.       Я правда почти уснул. Даже не заметил, как меня одели.       — Поднимайся. Посмотри на меня.       Неловко собираю распластавшиеся конечности. Тело слушается с трудом. Арсений ловко подхватывает меня подмышки. Поднимает как пушинку. Которой я, кстати, себя и чувствовал. Переворачивает и сажает к себе на колени. Кладёт мои руки себе на плечи. Придерживает рукой за поясницу. Последнее как-то резко приводит в чувства, потому что всё ещё горячо. Чего? Почему? Как я вообще так поместился со своими ногами?       В ушах стоит звон, но уже не тот оглушающий, а скорее отдалённо-приятный. Я чувствую себя большой мягконабивной куклой, у которой руки и ноги двигаются отдельно от тела, а голова и вовсе болтается в разные стороны.       — Ты как? Больно? — Спрашивает осторожно, приняв мою растерянность за обиду.       Лицо, наверняка, всё красное. Чувствую себя помятым, заспанным. Перед глазами туман. Губы горят, искусанные. Остаётся только надеяться, что со стороны это выглядит не слишком страшно. Голова абсолютно пустая, но почему-то очень тяжёлая. Так и хочется куда‐нибудь уронить.       А он светит своими красивыми глазами прямо в душу. Внимательно, каждую чёрточку изучает. Такой хороший. Совсем не злой.       — Стыдно. — Выдыхаю неожиданный всхлип. Чёрт, всё-таки расплакался.       — Стыдно. — Кивает, отзываясь спокойным эхом. — Ну, поплачь мне тут ещё! — Осторожно касается лица, большим пальцем вытирая слёзы. Почему так хочется ластится к этой руке?       Хочется смеяться в голос, во всю силу лёгких. И я даже почти уверен, что это не истерическое.       Сейчас я скажу какую-нибудь глупость. Они скопом толпятся на кончике языка — одна другой хуже.       — Вы не злитесь? — Голос слегка дрожит, но уже не от страха. Ломается с непривычки. Я же молчал всё это время? Надейся.       В глазах плещется надежда пополам с каким-то абсолютно иррациональным, щемящим сердце обожанием.       Мир вокруг кажется каким-то особенно тихим. Заворожённо притихшим, замершим. И очень светлым. Нас будто окружило большое световое облако. Мягкое, пушистое, как бывает только в мультиках. Сейчас бы на фоне могла играть песня из фильма «Гладиатор», ну та, под которую обычно рай представляют.       Внутренний голос насмешливо-участливо вздыхает о том, как же сильно меня развезло.       — Не злюсь, Антон. — Смотрит серьёзно. — Я расстроен, что ты совсем о себе не заботишься. — Поправляет чёлку, слегка перебирая короткие завитки, пока из меня вырывается что-то тихое — пищащие. Вздыхает. — Кто я такой, чтобы злиться на тебя, дурашка? — Греет улыбкой. Кто такой? Да Вы сейчас весь мой мир! Волшебный. Невозможный.       Выдыхаю. Упираюсь лбом в его плечо. Что вообще происходит?       — Такой ты... маленький.       Теперь это звучит совсем не страшно. Умилённо. Хорошо.       Почему так хорошо? Это ненормально. Так не должно быть! Меня только что наказали. На меня, вообще-то, руку подняли, причём тот, у кого на это права нет даже близко! Почему так хочется жаться к нему ближе? Почему я не злюсь? Не обижаюсь? Не убегаю от него в слезах? Почему хочу, чтобы он не переставал гладить меня по голове, как сейчас? Мурчать и греться. С ним я до мажор. Я никому об этом не скажу.       — Ну что, на сегодня я справился с ролью родителя? — Спрашивает спустя какое-то время, всё ещё не отпуская от себя.       Мне так хочется бессовестно воспользоваться этим, обнять крепче, заставить вжать себя в ответ. Но я лишь тихо и всё ещё не совсем ровно дышу ему куда-то в плечо. Тогда я ещё не задумался о том, что ему, должно быть, неудобно и тяжело держать на себе кого-то вроде меня. Мне лишь хотелось, чтобы этот правильно-неправильный миг никогда не заканчивался. Я боялся пошевелиться, чтобы он не растаял как сон, которым уже давно казался. Боялся издать лишние звуки, чтобы и правда случайно не заурчать.       — На все сто! — Расплываюсь в довольной улыбке. Ты чё такой довольный, мазохист?       — Отец сделал бы всё то же самое. Только выпоров бы меня ремнём, по–настоящему. А это всё не по-настоящему. Это так.. припугнуть для порядка. Чтобы не зря фантазировал.       А может, и ничего бы не сделал. Может, ему вообще не было бы до меня дела. Я ведь не сделал ничего вопиющего, чего не делают люди в моём возрасте. Это почти что в порядке вещей, каноничное событие. А вот всё остальное — совсем не канонично. Но я подумаю об этом завтра. Скарлет О’хара аплодирует стоя.       — Ну, на такое у меня права нет. Хотя... — Он задумывается, будто бы всерьёз. — Если тебе подобное нравится..— В глазах на секунду появляется тот самый опасный блеск. Всего на секунду, тут же сменяясь чем-то озорным.       Чем-то почти родным, до боли правильным и стопроцентно шуточным. Тем, обо что разбиваются последние крупицы и без того мизерного напряжения между ними. В ответ на что из меня вырывается глупейшее хихиканье.       Мысль о том, что этот смех из глупого как-то подозрительно быстро и явно перерастает в кокетливо-согласный, доходит до меня уж слишком поздно. Мне бы вообще сейчас по-хорошему глаза нужно закрыть, чтобы он не прочитал чего лишнего.       Потому что испугаться этой двусмысленной реплики получилось меньше чем на секунду. Потому что страх этот получился слишком явно наигранным. Потому что Арсений не должен понять, насколько мне подобное нравится. Потому что ему вовсе не обязательно знать, насколько далеко ушли мои мысли, стоило только задуматься, что он может сделать, заполучив от меня активное согласие.. Он ведь на это намекает? Нет, не на это! Хватит с тебя сегодня потрясений.       Арсений смеётся тише и будто бы более осознано. На какую-то секунду мне кажется, что в его взгляде проскальзывает тревога. А затем я вдруг резко обнаруживаю себя, сидящим на диване в гордом одиночестве. Общая заторможенность видимо теперь не оставит меня до конца дня. Будто под градусом, честное слово! Холодно.       На секунду чувствую себя брошенным котёнком, потрёпанным таким, жалким. Я что недостаточно громко просил ласки? Мне этого было мало!       Уходит куда-то, кажется, на кухню.       Я всё-таки отключаюсь на пару минут. Когда открываю глаза, Арсений уже пододвигает к центру дивана небольшой столик, уставленный тарелками.       — Ты же не обедал в школе.       Слегка растерянно, будто сам себе напоминает. Заботливый такой. Мог бы — накормил раньше, но знал, что меня от страха вывернуть может.       Печёная картошка, котлеты, салат... Этот мужчина умеет готовить? Мама, я остаюсь здесь жить!       Я действительно оказываюсь голодным. А так и не скажешь сразу. Сказывается стресс.       Мы едим под какой-то сериал, иногда смеёмся с шуток. Действительно смеёмся. Переглядываемся незначительно и вообще чувствуем себя более чем комфортно, будто собираемся так каждый день. Хотя какая-то маленькая и явно травмированная сегодня часть меня всё ещё оскорблённо топает ногами, негодуя на тему того, как я вообще могу сидеть рядом с этим человеком. Я её не слушаю.       Зато всё отчётливее слышу ту, которой здесь всё очень нравится. Всё, кроме разделяющего нас стола. Его маленькая с виду столешница встала между нами, и с тех пор я будто не могу до конца согреться. Насколько близко по шкале нормированного тактильного контакта тебе нужно находиться рядом с Арсением, чтобы чувствовать себя комфортно? И не обнаглел ли ты часом, Шастун?       Арсений почти всегда молчит. Смотрит на меня искоса, будто с мыслями собирается. Я замечаю это слишком поздно — когда лёд уже трещит. Ре диез минор