Семь нот до любви

      — Антон. — Зовёт вдруг подозрительно спокойно, я отзываюсь тут же. — Мы должны прекратить наши занятия.       Вилка как-то слишком громко шкрябает по тарелке. Что-то внутри меня тоже так противно пищит и падает.       — Арс…       — Нет, послушай. — Останавливает меня жестом руки. — Ты должен исправить оценки и нормально готовиться к экзаменам. Музыка отнимает у тебя слишком много времени.       Мне кажется, что я слышу противный лязг ножниц, методично обрезающих тонкие светящиеся ниточки. Те самые, из которых было соткано наше облако. Холодная туча разгоняет его окончательно.       За окном свистит ветер.       — Но в музыкальной школе тоже скоро экзамен! — Всё же перебиваю, чувствуя как страх снова наступает на горло. Арсений морщится. — Я не смогу без Вас играть! Я не смогу без Вас… После случившегося можно было бы и на «ты» хотя бы в мыслях. Но мы здесь фетиши не осуждаем. Эти занятия — единственное, что нас связывает.       — Я поговорю с твоей мамой, чтобы она не наседала на тебя с этим. Разве ты не хочешь этого? Столько раз жаловался…       Он на секунду выглядит растерянно, а к моему страху вдруг подмешивается гнев. Он не оставит меня так…       — Я уже сам не знаю, чего хочу!       Желудок сжимается от резкого спазма. В него падает что-то склизкое, холодное. Мерзкое. Чувство из далёкого детства, когда ты вдруг понимаешь, что можешь разрыдаться в любую секунду, а почему — непонятно. Вот и пообедали!       Хочется кричать, громко, бесцельно. О том, какой мир вокруг холодный и несправедливый. Как в нём страшно. Кричать так же страшно, оглушительно. Чтобы мир тоже испугался. Замер и не рушился. Хочу, чтобы Вы не исчезли из моей жизни.       — Значит, пора сосредоточиться на том, что тебе нужно… Да какого хрена ты говоришь так спокойно, будто давно всё решил?       — А тебе нужно доучиться с хорошими оценками. Закончить школу, зная, что можешь спокойно поступать дальше. Музыка может подождать, ты же не собираешься идти по стопам матери. Тебя это не нужно. Вздохнёшь спокойно…       — Арсений Сергеевич!       Вскрикиваю резко, отчаянно, так, что самому становится больно. Так, как должен был кричать раньше, но всё не мог набраться сил. Мне надо его заглушить, чтобы не слышать весь этот бред. Я кричу так, будто он умирает у меня на глазах. Будто уплывает от меня на корабле, которому суждено утонуть, и это — последние секунды прощания. Я просто позвал его, но в этом крике всё. Ты мне нужен! Я не могу с тобой дышать. Я без тебя задохнусь!       Мир плывёт перед глазами. Осыпается мелкой почерневшей крошкой. Острой, как осколки. Как красивая стеклянная рамочка со старыми фотографиями, которую мама просила не трогать. А я разбил. Случайно. Звонко. Больно. Мне очень нравились её завитушки по углам. И фотографии в ней красивые — чёрно-белые. Родители рассказывали, что раньше люди могли сфотографироваться очень редко. Поэтому каждая фотография была особенной, к ним готовились заранее, почти как к празднику. Поэтому все люди были особенно красивыми, и никто никогда не кривлялся. Эти фотографии — семейная ценность, настоящее сокровище. Память. А я разбил их хранилище. Они чуть не упали за большой шкаф, который никто никогда не двигает. Ещё и руки все исколол.       Мне кажется, что все наши светлые воспоминания становятся такими же чёрно-белыми фотографиями. Потёртыми, способными порваться и превратиться в ничто от любого касания. Всё хорошее, что происходило со мной за последние месяцы. Всё, что я с таким трепетом перебирал в памяти прошлой ночью. Всё, что вдруг стало таким ценным. Всё это — связано с Арсением.       Проскальзывает перед глазами чёрно-белыми кадрами немого кино. Ещё вчера они были такими яркими, почти все — весёлыми. Сейчас что-то страшное отняло у них цвет. Над ними хочется плакать. Всё это уже не повторить, и теперь он будто бы прощается. Почему фоном играет дурацкая новогодняя песня из Смешариков? Верните старую! Не верх жизнерадостности, но от этой уж точно сердце разорвётся! Не отпущу!       Вскакиваю, чуть не уронив стол, подбегаю к Арсению с другой стороны, чтобы сесть ближе.       — Я исправлю оценки, честно! Вы никак мне не мешаете!       История циклична. Что ж, этот цикл оказался коротким. Я снова сижу перед ним на диване. Глаза снова намокают. Что-то больно давит на грудь. А Арсений смотрит на меня так, будто до конца не понимает, из-за чего мне так плохо. Не понимает, насколько это для меня серьёзно. С той самой нежностью, которую я не мог разглядеть в первый раз. Да и теперь осознаю только после.       Он не может исчезнуть из моей жизни! Не вот так. Не после того, что случилось сегодня. Если только, конечно, он не продумал всё это заранее. Как же всё это глупо!       — Ну что это такое? — Смотрит строго, даже брови сдвинул для убедительности, но теперь это его не спасает. — Даже час назад ты не смотрел на меня с таким ужасом! Всё закончилось, Антон. Можешь выходить из роли моего сына и не смотреть на меня взглядом брошенного щенка.       Он пытается говорить строго и сдержанно. Получается хуже, чем раньше. Теперь ему действительно меня жалко, он явно не ожидал такой реакции.       А мне хочется вернуться на час назад. Там было страшно до тошноты, но всё-таки безопасно. Там мне не грозило остаться один на один с этим страхом. Там я был бы рад от него убежать, точно зная — догонит. Всё-таки понравилось? Ну давай, залезай к нему на колени, требуй добавки! Может, это удержит, ты ведь теперь, кажется, всё стерпеть готов, лишь бы с ним.       — Но Вы ведь меня бросаете! Вы давно это решили, да? Просто ждали момента? Вы устали от меня? Устали тратить время на того, кто ничего не добьётся? Это потому что я лентяй. Но я исправлюсь, честно! Верните меня туда, где он мне был нахуй не нужён, пожалуйста! Это ведь явно уже какая-то нездоровая херня.       Я плохо контролирую свои эмоции. Очень плохо. То кричу, то шепчу, но неотрывно смотрю ему в глаза. Сидеть спокойно не получается. В итоге, последние слова я всхлипываю, почти оседая на пол у чужих ног, теперь уже по-настоящему. Блять. Не та ситуация, Антон, не та!       Хотя полноценного позора мне удалось избежать — Арсений среагировал быстрее, чем мои колени успели столкнуться с полом. Затащил обратно на диван. Жаль конечно, что не на себя, но очень близко, сгребая в объятья, заставляя завалиться на него боком. Обнимает крепко-крепко, так, что не шелохнуться. Как тогда, после истерики. Только теперь я полусижу на диване, завалившись в его сторону, и сам сильнее под руку лезу. Хватаюсь за него, как за большую подушку и мелко дрожу. Мой спасательный круг.       Вжимает в себя и терпеливо ждёт, когда меня немного отпустит.       — Ну что с тобой? — Выдыхает устало куда-то в висок. — Мне что, правда тебя выпороть нужно, чтобы ты меня до конца жизни возненавидел, м? Неужели всё-таки специально?       Смотрит на меня как-то странно. Светло, но нечитаемо. Тогда я совсем не понял этот долгий взгляд, от которого, тем не менее, что-то защемило в груди. Уже много дней спустя, оставшись один, перебирая ошмётки воспоминаний, я снова наткнулся на этот взгляд и подумал о том, о чём, кажется, совсем не стоило думать.       О том, что этот обеспокоенный взгляд можно прочитать не иначе как «Я сломал тебя, мальчик?». Трепетное и даже несколько виноватое, тихо под кожу скользящее — наличие ран проверить.       Задумался и чуть не разлетелся на сотню разноцветных бабочек.       — Не… Не поможет. — Шепчу заливаясь краской, пока из груди вырывается очередной всхлип.       — Точно? Ты смотри, я могу добавить. За глупости, которые ты сейчас наговорил. — Улыбается тепло. — Вон у того красавца. — Кивает на стоящее у стены пианино. — Чтобы каждый раз вздрагивал, увидев инструмент. О да, так и будет. Мне одной этой фразы хватит. Для рождения очередной фантазии — уж точно. Но это позже.       — Как жестоко! Он же у меня в спальне стоит! — Как я вообще решился продолжить эту мысль?       С ним всегда так. Он знает, что нужно сказать, чтобы быстро вернуть меня в чувства. Он может собрать эти страшные осколки и пустить по ним солнечного зайчика.       Хмыкает.       — Сомневаешься в моей жестокости?       — Нет.       — И всё равно не отвяжешься?       — Да! — Жмусь к нему сильнее.       Я не могу его отпустить. Иначе станет так пусто... Тоскливо, как тогда, когда мы всем классом прощались с нашей первой учительницей. А они ведь все такие — всегда кажутся самыми добрыми и светлыми людьми на земле. Это несправедливо! Люди и без того не вечны, так почему я должен отпускать от себя и терять кого-то, кто даже не умирает? Кого-то, кто так нужен. Кого-то, как Арсений. Насколько нужно бояться одиночества, чтобы привязаться к этому извергу?       Без него холодно и серо. Я так к нему привык. К тому, что он просто есть. Он приходит ко мне всего на три часа, хотя иногда задерживается и больше. Совсем недавно я осознал, что становлюсь на это время абсолютно счастливым. Даже если меня заставляют играть длиннющие пьесы. Даже если дело доходит до крика и моих злых слёз. Он на меня не кричит, я сам себя завожу. Прямо как теперь.       Он мне нужен, потому что я давно не чувствовал себя таким нужным, как с ним. Цельным. Способным. Даже за услышанное сегодня в школе — меня бы просто отчитали, беспорядочно грозя всем подряд. Потом бы тоже пришли, поговорили спокойно, объяснили, что всё это для моего же блага, из большой любви и сильных переживаний. Может быть, даже обняли напоследок, как бы извиняясь. Но ни одна из этих избитых фраз не достигла бы своей цели, ведь сначала уже был крик. Все это прекрасно понимают. Всем в конечном счёте становится плевать. Ну да, точно, на тебя нельзя кричать — нужно просто сразу избить!       Всем кроме Арсения. Он как тот самый друг, которому можется и хочется рассказать о себе, больше чем родителям. Он каждый раз будто бы ловит меня у самого обрыва, даже если сам туда и толкнул. Ему можно. С ним не страшно. Без него можно потеряться.       Мы молчим. Арсений снова слегка покачивается, прижимая мою голову к своей груди. Здесь могла бы быть шутка про эмоциональные качели.       — Я быстро привязываюсь к людям. И друзей у меня мало. А Вы… Иногда кажется, что я никому, кроме Вас, не нужен. Просто ты даже не стараешься с кем-то ещё общаться, Умник! Даже Арсений, если бы его не втолкнули в твою жизнь, — ты так бы и сидел один в четырёх стенах.       Обрывки мыслей вылетают сами собой. Я будто пытаюсь оправдать своё странное поведение. Хватаюсь за него всё сильнее, словно боясь, что меня могут отшвырнуть в сторону, как надоевшую собачонку. Какой же жалкий! Снова становится грустно. Последние слова звучат совсем глухо.       — А вот за такие слова ты ещё и по губам получишь! — Поднимает мою голову за подбородок, смотрит прямо в глаза — или всё-таки на губы? — Родители тебя очень любят. Даже если им не всегда хватает на тебя времени. Они пропадают на работе именно для того, чтобы ты мог позволить себе всё что захочешь. А ты даже не можешь объяснить им, чего на самом деле хочешь. Хотя с другими взрослыми такой смелый, вон как с учителями в школе разговариваешь!       Он и так отчитывать умеет. Какие-то несерьёзные, нарочито «старческие» замечания, на которые только улыбаться хочется.       — Но сейчас я знаю, чего хочу. Хочу, чтобы Вы остались в моей жизни. Это надо как-то объяснять? — Резко, с вызовом, будто совсем не испугался секунду назад. Я капризный ребёнок. Жадный. Он — моё новое «хочу». Хочу! Моё! Не отдам!       Вот и репетиции пригодились! Я говорю уверенно. Уверенно… Уверенно тону в глазах напротив.       — Да куда я от тебя денусь? — Вздыхает притворно-страдальческим, но каким-то непростительно ласковым тоном, к которому так и напрашивается что-то из разряда «Горе ты моё луковое» — Родители твои со мной дружат. Я же больше никого отдельно не обучаю. Для тебя и наняли. Захочешь — из-под земли достанут. Хотя я даже прятаться не стану.       Если предположить, что где-то в моей черепной коробке обитают маленькие человечки-эмоции, то на этом моменте они уже задолбались спорить о том, в чей цвет должны быть окрашены воспоминания об этом дне. Бедолаги попросту растеклись радужной жижей по пульту управления и отказываются хоть как-то это комментировать.       Хотя если кто-то у меня там и живёт, то только тараканы. Но от этого ведь не легче.       Дышать, когда в груди вдруг закручивается огненный вихрь — не легче. Когда самые простые с виду слова ощущаются как поцелуи в уставшее за сегодня биться сердце — не легче. И уж совсем не легко понимать, что это ты один тут такой, неровно дышащий, влюблённый до разрыва сердечных клапанов, а для него это по-прежнему просто слова без лишних смыслов. И не важно, что для тебя они уже сложились во что-то намного весомее простого «Люблю».       Пока эта тяжесть приносит тепло — её можно терпеть. Её можно нести гордо, даже если о ней никто не знает. С ней можно даже летать. Я особенный для него. И он особенный. Да простят меня мои шесть замученных репетиторов! Он последний. Моё звенящее, верхнее «До». Голова снова падает на чужое плечо. А что я могу сделать, если ей так удобно? За руку держать удобно. Настолько, что пожалуй можно было бы так и уснуть.       — Ты же понимаешь, что, если я останусь, работать придётся ещё больше, чем раньше? — Спрашивает, будто давая последний шанс одуматься — У нас действительно мало времени до экзаменов. И за твоими успехами в школе я теперь тоже следить стану.       «Раз уж больше некому» — повисает в воздухе.       — Мама пригрозила, что меня отправят в кадетское, если уж с Вашей помощью с музыкой не сложится.       Я не жалуюсь, нет. Просто сейчас очень хочется что-нибудь сказать. Что-нибудь важное, доверительное. Звучит так, будто я раскрыл большой страшный секрет, за которым должен последовать драматичный разворотно-поворотный поворот сюжета.       — Ах, ты используешь меня как прикрытие?!       Меня слабо тыкают в бок, совсем ребячески. Арсений снова безошибочно угадывает моё настроение и поддерживает эту странную игру. Удивлённо-оскорблённо таращит на меня глаза, так, что хочется смеяться в голос. Но следующие слова произнесённые совсем другим, затухающим тоном, снова заставили одуванчики трепыхаться.       — Вот оно как. А я, сентиментальный старик, поверил, что ты правда ко мне привязался… Да я люблю тебя!       — Да уж не отвяжите! — Пихаюсь в ответ, может быть, даже сильнее, чем нужно, отвоёвывая назад своё место на чужом плече. И когда только так осмелел?       — Во времена моей молодости ходила шутка, что от армии можно откосить, если прикинуться… Чайковским. — Сообщает с заговорщической улыбкой, от которой семечки одуванчика разлетаются по всей грудной клетке. Зараза, почему ты такой хороший? И всё-то ты помнишь!       Я глупо хихикаю и вместе с этим смехом наконец-то начинаю дышать полной грудью. Всё хорошо. Злая туча ушла, а грустное радио — заткнулось. После не сдерживаюсь и смеюсь уже громко, заваливаясь назад так, как хочется. А сердечко ёкает. Он ведь никогда ничего не говорит просто так. Наверное.       Вместе с молчанием приходит стыд. Мысли о собственной истеричности и прямо-таки божеском терпении Арсения — изводят нестерпимо, заставляя мысленно же закапывать себя в землю. А человек этот страшный совсем не помогает, на полузвуке обрывая всякие попытки извиниться.       В который раз шикнув на моё невнятное блеянье, он и вовсе ушёл одеваться, намереваясь вернуть меня домой. На словах мне душу отвести не дали, и тогда я понял, что сегодня положено действовать. Уличив момент, я, воровато оглядываясь, пробрался на кухню, решаясь похозяйничать в чужом доме и помыть за нами посуду. Почему так по-домашнему? Чёрт, я ведь чуть не разбил её…       Предположим, что Арсений в это время на кухню совсем не заходил и не рассматривал мою фигурку, стоящую у мойки, будто примеряясь к такому виду. Ему это не нужно. И взгляд я на себе совсем не чувствовал. Полотенце от волнения не ронял.       — А можно я буду приходить к Вам в гости? — Спрашиваю уже в лифте.       Цепляюсь за него как-то совсем по-детски. Вишу на руке, как обезьянка, что с моим ростом — странно вдвойне.       — Я думаешь, зачем тебя сюда привёз? Дорогу запомнил? Как зачем? Провести какую-то крайне извращённую экзекуцию на радость своим демонам! Даже не отрицай. То, что мои на это облизываются с явным удовольствием — оставим в тени.       — Нет. Мне было слишком страшно... — Смущённо опустив глаза.       Он — наигранно-злобно смеётся. Я — глупо улыбаюсь. Мы идеальны.       Весь путь до дома я не отлипаю от стекла. Надо запомнить.       — А можно я буду Вам писать? — Стоя у родной калитки.       Почему так быстро? Мы вышли из его дома и тут же оказались в обычном мире, где, оказывается, продолжалась жизнь. Скучно. Хочу обратно, даже если сначала было очень страшно.       Даже стемнеть толком не успело. Неужели я не мог побыть у него подольше?       — Конечно. — Кивает. — Каждый день. Будешь отчитываться о своих оценках и выполненном домашнем задании… — Коварно усмехается. Молчи. Просто молчи сейчас. Пожалуйста!       — Как скажешь, папочка! — Расцветаю в улыбке.       Это было рискованно. Очень. Что-то внутри подпрыгнуло с тихим визгом, отзываясь жаром на каждую букву. Вот теперь надо бежать. За что ты так с собой?       — А ещё я нашёл номер Светланы Сергеевны. Буду звонить ей и спрашивать о твоём поведении на уроках. — Тягуче, издевательски. Будто медленно докладывая козыри.       На обращение будто совсем внимание на обратил — принял как должное? Падла.       А у меня чуть сердце не остановилось! Это же было как прыжок без парашюта…       — Так что будь послушным мальчиком, не расстраивай папочку. — Шепчет, обнимая за плечи, голову наклонив ровно так, чтобы дыхание по торчащему уху прошлось. По спине провёл, как бы поправляя куртку, совсем безобидно вперёд подталкивая. Не на ви жу!       Тараканы в голове устали плавиться. Пишут официальную жалобу с требованием понизить температуру. А нефиг горбиться — так бы не достал!       — Жду первый отчёт сегодня вечером! — Весело машет, стоя у машины. Не отвечай ему воздушным поцелуем. Фу, нельзя! Ну и пусть ждёт. Мне бы с мыслями собраться.