Семь нот до любви

      Возвращаться к себе было странно. Всё сегодня было странно. Мне кажется, что утром я выходил из совсем другого дома. Находился в совсем другом мире. Жил совсем другой жизнью. Или это я вдруг стал другим?       Будто кто-то дёрнул переключатель в голове. Краски ярче. Мысли спокойнее. Вернее, их нет совсем. Есть только желание. Непривычное желание что-либо делать. Двигаться без всякой цели. И дышать. «Дыши, Антон».       Так легко.       Захотелось убраться в комнате. Банально собрать раскиданную одежду и заправить кровать. А ещё хочется запрыгнуть на неё, улечься звёздочкой и ни о чём не думать. Сутки. Или больше. Просто находится в этой странной невесомости.       Я и находился. А потом пришла мама. Она очень удивилась, застав меня на кухне за поливанием цветов. Сказала, что я выгляжу слишком счастливым для человека, которому сегодня обещали устроить взбучку в школе. Ой мама, мне такое устроили. Мне второе дыхание открыли! Мазохист. Точно мазохист.       В шутку пригрозила, что, в случае чего, у меня не получится разжалобить её, помогая по дому. А потом не отлипала от меня весь вечер. Как и следующие несколько дней. Подозреваю, что это как-то связано с её приближающимися гастролями, но всё равно приятно.       Сегодня она испекла мой любимый пирог, и мы весь вечер смотрели «Друзей». Кричали песню из заставки так, что любой преподаватель по вокалу нас бы попросту избил.       Об Арсении не говорили совсем, хотя я сразу почему-то вспомнил, что это и его любимый сериал тоже.       Обсуждали всякую ерунду. Мама успевала параллельно жаловаться на своих коллег по работе, но даже это было интересно.       Остаток дня прошёл тихо и незаметно, не предвещая беды.       Осознание произошедшего нахлынуло на меня только поздно вечером. Вместе с бегущими по телу струями воды. Недостаточно тёплой воды. Не такой тёплой, как его руки.       Недостаточно сильный напор. А если бы он напирал сильнее?       Я судорожно выдыхаю и крепко зажмуриваюсь на несколько секунд. Капли продолжают бежать по спине. Мелкие, точно мурашки. Отскакивают, стекает вниз, а за ними ещё и ещё... Ударяются о тело или бьют его? Чёрт, спина…       Воображение отзывчиво заменяет воду на чужие руки. Они так же стекали ниже и поднимались вверх: осторожно, едва касаясь. Разбивались брызгами о позвонки, будто отбивая на них мелодию. Коротко, быстро. Чуть медленнее обтекали поясницу…       Я никогда не задумывался о том, что мощный напор воды может причинить боль, схожую с небольшими разрядами тока.       Нужно сильнее.       Нужно теплее. Нужно дышать. «Дыши, Шастун».       Последняя мысль прозвучала оглушающим, хриплым, насмешливым шёпотом. Ударила куда-то в солнечное сплетение. Колени дрогнули. Я распахиваю глаза и панически хватаюсь дрожащими руками за стенку душевой.       — Да суука! — Практически вой. — Что ты со мной сделал? Что? Что, Антон? Тебе напомнить? Он перезагрузил твой мозг. Отправил лишние мысли в корзину. Они до сих пор с такой неохотой оттуда возвращаются… Он превратил тебя в желе. Такое счастливое… Ты ведь был такой счастливый сегодня, правда? Мощная эмоциональная встряска, затем полный покой и новый прилив сил. Ведь это он нашептал тебе. Приятно, заботливо. Странное чувство, да? Вопрос в другом: как он это сделал?       Вода стекает по лицу. Я не понимаю, как ещё не захлебнулся. Вода — последнее, что может причинить тебе вред, если ты уже находишься на дне.       Зад обжигает звенящим зудом. Мелкие иголки разливаются волнами внахлёст. Спускаются до самых стоп, зажимая пальцы ног. «Мы поговорили о вреде курения понятным для тебя языком...». Жарко. Нужно сделать воду прохладнее. Нужно дышать. Нужно прекратить прогибаться в спине, будто подстраиваясь под чужие касания.       «Ты ведь понял, что курить нельзя, маленький?» — Собственные мысли бьют без промаха. Доводят до дрожи. Заставляют закусить губу, заглушая скулёж. Такие насмешливые. Невыносимые. Как человек, чьим голосом произносятся. Или теперь специально станешь это делать? Тебе ведь понравилось. Вспомни только, как тихонько пищал на каждом выдохе. Да, это был твой голос! Помнишь эти лёгкие похлопывания перед каждым шлепком? Так мама в детстве делала перед уколом, чтобы расслабить... Это не расслабляло. И уж точно не возбуждало! Позорище. А он тонкий психолог. Только вот не учёл одного. Тебе понравилось. Понравилось лежать у него на коленях с выставленным задом. Понравилось замирать и дрожать как струнка в ожидании шлепка. Сгорать от стыда под его сильными руками. Ну, теми самыми, красивыми. Чувствуешь его прикосновения сейчас? Такие безобидные. Почему сейчас из-за них не осталось ни одной приличной мысли? Почему ты почти не сопротивлялся? Так быстро смирился со своей участью… Понял, что спорить бесполезно? Боялся разозлить ещё больше? Или просто замер в предвкушении? А если бы разозлил? Он был так зол тогда в классе... Мог бы выпороть тебя прямо за партой, если бы не посторонние. А дома увидел твои напуганные глазки и вдруг смягчился.       Что бы случилось, если бы я так и не сдвинулся с места? Если бы поднял его на смех? Просто не повёлся бы на этот разговор. Сумел скрыть свои эмоции. Если бы действительно сопротивлялся?       Он мог применить грубую силу? Мог. Его сил вполне хватит на то, чтобы скрутить меня, заломить руки, силой завалить да хоть на тот же диван… Даже не пытайся скрыть, что тебя даже при всех страхах заводят эти мысли. Стал бы он это делать?       Нет. Это неоправданно грубо и рискованно. То, что я бы точно ему не простил. Совсем на него не похоже. Он из тех, кто мастерски управляет эмоциями, своими — в первую очередь. А в этом действии их было бы слишком много. Он не жесток даже когда очень зол, как выяснилось. «Если тебе такое нравится».       Он знает, что я боюсь боли.       Всё должно быть добровольно. Даже в таком положении.       Он играет на моих чувствах? Да. Я для него всё равно что ещё один инструмент. Фантомные ожоги на спине — подтверждение. Но он бы не стал играть, зная, что я не настроен.       Он бы меня и пальцем не тронул, если бы не увидел нужной реакции. Он бы не вёл эту странную игру, если бы не знал, что я поведусь.       А я ведусь. Всегда. Поддаюсь. Ему и своим бесам. Прогибаюсь как клавиши..       Он мог бы просто меня припугнуть, подержать в напряжении и отступить, он это умеет. Но я сделал свой ход и сдался с потрохами.       Он больше не держит мои руки. Не контролирует. Я могу играть так, как захочу. А я хочу играть только с ним. Потому что интересно. Сам для себя всё решил. Глупый мальчик. Поверил, что его руки связаны, когда тонкие ленты были всего лишь перекинуты накрест. Только потому, что сам хотел быть связанным.       Я знаю его за работой. Он так осторожен и почтителен с инструментом, как с живым существом. Убить готов за неправильное обращение…       Он бы не сделал мне по-настоящему больно! Если только я сам не попрошу… А ты ведь попросишь! В следующий раз сам будешь попку выпячивать. Под руку подстраиваться. Может даже покуришь прямо у него на балконе, демонстративно? Чтобы точно разозлить до дьявольского блеска в глазах. Чтобы потом задыхаться от страха и кайфовать. Как сейчас.       — Суука! — Протяжно скулю, слабо ударяясь головой о стенку, замечая на ней белёсые разводы.— Как так, блять? Воду так и не сделал прохладнее. «Курить несомненно приятно, но потом приходят последствия. За всё приходится отвечать...»       Быстро всё смываю и пулей вылетаю из душевой, будто покидая место самого страшного из всех возможных преступлений. Несколько минут тупо стою у большого зеркала.       Тело накрывает такая знакомая слабость. Блядство! На кого ты похож, Антон? Длинный, весь какой-то несуразный. Ешь нормально, а всё равно — одни кожа да кости. Взгляд бешеный. Ты только что подрочил на своего репетитора и даже не понял, как это произошло, рожа твоя бесстыжая! Он на тебя такого даже не посмотрит. Уже смотрел. Так, что коленки дрожали, а где-то в глотке застревало непроизвольное мяуканье. Не всегда и не долго. Но всё же… Ага, на задницу твою он тоже сегодня как-то смотрел. Качайся теперь, чтобы не опозориться. Какой же ты больной, Шастун! О чём ты только думаешь? Это всего лишь больные фантазии. А для него так вообще — статья!       Во время этого рассматривания одна рука как-то сама потянулась к ягодицам. Полапай себя ещё. Фантазий не хватило?       От отца бы сильнее досталось. Даже следов нет. А хотелось бы, чтобы были? Всей ладони? Или каждого пальца в отдельности? Тебе такое нравится. Без «если».       — Ой, да иди ты!       — Антош, ты уже так долго в ванной! У тебя всё хорошо?       Обеспокоенный голос матери возвращает меня в реальность. Сразу хочется удариться о что-нибудь головой. Сильно, чтобы наверняка. Но я лишь натягиваю на себя свежие шорты и футболку. Чувствую себя ещё грязнее, чем перед душем.       Поправляю мокрую чёлку и снова замираю. Затаив дыхание, сравниваю ощущения. Нет, совсем не то. Руку совсем не хочется запустить глубже в волосы. Хочется прописать себе по лицу.       — Да, мам, уже выхожу!       В комнате нахожу почти умерший телефон с десятком пропущенных от Поза. Ой, Дима, Ой, Дима… А ведь даже тебе я не могу рассказать обо всём происходящем со мной пиздеце. Кому тогда вообще?       Всё нормально. Всё хорошо. Просто слишком много впечатлений за день. Дышим!       Уже почти засыпая, вдруг вспоминаю про рюкзак, к которому даже не притрагивался. А ведь я чуть не забыл его в чужой прихожей. Прикидываю, насколько Арсений был серьёзен, говоря про ежедневные отчёты? Что будет, если я не сделаю уроки сегодня? Уже добавки хочется?       Эта мысль могла бы меня напугать, но пришла другая, ещё хуже.       Что будет, если Арсений вдруг узнает обо всём, что творится в моей голове? Он будет в ужасе. Уедет куда-нибудь, даже не предупредив. Просто исчезнет. Или уже исчез? Мягко выгнал из своей жизни. Зачем ему такие проблемы рядом?       Он наверняка будет винить себя во всём. Он же хороший. «Правильный взрослый». А случайно «совратил» ребёнка. Хотя «ребёнок» сам всё выдумал. Из-за недостатка живого общения. Привязался к кому-то, проявившему хоть грамм внимания, и теперь путает все возможные чувства, принимая их за влюблённость. Путаю ведь?       Он просто хотел подружиться, найти подход. И нашёл. А я… Он ведь со всеми так общается? Просто манера, привычка. Это ничего не значит. А шутку про Чайковского мне вернул.       С такими тяжёлыми мыслями я и уснул. Нет, не так, попросту отрубился. Резко выключился, как перегревшийся компьютер.       Хотя бы без сновидений. Страшно подумать, какими они могли бы у меня быть после такого дня. Хотя, что тут думать — именно такими они у меня и были следующие две недели.