Семь нот до любви

      Арсений, естественно, утром не пришёл. Было бы очень странно, будь это иначе. Можно, конечно, припомнить ему это обещание, он же человек слова. Как-нибудь потом, только наберусь смелости.       Ещё и мама уехала. Попросила не скучать и звонить ей каждый вечер, особенно, если отца не будет дома. Напоследок вжала в себя так, что я побоялся случайно оставить на её плече все внутренности. Ещё раз углубилась в мечтания о том, как было бы здорово в следующий раз взять меня с собой и выступать вместе.       Я, конечно, не совсем уверен, что всё это работает так просто, но в способностях своей матери не сомневался. Страшно представить, что будет, добейся она однажды своего. У меня нет страха сцены, музыкальная школа с постоянными выступлениями очень хорошо выбивает боязнь публичности. Но идея ездить по стране с группой плохо знакомых людей, как довесок к «той самой» и обязанность поддерживать её уровень — меня совсем не прельщала.       Зато меня весь день мучает навязчивая мысль о том, что я хочу сходить в музыкалку. Вот так просто. Впервые за три месяца удостоить «родные стены» своим присутствием. Как меня оттуда ещё не выперли? Мамино влияние — не иначе.       Ещё и мозги будут ебать. Выпускной класс всё-таки. А я, кажется, уже пропустил, как минимум один смотр. Хотя Арсений, обработал меня конкретно. Заставил отработать всю программу. Сейчас мы должны были уже быть на зубрёжке экзаменационного материала.       Святый Глинка, как я это вытерпел? И почему мне так хочется обратно в этот ад? Хочется до неконтролируемо подёргивающихся конечностей. Хочется зайти туда триумфально, в чёрных очках. Да! Откопаю свои штаны с цепью. Не по погоде, да и пофиг! Местные жабы в меня сразу вцепятся. Приду неготовый, но красивый. Да, тот самый Шастун!       Всё было решено как-то слишком быстро. Той частью мозга, что последние недели жила в чистой, неприкрытой эйфории. Руководствуясь мимолётным «хочу», в обход логики и здравого смысла. Даже до конца уроков не досидел.       Придя домой я с полчаса рылся в шкафу. Отыскал свои любимые брюки, белую футболку и пиджак в мелкую чёрную клетку. Ага, и всю эту красоту придётся закрыть, ещё как минимум двумя слоями одежды. Вообще не по погоде, Тох.       Ещё минут пятнадцать вертелся у зеркала, решая в какую сторону уложить чёлку. И откуда в моих коротких волосах эти вихры? Ещё немного и они будут как у того парня… Перебирать их самому всё же не так приятно. А вот если бы кто-то. Да ещё и потянул…       Довольным покинул комнату с коротким «Ну жених!». Чей, блять, жених?       Любимое музыкальное училище встретило меня лёгкой творческой атмосферой и толпой вдохновлённых по самые уши будущих музыкальных гениев. В этой толпе мне кто-то сразу заехал грифом скрипки по рёбрами, так, что захотелось совсем не музыкально выругаться. Спокойно. Я же не для этого с другого конца города пёрся. Хотя вообще, на самом деле, хуй знает для чего. Будто жучок какой сработал. Прямо в заднице, ага!       Как и ожидалось, стоило мне только переступить порог первого кабинета, как начался интереснейший спектакль. «Кто это у нас тут такой явился?!». В программе театра одного актёра: охи, ахи, вздохи, энергичные взмахи руками, покачивания головами и закатывания глаз. История повторялась на каждом уроке, с разной степенью яркости эмоций.       Эти старые грымзы действительно вгрызлись в меня так, будто хотели вытрясти из меня на свет божий программу за все годы обучения. Ещё и запугали, мол теперь, из-за пропущенных концертов, меня будут прослушивать вне очереди, отдельно от потока.       Но и я ведь не пальцем деланный, а Арсением Сергеевичем Поповым ученый. Заткнул их за две минуты, удовлетворив любопытство. Мне не сложно. А они в шоке. И голос у меня в голове доволен. Я не зря все эти месяцы работал. Сегодня знания били ключом, будто всё это время ждали выхода. Настроение было прекрасным. Я успел не только получить хорошие оценки, но и вывести всех из себя. А упырихи только больше зверели, понимая, что я справляюсь.       Только преподавательница по вокалу — очень милая девушка (пока не начинает агрессивно махать руками и использовать крайне странные выражения для описания того, как должен звучать наш голос), прежде чем начать экзекуцию, поинтересовалась: как себя чувствует моё горло после болезни, и смогу ли я вообще петь.       Проделанной работой она осталась недовольна. Но это вообще не важно. Я же типа как бы пианист, а не певец. Никогда не понимал, с какой такой великой радости, мне, в случае чего, нужно брать ответственность ещё и за неготового вокалиста. Мрак один. Где там мой любимый класс фортепиано?       Уже по пути в него меня вдруг остановил громкий и вполне чёткий выкрик:       — Арсений Сергеевич, разрешите спросить! — Какая-то девушка явно хотела остановить удаляющегося собеседника. Ля мажор.       Мир на секунду замер, как и моё сердце. Совсем по-киношному, заходясь дрожащей рябью в ожидании чего-то. Арсений? Мой Арсений? Здесь? Он работает в моей школе? Как давно? Мой? Имя редкое, да чтобы ещё и отчество совпадало… Ты подумал «Мой»?!       Теперь надо как-то отвиснуть и перестать чувствовать себя героем фильма, бегущим к своей любви после долгой разлуки по воле суки-судьбы.       Шумный поток учащихся не дал мне ответ ни на один вопрос. Так ещё и унёс прочь от нужной точки в коридоре, не позволяя даже мельком взглянуть на того, к кому был обращён оклик. Это не кино.       Я всё же добрался до нужного кабинета. Юркнул к своей любимой последней парте у окна. Обменялся несколькими сухими приветствиями. Мыслями всё ещё находясь в коридоре, пытался обмозговать возможную слуховую галлюцинацию.       Такого со мной ещё не случалось. Не днём под бьющими прямо в лицо, последними, косыми лучами морозного солнца.       Лучше бы это была галлюцинация, потому что стоило мне только занять своё место и расслабленно откинуться на спинку стула, как дверь класса снова открылась, и вошёл человек из моих кошмаров. «Сегодня ты откинешься не только на стуле».       Безмолвно пообещал мне мужчина в белой рубашке и идеально сидящих по фигуре чёрных брюках. С блядскими подтяжками и неровными складочками, будто бы только подчёркивающими рельефы тела. Как с фотографии. О, я хорошо помню ту фотографию! Я из-за неё две ночи не спал!       Только волосы не такие прямые. Чёлка слегка вьётся, но всё равно уложена идеально. Всё в нём идеально. Боже, я уже забыл какой он красивый!       Теперь бы ещё вспомнить как дышать и не захлебнуться слюной, наблюдая за его уверенной походкой. Ебучее кино. Порно, если быть точнее.       Появилось резкое желание пересесть за первую парту, но уже слишком поздно. Тут я впервые ловлю себя на осознании того, что влюбился в учителя. Вот прям учителя. Такого же, как в обычной школе. Сохну по нему, как мои одноклассницы по нашему молодому историку. Девочкам, конечно, в этом плане легче. Они могут как-то глазки строить, волосы кокетливо накручивать, да хоть юбки короткие надевать!       Хотя всё это, конечно, «фу» и не лезет ни в какие границы! Мы же дети. Хочешь юбочку, Шастун?       Господи, я ведь ещё нафантазировал о нём всякого! А он же, ну, Арсений… Всё тот же: живой, реально существующий и ничего не подозревающий человек! Не какой-нибудь недосягаемый актёр, о котором можно думать всё что угодно. А мой: очень даже близкий, родной, почти что член семьи, неотъемлемая часть моей жизни, нужная до сердечных спазмов. И этому человеку я теперь сам почти под самый нос сунулся…       А куда теперь деть глаза? А как теперь жить? Сплошное «А» с вопросительным знаком на конце. Тревожное, совсем не приятно-стонущее «А». Помогите…       Класс встречает его дружным хором голосов, вставая для приветствия чуть ли не по линеечке. Словно счастливые первоклашки, что всё ещё верят в то, что школа — их второй дом, и любят учителей, как родителей, а не заёбанные этой жизнью и «второй семьёй» выпускники.       Но я-то знаю, что «папа» он только для меня. Вообще-то, не доказано! Ну здравствуй, отец.       А мне вставать страшно. Сидя я ещё не такой заметный. Он меня тут не ждал. Пф, я его тут не ждал! Надеялся и верил… Где вообще наша учительница? Когда-то в детстве папа брал меня с собой на работу. Тогда меня оставляли на попечении очень милой секретарши и я, будучи маленьким ребёнком, ещё не понимал, что могу кому-то мешать своим присутствием.       У меня рот открыть не получается. Хотя я столько всего мог бы сказать! Но нельзя. Один неправильный вдох и я взвою от счастья на манер сигнализации. Как же схожи ощущения.       Урок начинается, а я ещё долго не могу заставить себя его слушать. Просто смотрю. Жадно вбираю в себя каждую чёрточку его серьёзного, даже сурового лица. Каждую складочку на одежде. Каждый блик на пряжке того самого ремня. Боже… Дыши.       Кто вообще, надевает ремень с подтяжками? Выпендрёжник! Если и снимет, то по твою душу. Прекрати сжирать его глазами! Всё равно ведь проиграешь, если посмотрит в ответ.       Он берёт ту самую указку. Что-то показывает на доске. Мышцы вытянутой руки слегка напрягаются… Зачем он так закатал рукава? За что? Угомонись, чудище озабоченное! Даже девочки так на него не реагируют, хотя восхищение в их взглядах сложно не заметить.       Не ревную. Вот совсем.       Его искрящиеся звёздным светом глаза опасно прищуриваются и пробегаются по рядам в поисках жертвы очередного вопроса. Коротко стреляют в мою сторону. «Что ты тут забыл, мальчик?» Заметили! Меня заметили!       Заметили и прошли мимо. Может, оно и к лучшему. Ещё бы секунда и я бы позорно отвёл взгляд или вовсе упал на парту замертво. Во мне начали бороться два противоположных желания: показательно играть с ним в гляделки весь урок и больше никогда не отрывать взгляд от своих сложенных на парте рук.       Это безопаснее чем смотреть на его сжимающие указку руки. Иногда собирающиеся морщинки на лбу. Тонкие губы, шевелящиеся для меня почти беззвучно. Глаза, постоянно меняющие оттенок своей синевы... Но я, кажется, наплевал на безопасность. Как и мои родители восемнадцать лет назад!       Теперь они тоже прожигают меня в ответ. Раз в несколько минут возвращаются ко мне, кажется, становясь на секунду почти тёмными. Тёмное грозовое небо. Тучи подтягиваются неумолимо, но молния ещё не бьёт. Он ждёт от меня чего-то? Да, например, когда ты растаешь в воздухе и перестанешь вызывать подозрения своим чрезмерно довольным выражением морды лица.       На этом уроке меня не трогают. Просто оставляют молча наблюдать за мучениями остальных. Хотя ответить хочется. Очень хочется. Я старательно концентрирую всё своё плавающее внимание на вопросах. Даже почти уверен, что знаю все ответы. Не зря столько страдал! Но меня не спрашивают. Хотя я тяну руку и даже выкрикиваю ответы с места. Ему не нравится, это я тоже знаю.       Очень хочется выкинуть что-нибудь эдакое. Сорвать как-нибудь урок. Чтобы внимание всего класса было приковано ко мне. Чтобы его внимание было приковано ко мне. Показать, что я здесь особенный. Что знаю его лучше и дольше всех остальных. Могу себе позволить общаться с ним почти как с другом. Это моё!       За инструмент в этом кабинете, уже, кажется, сели все, кроме меня. Хотя все они играют недостаточно хорошо. Не для него. Я могу лучше! Ревнивый ребёнок, знаешь же, что тебе всё равно положены индивидуальные занятия! Как звучит-то…       А он здесь такой серьёзный. Требовательный. Строгий. Просто до дрожи. Здесь ему нужно контролировать целый класс, а я у него был один. Со мной он тоже таким был первые недели две. Потом сменил тактику. Стал чередовать кнут и пряник. Кто знал, что кнут тебе понравится даже больше, а, Шастун? Кто знал, что подвывающая где-то на фоне совесть окажется настолько слабее и глуше бурлящей внутри радости встречи.       В классе идеальная дисциплина: никто никого не перебивает, все слушают его приятный голос, затаив дыхание. Все же понимают, какой это кайф? Или я один тут слюной исхожу? Только я беспокойно еложу на стуле, то и дело подпрыгивая на месте. Только мой стул так противно скрипит ножками, а ручки вечно падают на пол.       Только у меня, кажется, отрастает самый настоящий хвост, радостно виляющий мной из стороны в сторону, когда Он улыбается на правильный ответ. Кому-то другому. Это всё моё! Родное. Как же я скучал, пиздец...       — Шастун! — Рявкнули на меня, когда я в очередной раз перебил запнувшегося ученика.       Тихо пискнув, прячусь под парту, не переставая глупо хихикать. Сделай так ещё раз, пожалуйста! Он недоволен. Это не повод броситься к нему и вертеться рядом с радостным визгом. Следи за своими конечности! Ну вот…       От моих движений парта сдвигается вперёд, зажимая весь ряд. Поднимается волна недовольных выкриков. Все оборачиваются на меня. Я спешно вылезаю из-под парты, не забывая стукнуться о неё головой, и возвращаю стол на место. Шум, конечно же, поднялся на весь класс. А никого не смущает, что он назвал меня по фамилии, хотя я не появлялся здесь, кажется, целую вечность?       Больше ни одного урока не пропущу, честно!       Арсений выжидает с полминуты и лёгким постукиванием кончиком указки о ладонь, негромко прокашлявшись, возвращает себе всеобщее внимание. Вызывает у меня непроизвольные мурашки. Я быстро перевожу взгляд с движений деревяшки на его глаза и обратно. Сглатываю. Дольше смотреть опасно. Какой же он… пиздец. Смотрит ещё так… убийственно, чётко на меня. Следит за движением глаз и не говорит ни слова. Только губы на секунду поджимает, как бы говоря самому себе «терпи». Кто-то останется после уроков…       Класс действительно будто выдрессирован. Все возвращаются к работе. Я глупо-неловко улыбаюсь на косые взгляды в свою сторону. Надо бы тоже для порядка сделать вид, что я весь занят уроком. Не пялиться на учителя же я пришёл. Я вообще не знал, что он тут будет. Не знал. Жопой чуял! Вон, как её нарядил! Теперь усидеть на ней ровно не могу. Оделся опрятно, как никогда! Это же показать надо! Вёл себя тоже как никогда. Мамин мажористый музыкант. И это вообще не про музыку. А ведь он узнает... Мыши весело тусили, не зная, как близко сидит кот.       Урок закончился под мой громкий чих. Красиво. Класс быстро опустел. Некоторые девочки, как мне показалось, слишком долго крутились у учительского стола, мило улыбаясь. Я же остался на месте, давя в себе желание подлететь к мужчине с горящими преданностью глазами. Продолжал мяться на месте, выжидая момент. Язык ещё высуни. Объятий что ли ждёшь? Смешной такой.       Арсений вышел за порог проводить поток учеников. Я хотел кинуться следом. Ну, не забудут же меня здесь? Но прирос к месту, когда он шагнул обратно, не глядя проворачивая ключ в замке. Не глядя на ключ, только на меня.       Выдох застрял где-то в горле. Собери лицо, Шастун! Ахтунг! Мы разваливаемся! Плавимся и растекаемся лужей!       Почему я так скучал? Почему радуюсь ему, как дальнему родственнику, привёзшему целый мешок подарков?       Собираюсь с силами и пересаживаюсь за первую парту напротив учительского стола. Рядом. Я помню.       Стараюсь придать движениям максимальную вальяжность и расслабленность.       Нет, ничего такого не происходит. Нет, я вовсе не скучал по тебе так, что теперь меня скручивает как бельё при стирке от желания кинуться к тебе на шею и глупо смеяться. Я просто уверенный в себе выскочка, пришедший на твой урок. И что дальше? Эмоциональная встряска, всё как ты любишь.       Всё это время меня не покидает ощущение, что я просто медленно пячусь по стеночке, находясь на крайне странном ринге. Противник не кидается в атаку. Но и глаз с меня не сводит. Ты на прицеле.       Всё ещё стоит, держась за ключ. Задумчивый. Смотрит будто сквозь, но не отпускает. Чуть улыбается, поняв, что я собираюсь сократить расстояние между нами. Лёгкая добыча.       Поправляет ворот рубашки. Задумчиво перебирает один рукав, закатывает его снова. Отзеркалив его движения, я в скучающем жесте поправляю пиджак, смахиваю с него невидимые пылинки. Смотри, какой красивый. Для тебя. Оказывается.       — Ну и что ты тут забыл? — Звучит не слишком приветливо, сдержанно-насмешливо. Ты тоже мне рад. Я знаю.       Учитель уверенно подходит ко мне. Как всегда прекрасен. Он всё-таки учитель, Антон! Это аморальная пропасть, самое её днище!       Я запрещаю себе залипать на его походку. Брюки в обтяжку, сука!       Но и я не лучше.       Пытаюсь не растечься по парте, подпирая подбородок обеими руками. Он идёт на меня весь такой грозный, а я смотрю на него довольным котом. Вот она — вся суть отношений. Отношений?       — Вы обещали прийти утром. А я вот сам вас нашёл! — План склейки лица провалился. — Не зря меня ноги сюда привели. Это всё от большой любви.       Как же хорошо! Как всё правильно! Кто-то добавил зелёный. Хотя тут скорее чистый небесно-голубой, но ощущается, как мой любимый, зелёный цвет. Про голубую луну больше не шутим?       — Не зря. — Вздыхает. — Ну и как ты, выспался? — Настукивает что-то о краешек парты. Всё ещё в своих мыслях. Слишком далеко. Понимаешь. Мне сегодня снился сон. Понимаешь. В этом сне был ты и…       — Кошмары замучили! — Признаю, махнув рукой. Не сдержавшись, выдыхаю смешок, понимая, что он тоже смеётся. Как умеет, одними глазами. Не флирт. Совсем.       — Вот как. — Кивает. — И именно поэтому ты решил прийти в филиал своих страшных снов? Прямиком к спонсору эротических кошмаров. Мне нужен новый сюжет.       — Я сам не знаю, зачем пришёл. А тут Вы, оказывается, работаете, давно? — На меня смотрят так внимательно, что мысли путаются. Я сам себе не могу объяснить свои действия, а тут ещё нужно как-то вести диалог на эту тему. Я просто говорю всё подряд. Будто меня выгонят за молчание. — Весь такой… Остановись, пока не поздно, Шастун!       — Такой серьёзный… — Начинаю активно жестикулировать, будто пытаясь что-то нащупать в воздухе. — Такой строгий. Даже пугающий. Я уже успел забыть, какой Вы учитель...       Я вообще забыл, что он учитель. В стенах родного дома наши занятия воспринимаются… не так серьёзно, что ли. А тут прям школа. Пустой, закрытый на ключ класс… Ой всё, щёчки зарумянились.       Слишком много коротких видео одновременно всплывают в памяти. Как оказалось, очень даже жизненных... Слишком кокетливая улыбка. Слишком много восхищённо–мечтательных придыханий. Тебе настолько тяжело дышать? Хотя да, воздуха действительно становится меньше. Его постепенно заменяет чужой парфюм. Насыщенный, но совсем не раздражающий, с нотками свежести и чего-то сладкого.       Что это за лукавый блеск в глазах напротив?       Арсений тихо смеётся, выдыхая. Перестаёт отбивать ритм. Упирается двумя руками о парту.       — Многое же ты забыл. — Резко поддаётся вперёд, врываясь в моё личное пространство.— Если решил, что можешь безнаказанно срывать мои уроки…       Всего секунда в смене настроения. Как обычно. И я замер в свете фар, пробираемый мурашками. Жарко. Слишком близко. Он же шепчет мне это почти в самые губы, Господи! Смотрит сверху-вниз, выжигая душу. Мозг истерит, уловив знакомую интонацию, подаёт сигналы к бегству, которые всё равно никто никогда не услышит. Не закрывать глаза! Смотреть в ответ! Почему во рту скапливается слюна? Господи, о чём ты только думаешь?       Замолчав, он продолжает наклоняться ближе.       Смотрит выжидающе.       Ещё ближе.       Воздуха нет.       Я готов жалобно запищать. Секунда и…       Щёлкает меня по носу.       Несильный щелчок отдаётся звоном в совсем опустевшей голове. Арсений коротко улыбается. Выпрямляется. Плавно обтекает учительский стол, занимая своё место. Я волнисто вздрагиваю, приходя в себя. Издаю что-то между вздохом и лошадиным фырканьем. А чего это ты сейчас ждал?       Кто-то быстро пробежался по октаве, туда-обратно.       Теперь точно вспомнил. Что за человек рядом со мной. Как дышать, вспомнил. И необходимый разряд получил. А насчёт безнаказанности я ничего не думал… А может, он знает все твои мысли? Видел резко расширенные зрачки. Поэтому и играет. Каждый раз. Вы отличное развлечение друг для друга. Как гейские шутки с лучшим другом. Вот только ты вязнешь всё глубже.       — Да я…! — Порывисто вытягиваюсь на парте, доверительно тяну руки в его сторону, — Я вовсе не хотел, ничего срывать…и мешаться не хотел. Я просто увидел вас здесь и очень обрадовался… Ой врушка!       От многочасовой игры на школьном рояле меня явно спасло только скорое закрытие этой самой школы и нелюбовь Арсения к показательным казням, на которые могут сбежаться все учителя.       — Обрадовался. — Тихо отозвалось эхо с улыбкой. — А я обрадуюсь, когда узнаю, как ты себя вёл в моё отсутствие? Отчасти. Скорее всего — нет. Но это потому, что отсутствовать не надо. А вообще, что это за вопрос такой? На него можно ответить «мяу»? Очень хочется.       И смотрит так внимательно. Руки пирамидкой сложил, на локти опирается. Расстояние между нами небольшое, а он, судя по всему, даже не собирается откинуться на спинку кресла, хоть как-то его увеличивая. Я улыбаюсь довольным котом, хоть и чувствую себя мышью. Накинуться на меня могут в любой момент. Есть за что.       Перед глазами проскакивает вереница из горы невыполненного домашнего задания, которая сегодня явно станет больше, недовольных лиц учителей по второстепенным предметам, которым я за это время даже не старался понравится, а кажется, даже наоборот стал бесить ещё больше. Тут же проплыла и печальная пачка сигарет. Печальная, потому что пустая. За ней шла её не настолько грустная, полупустая сестра и пара-тройка выпитых за компанию бутылок пива.       — Ну... я не скучал. В смысле, мне не было скучно. А по Вам, я очень скучал, да! Такой сладенький, Антон! Как у него ещё глаза не слиплись, столько на тебя смотреть? Хотя он же весь этот сахар сжигает к чертям!       — Знаю.       Ухмыляется. Зараза. И про прогулянные уроки музыки? И про биологичку, которая уже готова писать на меня доклад школьному психологу? То, что я за это время с трудом успевал поесть? А ведь собирался же отдохнуть!       — Сегодня тоже успел приключения найти?       Паузу выдержал долгую. Я уже успел попрощаться с лёгкими, соображая, сколько всего он знает. Я точно на допросе. Только светящей в самую морду лампы не хватает       — Нееет…       Максимально наигранно. Ещё и глаза на него пучу, мол «Как Вы могли такое подумать?!» Даже не скрываю, насколько вру. Игривость меня не оставляет. Хотя мой «злой полицейский» холоден как айсберг. На первый взгляд. На второй — у него там тоже летают искры и хохочет пламя.       Всё кажется таким смешным. Я слишком рад его видеть, чтобы чего-то бояться.       — Да. Что это было у меня на уроке? На других ты точно отыгрался. Причём, в разы сильнее. Ну или они скоро на тебе отыграются. В школе сегодня почти не учился, как минимум сегодня — чтобы здесь на все уроки успеть. Не поспоришь.       Говорит размеренно. Жёстко. Смотрит так же. Ну точно — следователь. Зачем я киваю?       — Родителей уже нужно вызывать?       Вздыхает, будто предлагая последнюю спасательную меру. Прищуривается. Уголки губ дрогнули. Как я люблю эти игры!       Мне правда становится смешно. Максимально расслабленно откидываюсь на спинку стула. Закидываю ногу на ногу. Ебать, как тут неудобно с этими партами для гномов! Но поза есть поза. Неоднозначно взмахиваю рукой. Тоже щурюсь. Как много пафоса. Слишком много вызова. Вот уж у кого театр одного актёра! Ебать, как раз-таки может быть удобно. Не под партой же.       — Не. Не придут. Отец на работе. Мать вообще на гастролях в другой части страны. Если не мира, я уж не знаю. И что Вы мне сделаете, Господин полицейский? А ему идёт. Господин. Ему, блять, всё идёт! Эта осанка, этот твёрдый взгляд. Эти оголённые почти до самого локтя руки и так органично помявшаяся рубашка… Главное, вслух об этом не сказать. Самое главное: не вспоминать, что они с тобой делали. Главнейшее: не представлять, что они ещё могут сделать.       — А разве тебе от этого не хуже? Я же здесь. «Я могу прийти вместо родителей. Помнишь, чем это закончилось в прошлый раз?» Помню. Вот прямо сейчас вспомнил. Миссия провалена.       Я давлюсь смешком. В горле пересохло. Весь мой образ осыпается мелкой крошкой к ногам мужчины. Самому бы не посыпаться. Он же ничего не сделал. Не «напал» на меня, как несколько минут назад, даже позы не поменял! Просто слегка изогнул одну бровь и поразил слух раскатистым, бархатным шёпотом. Уверенно, не без доли ехидства. Каждый звук — мелкая иголочка вниз по позвоночнику. Взгляд тоже изменился, даже не объяснить, как именно. Просто если раньше он смотрел прямо, в упор, то теперь — будто сверху-вниз. Глаза немного прикрыл, скучающе. Одним взглядом указал команду «вниз». «Ты забываешь с кем играешь, Мальчик. Спускайся вниз и не зли меня». Тормозни свою фантазию, Антон, это уже лишнее! Родителей здесь нет. Тебя оставили с ним один на один. Что будет, если именно он возьмётся за твоё воспитание?       Коленки дрогнули. Ставлю ноги прямо, как положено. Опускаю на них вспотевшие руки, как прилежный ученик. Сам поддаюсь всем корпусом вперёд, будто кто-то натянул поводок. Этот кто-то ухмыляется одним уголком губ. А совсем недавно так светло улыбался... И откуда такая властность во взгляде? Будто не знаешь, как он умеет. Каждый раз прошибает как в первый. Сам. Всё сам. Ты мог бы отреагировать, как угодно иначе. Но.       — Может, договоримся…? Папочка. Сколько щемящей кротости в голосе, Тоша! Где твоя игривая развязность? Что за детский лепет? Откуда столько надежды и обожания в твоих больших глазках? Щеночек просто снова ждёт объятий.       — Может быть.       Снова. Сука. Бьёт в те же места, с той же интонацией. Сердце рефлекторно подпрыгивает на знакомые фразы.       А он об этом знает.       Улыбается. Дыши.       Разрешает.       Зачем-то начинает перебирать лежащие на столе бумажки, полностью на них отвлекаясь и вгоняя меня тем самым в ступор, даже сильнее чем ранее.       Молчание затягивается, а я почему-то за это время так и не посмел шевельнуться, открыто залипая на его пробегающих слева-направо глазах. Как маятник гипнотизёра...       Неужели в этих бумажках есть что-то интереснее меня?       Ещё через какое-то время Арсений всё же выглядывает из-за документов, тут же сталкиваясь с моим назойливо-печальным взглядом. Я сделал что-то не так?       Молча ставит на парту карандашницу, разворачивая её ко мне отсеком с цветными. Развлекайся, ребёнок!       Я недолго думая, начинаю стучать карандашами по парте, аки барабанными палочками. И настолько увлекаюсь этим делом, что совсем не замечаю, как на меня начинают также излишне пристально смотреть. А стоило бы наверное подумать чуть дольше, чтобы не получить этими самыми карандашами по голове.       Первые пару минут Арсений просто хмурится — с каждой секундой всё выразительнее, а потом, поняв, что останавливаться сам я не собираюсь, всё же не выдерживает.       — Антон, я вообще-то не для этого тебе их дал.       Начинает весьма миролюбиво, хотя обращение вполне можно было бы записать в «прикрикивание». Спишем на то, что ему нужно было меня перекричать. Я же сразу останавливаюсь, замерев с поднятыми перед очередным ударом карандашами, и непонимающе-невинно хлопаю на него глазами, как резко выдернутый из транса человек. Ой, неловко получилось.       — Не хочешь рисовать — посиди в телефоне. Только, пожалуйста, на полтона тише.       Поправляет очки и снова утыкается в свои бумажки.       Неужели у всех учителей работа такая скучная? А я думал, они только кровь нашу пьют, и это для них — очень даже весело!       — Не могу. — Отзываюсь тут же и, снова заполучив чужое внимание, поясняю вдумчиво. — Нельзя играть в телефоне в присутствии учителя. Тем более, сидя за первой партой.       Не знаю зачем я спорю, а уж тем более тоном типичной школьной всезнайки. Они же так говорят со всеми, кроме учителей, а у меня всё снова не как у людей получается. Я не со зла, мне бы просто рот чем-нибудь занять! Хоть бы назад не погнал…       — Надо же, Шастун, ты и правда становишься прилежным учеником! Удивил.       Сказал тем не менее без всякого удивления. Скорее выплюнул. .       — А теперь будь зайкой, посиди тихо ещё полминуты. Я уже скоро освобожусь.       На этот устало-задумчивый тон, всё ещё утопающего в бесконечной писанине человека, обижаться не получается. Как и спорить. Хотя эта самая «зайка» своей подчёркнутой слащавостью так и подбивает состроить рожицу с высунутым языком.       Что я и делаю. Зачем-то. Всего на полсекунды. Он даже не заметил, но от этого тоже почему-то весело.       «Полминуты», как это всегда и случается, растягиваются до пяти. Как минимум. Я же благополучно отвлекаюсь на рисование, не прекращая при этом говорить.       Вот теперь всё действительно как у папы на работе! Только карандаши здесь заточены даже лучше. У него здесь часто бывают дети, заинтересованные чем-то кроме музыки?       — Арсений Сергеевич, а Вам когда-нибудь говорили, что Вы странный? Необыкновенный, Шастун, ты хотел сказать необыкновенный! Нет, я хотел сказать именно то, что сказал. А в такие сопли я даже с самыми умными девчонками нашего класса за списать не ударялся! Парни узнают — засмеют! Хотя тут, скорее всего, даже изобьют!       — Предположим, случалось. Но теперь мне интересно узнать, какие конкретно ты выкладываешь в это смыслы! И вот не стыдно человека отвлекать?       — Ну… Вот смотрите! Мы с Вами долго не виделись, Вы куда-то пропали. И при последней встрече мы, кажется, даже разругались, так, что я вполне мог бы обидеться…       Мог бы обидеться за весь тот позор, если бы теперь не болтал ножками, забыв про тесноту парт, и не скрипел цветными карандашами по листочку. Ни дать ни взять — детский сад, вторая группа!       — А ты на меня обиделся?       Перебивает даже как-то почти резко. Ручка, которую он по привычке зажал между пальцами, уж как-то очень громко легла на стол. Заставляя вместе с этим стуком поднять на него глаза, тут же теряясь в совсем не наигранной обеспокоенности чужих глаз. Ну вот теперь он точно смотрит только на тебя, чего же ты не радуешься?       Его правда так это волнует?       — Нет-нет! В смысле, обиделся бы, будь мы в каком-то кино, да! Тогда бы я должен был на Вас обидеться, и очень сильно! Так, чтобы мы, встретившись теперь, буквально столкнувшись в таком неожиданном месте, должны были ещё долго избегать друг друга и делать друг другу всякие гадости. Ну так… по классике жанра!       — Ага.       Уже на моменте с этим тихим поддакиванием мне следовало бы поймать себя за язык и задуматься о том, что не следует вываливать на кого-то все свои бредовые фантазии и уж тем более не на прямого их участника. Но…       Картина псевдо-романтичного, почти семейного по степени накала страстей скандала, со всеми из этого вытекающими вспыхивает перед глазами в таких красках, что здравому смыслу остаётся лишь печально покрутить пальцем у веска. Полёт фантазии не останавливает даже стучащаяся где-то на грани слышимости мысль о том, что для таких поворотов сюжета персонажи должны состоять в хоть каких-то отношениях. Как минимум в тех, о которых снова и снова нашёптывает назойливый внутренний голос. И хрен знает — в шутку или нет.       Под конец своей непрошенной речи я почти был готов скрипеть зубами от ненависти к тому Арсению из моей головы, что уже во всю крутил романы с учителями из моей школы. Показательно. Желая поставить на место мальчишку, который совсем забылся сдуру и стал требовать слишком много. Чтобы столкнуть его в самую пучину ненависти. Потому что мы не пара, Шастун!       — Вот... А теперь мы просто сидим здесь, будто ничего такого не случилось, и не вписываемся тем самым ни в один шаблон! Это же странно!       Странно понимать всю несуразность происходящего у себя в голове и никак это не останавливать. Понимать, что у нас с Арсением никогда ничего такого не случится, как минимум потому, что он взрослый человек, решающий все проблемы словами через рот. Как максимум — потому что никаких «нас» нет и быть не может. Но упорно тонуть в этом бреду, не задумываясь делясь им с ни в чём не повинным слушателем.       — Антон, порой в твоей кудрявой головушке рождаются очень странные сравнения, ты знаешь об этом?       Тон мягкий, беззлобно-насмешливый, будто одними словами треплющий по этой самой «головушке», тем не менее, разбивающий в осколки кадры наваждения.       Реальность тихая, обескураживающе уютная. Впивается в слух мерным тиканьем часов. Греет пальцы, почти выскальзывающими из рук карандашами.       И смотрит на меня всё понимающим взглядом, как привыкший в этой жизни ко всему санитар психиатрии. Бляяя!       Действительно.       Сколько из таких сравнений я уже сказал вслух? А сколько он запомнил? У нас таких, как ты, здесь два.       О чём я только думал, начиная свою пылкую речь ни о чём? Действительно пылкую. Жестикулировал много, как никогда, во всех подробностях картину обрисовывая. Если бы только на бумажке…       Как я мог позволить себе открыть рот, прекрасно зная, что совсем не могу его контролировать, когда руки чем-то сильно заняты? Зачем, блять?!       Ещё и Арсения ни за что ни про что волноваться заставил.       Из нормальных здесь явно только портрет дедушки-Чайковского на стене, да и тот уже бы давно усомнился в своей адекватности, принуждённый такое наблюдать.       — Да. Это всё бред, простите!        Рисунок сминать не обязательно.       Заливаясь краской по самые уши, поднимаю взгляд, к своему ужасу не находя учителя на прошлом месте.       За нежданным-негаданным, как всегда, сеансом самобичевания я упустил момент, когда Арсений успел убраться на своём столе и скрыться в подсобке.       — Будь мы с тобой в кино, я бы сейчас отвёз тебя куда-нибудь в лес, а не к себе!       Мимолётное игриво-щекочущие прикосновение к плечу заставляет меня тихо крякнуть и залиться сначала неловким, а затем и вполне счастливым смехом. Смысл услышанного доходит до меня только вместе с поворотом ключа и подбадривающе-беззаботным       — Я тоже соскучился. Тараканы запускают фейерверки.       Несколько раз глупо моргаю и вскакиваю следом. До самой раздевалки плетусь за ним, почти повисая на его плече. На нас все оборачиваются, да и пофиг. Теперь он меня от себя не отгоняет, только тихо посмеивается, косясь на мою довольную рожу. Даже приобнял за плечо, закрывая и удерживая от сносящего всех людского потока. Молодец, Шастун. Своей здешней популярности тебе было мало. Теперь все будут шептаться о том, что ты ещё и у Попова под покровительством. Его здесь, судя по всему, уважают.       У раздевалки смотрит на меня оценивающе-осуждающе.       — Оделся ты конечно…       — Красиво? Можно ещё больше кокетства в голосе? Ага, на месте ещё покрутись и одну ножку в коленке согни.       — Красиво-красиво! — Будто не желая спорить с маленьким ребёнком. — Кто тебя, такого красивого, лечить будет? Заботливый.       — Добрый доктор Ай Болит! Счастливый такой! Не забудь, что у тебя в кармане куртки шуршат сигареты.       Арсений стоит, оперевшись плечом о дверь раздевалки, и старательно сдерживает улыбку, глядя на то, как я прыгаю между рядов, собирая и снова раскидывая свои вещи. Одеваемся в ритме танца, так сказать.       — Вешалку не сшиби, дитё малое!