Семь нот до любви

      Именно на столько я «отрубился», в более глобальном смысле выпадая из привычного ритма жизни. Именно на столько хватило этого странного запала и желания двигаться по жизни во все четыре стороны разом.       Следующие четырнадцать дней моей жизни были похожи на бешеную карусель, явно работающую на жопной тяге. Иначе это не назвать.       Следующим же утром я напугал себя и всех домашних, включая пианино, тем, что проснулся… В хорошем настроении. Зная себя, уже одно это явление можно считать предознамением скорого конца света. А в то утро настроение вдруг было настолько хорошим, что я уже думал, не иначе как диарея сейчас к унитазу припрёт!       Ну или какие ещё неожиданные фокусы так любит выкидывать жизнь?       Но всё было хорошо. Даже внушительного вида список домашнего задания в то утро не внушил страха и выполнился удивительно быстро. Будто бы сам.       Более того, этот странный «приход» не отпускал меня всё это время. Я был везде и всюду, как вся семейка мультяшных гиперактивных обезьян вместе взятых. При этом так и не поняв, где и когда я успел унюхаться до такого состояния, чтобы весь мир стал казаться настолько неестественно прекрасным. Жизнь мне не испортила даже учёба, за которую я засел не разгибаясь.       По ночам, правда. Ага, в перерывах между просмотром порнушки с меткой «порка»! Ну что вы начинаете, я же сразу предупредил про жопную тягу. Тянет эту жопу на приключения. Извращенец малолетний!       Это всё во имя науки! Мне просто стало интересно, что же тогда со мной произошло, и как это выглядело со стороны. Я...Я... Ja! Ja! Я не знаю, как меня сюда занесло...       Просто вдруг стало скучно... И вот я уже сижу и смотрю весь этот ужас. Глаза, судя по всему, уже вылезли из орбит и смотрят на это всё, лёжа отдельно от остального тела. Я вообще все эти действия за собой признавать отказываюсь! Так и до расстройства личности не далеко. Точно ближе, чем до оргазма.       Жесть какая-то.       Может, я куда-то не туда смотрю, но со мной явно происходило что-то совсем другое.       С Арсением не было больно. Почти. Может быть, только первые два, но на то и был расчёт, потому что за дело… Ага, значит мы его уже оправдываем и принимаем всё как должное? Гордость поставили в угол, даже не в красный.       А на ЭТО даже смотреть больно.       И противно.       И совсем не возбуждает.       Ну, может быть, слегка.       На месте актёров оказаться точно не хочется. Боль ради боли, фу!       Здесь всё как-то слишком. Быстро, жестоко, неправдоподобно, наигранно-грязно.       Нет эмоций и атмосферы. Есть задача — заставить зрителя дрочить.       Хотя даже дрочить на такое не получается. Ой блять, ты бы ещё оценивал порнуху по критериям для номинации на Оскар!       Нет ну серьёзно, срам один! Ещё и штуки эти страшные. Палки какие-то... Орудия убийства — не иначе. Как они ими ещё кости не повредили, там же размах такой...? Стыдится, красный весь сидит, а всё равно смотрит! Может, ты просто ещё слишком маленький для такого? «Маленький». «Маленький».       Ма-лень-кий — одно слово — блуждающим эхом по слабоумной головушке, как тихий огонёк, пока ещё далёкого маяка. Как клавиша, на которую ты соскользнул абсолютно случайно — а мозг повело сильнее, чем от всех просмотренных видео вместе взятых.       Слово, лишённое всей этой порнушной грязи и подтекста «я выебу тебя здесь и сейчас», но всё равно доводящее до тихой дрожи предвкушения. Слово, от которого в голове не воют сирены, мол «Беги, рядом чёртов педофил!», но которое хочется запустить под кожу и слышать как можно чаще. Может быть, мне просто не нравится смотреть на мужчин, если это не Арсений? О нет, тогда всё намного хуже!       Ой, а тот парень похож на меня... только волосы длиннее и сильнее вьются. Мило. Наверное. Ого... Хорошо. Допустим. А если представить нас на месте этих странных актёров? Что, если бы Арсений сделал что-то подобное, взял бы эту... Что это, плётка? И такой... Нет!       Он бы никогда. Такие вещи ведь просто так не берутся, у них явно только один — сексуальный подтекст. А Арсений из тех, кто скорее поимеет меня морально. На уровне подсознания, чувств и эмоций. Чтобы медленно, со вкусом и практически безвредно.       Он мой учитель, в конце-концов! Ему бы больше подошли розги... О нет, я не буду вспоминать, каким представлял его в работе после нашей первой встречи! Ожидания почти полностью оправдались.       Он бы не сделал мне больно. Это всё какие-то средневековые зверства! И всё же.       Ну вот, теперь хочется закурить. Спать!

***

      На третий день без сигарет меня начало ломать. Несильно, но ощутимо.       Без него ломало сильнее. Дышим.       Хотя времени задуматься об этом почти не было.       Мне нужно учиться. Чтобы показать, что я не только «музыкант по блату». Чтобы вырваться из этого замкнутого круга. Чтобы заняться тем, чем хочется. Из принципа. Из вредности.       Чтобы учителя своим недовольством подавились, вдруг увидев нового «шёлкового мальчика», и не жаловались «отцу», в подлинность которого всё-таки поверили.       Мне надо больше общаться с людьми, чтобы не зависеть от него так сильно. Нашептал.       Главные заводилы класса вдруг вспомнили про моё существование и стали поочерёдно звать с собой на всякие движухи. То сборы местного недо КВН, то своя недо рок-группа, в которой меня прозвали «клавишником» (очень оригинально, да!), то просто гулять допоздна. Мама тоже не отставала. Таскала в парки, как маленького, и по магазинам. Хотела заранее купить новогодние подарки, зная, что скоро уедет. Это, оказывается, теперь больше неловко, чем весело. Вот так и вырастают мальчики.

Хочется быть маленьким?

Радости от предновогодней суеты очень сильно хочется, а в остальном — нет!

И даже не смей развивать эту мысль! Дай насладиться спокойной жизнью.       Может, Арсений и правда о чём-то поговорил с ней? Попросил проводить со мной больше времени? Ну да, а то без него бы они про тебя не вспомнили! Нельзя так про родителей думать, Антон! Может, это потому, что ты перестал шарахаться от всех по стеночке и строить из себя изгнанника, гений? Ему ты не можешь сказать «нет», так почему бы не говорить «да» всему остальному?       Отец обещал увезти куда-то на охоту, но мама «наорала» на него, что уже не сезон, и не отпустила меня. Не то чтобы мне сильно хотелось проводить время в дали от благ цивилизации с незнакомыми дядьками… Я намного больше скучаю по своему дядьке.       Было классно. Всего вдруг стало так много... А вот музыки не было. Совсем. За всё это время мама ни разу не напомнила мне о необходимости ежедневно заниматься. А я помнил.       Каждый день, в одно и то же время тупо зависал перед инструментом. Смотреть на него было не страшно. Косился на входную дверь. Мы всегда начинали заниматься в четыре. В 15:55 он уже стоял на моём пороге. Но Арсения нет. Я старательно делаю вид, что три раза в неделю случайно оказываюсь в это время в коридоре. Совсем не смотрю на дверь преданным щенком.       Никто не приходит.       Не звонит.       Не пишет.       А я играю. Играю каждый день. Меньше чем по три часа, но играю. Играю, потому что не могу не играть. Меня выдрессировали. Собака Попова!       Музыки в моей жизни больше не было. Не было специальных занятий. Меня больше не заставляли учиться музыке. Музыка была внутри.       Она душила, оглушала и рвалась наружу. Я задыхался и выплёскивал её, час за часом, порой с трудом дожидаясь рассвета. Глох от родившейся в один миг лавины звуков. Ярких, беспорядочных. Как пляшущие в калейдоскопе узоры. Ноты плясали, появляясь на всех возможных поверхностях. Ды шим       Несколько раз ловил себя на записи нот в школьных тетрадях вместо домашнего задания. Приходилось вырывать целые страницы. Начинать новые тетради. Ноты продолжали появляться: насмешливо, ловко, лучше чем на любом диктанте.       Окрашенная в цвета воспоминаний, она издевательски лилась из-под пальцев. Осыпалась шорохом когда-то порванных нотных тетрадей. Перекатывалась волнами чужого голоса. Родного голоса. Сворачивала внутренности в трубочку, заставляя смотреть через неё — из прошлого в настоящее. Я скучаю.       Пиздецки скучаю, шарахаясь при этом от всего, что только может о нём напомнить. От запаха кофе до школьного звонка, который какие-то умники решили заменить на проигрывание классической музыки. Ловя микроинсульт при любом упоминании его имени, которое, слава всем богам, стало звучать в нашем доме чуть реже. Натурально задыхаясь от стыда, стоит только мелькнуть рядом кому-то отдалённо на него похожему. Потому что на всех голубоглазых засматривался безбожно, как какой-то помешенный, понимая, что это всё не то. Может, написать ему первым? Сказать, что я заболел?

А что потом? А с какой стати ему как-то на это реагировать?

Накаркаю ещё. Нафиг надо! А ведь я правда ни разу не болел с нашего знакомства. Потому Что Он Сказал Дышать. Вспомни об этом ещё пару-тройку десятков раз. Тебе ведь мало!       Мало времени. Мало музыки.       Музыка. Которую я совсем не хотел впускать в себя — теперь рвалась от меня прочь.       Дни были очень яркими, насыщенными, но… пустыми. Как картинка в раскраске, на которую ещё не добавили твой любимый цвет. Все пережитые за день эмоции обретали какой-то вес и откладывались в памяти, только когда я садился за инструмент. Мне давно не было так весело в компании друзей, как теперь, но чем бы я не занимался с четырёх до семи вечера, казалось, что я просто ищу замену.       Это были самые длинные две недели в моей жизни.       Как-то мама невзначай сказала, что у Арсения теперь очень много работы. Всё-таки заметила мой потерянный взгляд. Стоит ли говорить, что в этот момент мне захотелось, как минимум — утечь под стол? Как максимум — выбежать из кухни, заткнув уши и громко вопя о том, что человека с таким именем вообще не существует. Они в сговоре?       Я тоже был его работай. Ещё совсем недавно. О том, в каком статусе могут быть наши отношения теперь — я предпочитал не думать. При свете дня.       А он был искусством. По крайней мере, теперь он выглядел в моих глазах воплощением искусства. Спокойный, воспитанный, такой изящный в каждом своём движениями... Рядом с ним всегда инстинктивно хотелось выпрямить спину, говорить красиво, следить за каждым словом. Не сразу. Сначала мне хотелось послать его куда подальше, чтобы уж точно не вернулся. Вернись, пожалуйста!       Потом я устал. Устал претворяться, что не чувствую музыку каждой клеточкой тела. Что меня не трясёт от желания «сыграть нормально». Устал выпускать в него иголки. Они последний раз опасно блеснули и с жалобным звоном осыпались на пол, обломались, покрывшись коркой льда от Его взгляда. Да ты романтик, Антон!       Потом оказалось, что он вовсе не хочет нудить надо мной просто так. Не хочет вбивать в меня умения, будто настраивая робота. Оказалось, что ему интересен я сам. Он слушал меня, а не мою игру. Научил меня гаммам, чтобы я мог нарушить все законы композиции. Он не был похож ни на одного из моих учителей. Даже мама не разрешала мне настолько экспериментировать со звучанием. А он разрешал делать то, что хочется. Научил слышать себя. Слышать музыку внутри. Видеть в ней прекрасное. С ним Бах, стал БАБАХ!       Теперь я в ней тонул. Теперь уже не было ясно: кто из нас — плод эксперимента. Теперь я видел в музыке Его. — Отвратительно. Нет, это никуда не годится! Кто тебя этому научил, Антон? Что они с тобой делали? Разве так можно?       Обрывает мою «игру», резко ударяя по клавишам с другого угла. Его холодные глаза полыхают негодованием, праведным гневом на всех моих учителей. И… чем-то ещё. Жалостью? Тогда мне было на это почти плевать. — Как можно было подпустить к тебе людей, которые полностью задушили твой талант, мальчик?       Я хотел посмотреть на него исподлобья, огрызнуться. Как обычно. Будто он не такой же, как все. Будто не станет требовать от меня сухой отточенной игры. Будто он сидит здесь не для того, чтобы потом отчитаться перед мамой. Но это «мальчик» вдруг прозвучало так нежно и... скорбно? Он правда видит во мне нечто стоящее? Что-то, что надо срочно спасти.       Моя иголка дала трещину под неожиданно потеплевшим взглядом. Я неловко улыбнулся, будто извиняясь за все прошлые годы обучения. Щёки тогда оказались горячими. Но на это всё ещё было плевать. Ми мажор. — Очень хорошо. Почти идеально. Ты идеально читаешь с листа и почти никогда не сбиваешься. Твоя техника превосходно отработана. Ты можешь играть не задумываясь.       Меня вроде как хвалили. Так холодно, будто отчитывали. Натачивая каждое слово и выплёвывая острую, холодную льдинку. Но на это было плевать.       Моя задача — играть. Его задача — указывать на мои ошибки. Если их нет — все свободны. Как тогда всё было просто… До минор. — Очень хорошо. Но я всё ещё не слышу тебя. Так нельзя. Нельзя играть не чувствуя. Что ты на самом деле хочешь играть? Ми бемоль мажор.       Спокойный. Бесит. Поправляет очки. Бесит. Смотрит внимательно, сканирует. Как же раздражает! В душу залезть пытается. Залез.        — «Кузнечика» — Выплёвываю тоном «отъебитесь».       — Хорошо. Я могу отойти. Представь, что меня здесь нет. Ты играешь для себя.       Уйдёт он. Как же! Он везде. Его запах. Его голос. Его тихая улыбка и заливистый смех. В каждой ноте. В каждом звуке. Как же я его ненавижу! То, как он врос в мою жизнь. Пророс в меня. То, как я к нему привык. То, как он мне нужен.       В итоге меня заставили играть этого «Кузнечика» несколько десятков раз. Глупо. Неловко. Как одно сплошное издевательство. Пока я не прочувствую всю драматичность его судьбы. Под конец мне действительно хотелось плакать. От боли, усталости и ненависти к этой ситуации. Порой в Арсении просыпались садистские наклонности. Но даже это — нужно.       Нужно то, что он заставил меня чувствовать. Музыку. Себя. Не важно! Он ведь постоянно выводил и выводит меня на эмоции. Тот, кто сам казался холодным роботом. Заставил меня осознать свою собственную холодность. Неполноценность. Пустоту. Сломал мои внутренние настройки. Залил платы эмоциями. Сжёг титановую броню безразличия. Оголил провода. Пустил по ним ток. Ток — музыка. Музыка — Он. Мне нужен разряд.       Музыка сходила беспощадной лавиной. Выражала весь спектр эмоций. Она взрывалась гневом, она пела радостным ручьём, она обрушивалась страхом, звенела грустью. Ноты в ней плакали от тоски по таким знакомо-незнакомым чувствам. Замирали в страхе перед ними. Бурлили бескрайним океаном. Океаном его глаз.       Я убегал от него бедным маленьким кузнечиком. Ломая тонкие зелёные лапки. Но всё это время — прыгал по клавишам.       Это пугало до замутнения мысли. Будоражило до ускорения сердца. Это всё происходило в моей душе, совсем к такому не готовой. Становилось музыкой. Стопкой исписанных листов, которые я сам от себя пытался спрятать в самый дальний ящик письменного стала. Искусанной полоской губ, которые я неосознанно чуть не сожрал, увлёкшись процессом. Безнадёжный романтик.       Его рядом нет, а моя странная влюблённость с каждым днём переходит на качественно новый уровень, разрывая на лоскуты всякую адекватность. Зачем? Зачем он заставил меня столько чувствовать? За что? Почему теперь оставил с этим одного? Потому что у него есть своя жизнь, а влюблённые подростки — не его проблема?       Несколько раз я слышал восхищённые вздохи у своей двери. Мама не заходила, боялась спугнуть. Наверняка потом звонила Арсению и хвасталась. Звонила же?       Тому Арсению, который, кажется, действительно решил исчезнуть из моей жизни, воплотив те страшные мысли. По крайней мере, днём я его совсем не вижу.       Хотя учителя продолжают странно коситься на свои телефоны, принимая мои тетради. А музычиха и вовсе пару раз напрямую спрашивала о нём. Глаза у неё при этом так начинали светится, что учитывая то, в какой роли он пришёл к ней знакомиться, я уже и не знал за кого мне в этой ситуации должно быть обиднее — за себя или за маму?       Короче, я так и не понял, какие связи Арсений-понравлюсь-всем-и-всегда-Попов успел наладить с моими учителями, и почему те теперь в случае чего смотрят в мою сторону так, будто имеют против меня тайное оружие. Но сам он в моей жизни не появлялся. Совсем. Даже не вытряхивал из меня обещанные отчёты. А я честно делал уроки. Готовился.       Первую неделю. Или я же и должен был написать первым? Он бы, наверное, похвалил… Всё равно неловко.       Зато его голос теперь всегда со мной. Успокаивает перед знакомством с чем-то неизвестным, таким как новые развлечения моей «банды». Рокочет громом, стоит мне засмотреться на ларёк с сигаретами. Шепчет что-то по ночам… Явно не молитвы.       Что я могу сказать по поводу этого всего? А то, что если Вы, Арсений Сергеевич, решили таким образом дать мне отдохнуть от себя, заметить, что в жизни есть ещё очень много всего интересного, то я всё заметил и очень хорошо отдохнул. Впечатлений хватит ещё на несколько месяцев вперёд!       А сейчас я уже готов отправить вам аудиозапись своей игры. В отличии от десятка прошлых — это сообщение я не удалю в последний момент. Сыграю настолько плохо, даже хуже, чем на первых занятиях, что Вы станете рычать от злости и жалости к инструменту. Примчитесь ко мне лично исправлять каждую ошибку! Зажимая между собой и инструментом, предупредительно постукивая указкой по его краю, заставите меня играть до сведённых судорогой пальцев. Стоя. Давясь воздухом и слезами, боязливо сжимая зад на каждом промахе. А когда мои уставшие ноги снова дрогнут, и я завалюсь грудью на клавиши… Антон-Антон, твои грязные мыслишки уже даже не боятся дневного света?       Чертыхаясь, роняю голову на пианино. Опять.       Это невыносимо! Куда он пропал? Почему я все эти дни упахивюсь настолько, что даже не могу прийти к нему в гости? Как хотелось. Хочется. К нему. И курить. Покурить, потом к нему. Всё-таки мазохист.       Я спокойно прожил две недели без привычного общества Арсения. Днём всё было замечательно. Но по ночам он стабильно врывался в мои мысли. С невероятной скоростью переключая их с влажных фантазий на пугающее «Ты уже всё испортил, и я больше не вернусь» и обратно. К концу первой недели я сломался и стал судорожно искать его соцсети прямо посреди ночи. Тогда всё и началось. Ну или кончилось совсем — тут как посмотреть.