Семь нот до любви

      Всю дорогу до его дома я болтаю без умолку. Теперь, сидя в его машине, я совсем не чувствую страха, даже если бы он решил увезти меня в неизвестном направлении. Чувствую только, что хочу рассказать обо всём и сразу. Я говорю, пока мы едем в машине, пока поднимаемся на лифте, пока разуваемся и моем руки… Именно вместе.       Честное слово, такое полномасштабное нарушение личных границ мне ещё аукнется! Но отходить от него не хочется ни на шаг. Слипшиеся макарошки — далеко не самая вкусная пища, но явно не в нашем случае.       Ещё и воду для меня настроил, вклиниваясь в процесс мытья рук, чтобы я заболтавшись эти самые руки не сжёг.       У него в квартире, оказывается, очень приятно пахнет ароматическими палочками с шиповником и корицей.       Кажется, я уже успел поминутно пересказать две последние недели своей жизни. Естественно, замалчивая о тех вещах, за которые мне могло бы влететь. Хотя он же «знает». Всё это время Арсений меня слушает. Действительно слушает. Задаёт уточняющие вопросы, расспрашивает о впечатлениях, иногда смеётся. Хвалит за всякую мелочь и недовольно шикает, когда я несколько раз сматерился увлёкшись. С ним так легко.       Даже сейчас я хожу за ним хвостиком по всей квартире, продолжая говорить.       — А потом мы с Позом, Горохом и Журавлём собрались отмечать победу... Басня какая-то.       Не замечаю, как перешагиваю порог его спальни. Светло. Уютно. И слишком лично. Но меня уже не остановить.       — Матвиеныч слился. Он у нас святой трезвенник.       Рассказывать о своих друзьях оказывается ещё веселее, чем о себе самом. Я честно не знаю, зачем ему вся эта информация. Мне просто хорошо. А он сам приучил выговариваться. Кровать большая. Идеально ровно заправленная. Наверное, ему тут одиноко… Ты не будешь думать о его личной жизни. И так все границы нарушаешь!       Очень хочется запрыгнуть на неё и разлечься звёздочкой, ловя последние лучи уже совсем холодного солнца. Так по-кошачьи... Но, во-первых, декабрь на дворе. Световой день учитываем, Антон! А во-вторых, ты бы ещё его рядышком представил! Чтобы было кому пузико почесать.       Арсений останавливается напротив шкафа с зеркальными дверцами. Щёлкает подтяжками.       — Курил? — Спрашивает буднично, слегка выбивая меня из рассказа.       — Ага. — Отвечаю на автомате, даже как-то радостно. Мыслями всё ещё находясь в потоке воспоминаний о победе нашей команды.       Арсений стоит от меня в профиль, но я всё равно понимаю, что он хмурится. Ещё несколько секунд упорно не понимаю, почему. Вернись в реальность, ты проебался!       — Только со второй недели… — Добавляю запоздало и заметно тише. Упс. Осознал.       Сам себя уболтал, и этим воспользовались.        Подвисаю на том, как он расстёгивает пуговицы рубашки. Время застыло в напряжении.       — Сколько?       Сердце больно ударяется о рёбра.       Щёлкает пряжка ремня.       Этот страшный звук вкупе с вопросом и его холодностью заставляет меня мелко вздрогнуть всем телом. Запускает волну болезненных мурашек и на мгновение отключают мозг. Лучше бы он больше не включался, потому что, включаясь, тот явно начинает играть против меня.        — Полторы…пачки...       Не уверен, что меня услышали. Не уверен, что сказал именно то, что надо было. Не уверен, что останусь человеком в ближайшие минуты.       Нервно облизываю губы, борясь с туманом перед глазами. Успокойся.       — Ты выходить собираешься? — Спрашивает, не оборачиваясь. — Мне как бы переодеться нужно. — Поясняет, заметив мой ступор.       С громким неловким «А.О.Ой!» я разворачиваюсь и выбегаю из комнаты, несколько раз подпрыгнув на месте, потому что начинал запинаться о собственные ноги. Кажется, слышу за спиной тихий смех.       Вру. Ничего я не слышу. Кроме звона пряжки и бешеного стука сердца. Зайдя за поворот в коридоре, я начинаю идти по стеночке. Сейчас бы скатиться по ней, как в кино, тяжело дыша. Но дышать у меня не получается.       Он специально! Он всё это специально! Спросил — специально. Щёлкнул — специально. Чтобы меня всего прошибло, как выдрессированную на звук собаку. Закрепляет эффект, так сказать. Проверяет отклик нейронов мозга. Отклик, конечно, приходит. Не мог не прийти. Но не пройти же на границе панической атаки!       Воображение ловко вырисовывает собственную фигурку, вжатую в чёртовы зеркальные дверцы.       Реальность распадается на бесформенные яркие пятна. Вместо неё перед внутренним взором предстаёт картина, которую я будто бы наблюдаю со стороны, возвращаясь на порог чужой спальни. Арсений всё так же стоит перед шкафом. Медленно расстёгивает рубашку с самого воротника. Вот он подзывает меня к себе. Почти ласково. Как тогда. Я подхожу, как в замедленной съёмке. Послушно. Доверчиво. Он осторожно касается моей щеки. Что-то шепчет одними губами… На них воображение останавливаться не будет. Как жаль… Моё тело резко разворачивают лицом к зеркалу. Быстро. Жёстко, будто в профессиональном захвате. Пробирающее рычание. Я успеваю вдохнуть, но не выдохнуть. Что-то пищу. Меня не слышат. Прижимают к дверце шкафа. Чужая рука ложится в центр спины, практически вдавливая в неё. Горячая. Сильная. Как я помню. Моё дрожащее тело оказывается зажато чужим. Руки умело расстёгивают ширинку, оставляют меня без брюк. «Ты так и не научился держать слово. Почему ты такой непослушный, Маленький?». Снова этот дьявольский шёпот. Даже здесь он просит меня дышать. Или это я так пытаюсь себя спасти? Звон выпускаемого из шлёвок ремня. Моя прогибающаяся спина. Резко вдыхаю, поднимаю взгляд на наше отражение. Он здесь кажется намного выше. Стоит за моим плечом, нависает. Глаза у меня тут красивые, большие. Мои напуганные глаза, его хищный оскал... Беспощадная, сжирающая, тёмная буря во взгляде. Задыхаюсь. Обжигающее шею дыхание и дрожащие колени. Плавлюсь. Сжимающие ремень руки и наворачивающиеся слёзы. Удар кожи о кожу и застрявший в горле вскрик! «Пожалуйста! Сильнее…». Пожалуйста, хватит!       Трясу головой так сильно, что шея начинает болеть. Морок медленно отступает. Уползает, отдаваясь эхом «моих» жалких всхлипов.       Обнаруживаю себя стоящим посреди гостиной. Жарко. Ноги и правда трясутся. Почти подкашиваются.       Дышать. Надо дышать. Что это было вообще? Очень впечатлительный мальчик!       Кидаюсь к деревянному гиганту как к спасательному кругу. Это почти всегда успокаивало. С недавних пор. С какой-то неожиданной нежностью провожу кончиками пальцев по клавишам. Это его инструмент — его сердце. Место силы. Центр дома, как когда-то печка. Ни пылинки. Играет часто.       Правила просты: закрыть глаза. И нежнее. Ля‐ля-фа. Сердце бьётся ровнее. До–ми-ля. Лёгкие заполняются воздухом. Ми-ре-до. Мир обретает привычные очертания. Фа-соль-фа. Мысли похожи на скучающих мух. Ре‐ми-ля. Шаги за спиной, почти не слышно. Соль-Си-Фа-Ми. В этих звуках нет смысла. До… На пояс ложатся горячие руки.       Вздрагиваю. Мысли смешиваются. Рука сама отдёргивается от инструмента. Это не я! Я ничего!       — Спину забыл выпрямить. — Выдыхают сзади. Голову мне на плечо опустил. Руки поднимаются выше. Выпрямляют. — О чём задумался? Сегодня он узнал, насколько бурным может быть моё воображение. Оценил в полной мере, незаметно забирая помятый листок к себе в дипломат.       Он знает, что я бы ни за что не прикоснулся к инструменту просто так. Знает, что, возможно, мне сейчас очень нужна помощь. Но что делать, если спасать меня нужно от самого себя? «Дыши, Шастун».       Тихо, по-домашнему. Так обычно не общаются. Слишком тактильно. Наверное, он почувствовал мой страх и решил успокоить. Только теперь моё сердце ничего не успокоит. Совсем ни о чём. Вообще ни о чём. Ничего не было. Никогда не будет. В прошлый раз ты тоже успокаивал себя тем, что это шутка. А теперь подсознание решило подшутить над тобой. — Играть... в квартире, наверное, неудобно. Ну… соседям мешает и всё такое. На Вас когда-нибудь жаловались? Надо же, почти не соврал! Дышать получается почти ровно. Даже улыбаюсь под конец. Хотя что-то внутри дрожит стрункой. Прикрываю глаза, пытаясь осознать переход из фантазий в реальность.       — Насколько я знаю, сверху пока никто не живёт. Но я всё-таки стараюсь подбирать для игры такое время, чтобы никто из соседей точно не спал. Так что, нет, пока на меня никто не жаловался. Даже пару раз благодарили за музыкальное сопровождение ужина. — Улыбается. Такой тёплый, снова накрывает собой, как одеялом. — Тебе не кажется, что ты уже давно мог бы перейти со мной на «ты»? Или Вам так нравится официальное обращение, Антон Андреевич?       Он никогда не обращался ко мне на «Вы». Видимо сразу понял, что такое обращение скорее вызовет смех, чем благодарность за уважение. Я как-то сразу стал просто Антоном. Может показаться, что мы не на равных, но мне так комфортнее. Мне нравится то, как он произносит моё имя.       — Нравится! — Улыбаюсь почему-то смущённо, но так ярко, как сам от себя не ожидал.       Нравится, то как правильно лежат чужие руки на моей талии. Нравится, как меня обнимают со спины. Крепко, но без напора. Тепло. Правильно. Будто мы стояли так всю жизнь. Нравится дышать через раз и пропитываться его парфюмом.       Это ненормально. Это ровно то, что нужно. Он тоже по мне скучал. Или нет. А как он жил эти две недели?       Разворачиваюсь к нему лицом. Меня отпускают. Сразу хочется вернуть руки на место. Их законное место. Чудище тактильное!       Это мой Арсений. Такой тёплый, домашний. В нежно-голубой кофте-рубашке и светло-серых штанах. С немного взлохмаченными волосами и тихой улыбкой. Я его не боюсь. Я боюсь своих мыслей о нём.       Лучше бы он и правда сделал что-нибудь такое. Чтобы меня уже отпустило. Живи теперь в ожидании. Он с тобой добрый, заботливый, как с нежной ромашкой. А ты думаешь о нём такое! Мелкий развратник. Но ведь даже в подсознании ничегошеньки не появляется из ниоткуда. Ты знаешь, каким ещё он может быть. Видел. Чувствовал. Эта тёмная сторона притягивала и пугала до дрожи. Но даже если он выпустит на тебя всех своих демонов, ты продолжишь ему глупо-влюблённо улыбаться. Как теперь. Думаешь, он этого не замечает? И какого ему жить с этим? Это ведь ненормально!       Арсений кивает на стоящий рядом стул со стопкой одежды и уходит. Когда только успел?       Одежда пахнет свежестью, точно только из стирки. Но её явно давно не носили. Он специально искал у себя что-то на мой размер? У него везде такой идеальный порядок? Такой опрятный человек никогда не посмотрит на неуклюжую шпалу. Подобная педантичность может быть признаком какого-нибудь психического расстройства, подумай об этом, Антон! Никто не идеален, он — не исключение. Включи уже голову!       Так. Молча одеваемся и не загоняемся. Красная футболка, чёрные штаны. Всё просто, без рисунков. У него точно всё там разложено по цветам и в алфавитном порядке. Славный малый, но педант.       Он выдал мне одежду — значит, я тут надолго? А зачем? А как вообще? Всё равно домой не хочется. Радуйся.       Сложил свои вещи на тот же стул. Сумку оставил тут же.       Телефон брать совсем не хочется. Может, нужно написать маме? Отчитаться, что я у Арсения? Можно ли назвать его просто «Арсом»? Или стоит придерживаться образа даже в переписке с родной матерью? Она же всё шифруется. Их общение просто запредельно интеллигентно. Хотя она для него просто «Мая». Он нас всех околдовал?       Одевшись, продолжаю глупо стоять посреди комнаты. Садится на диван одному как-то неловко. Как вообще разрешается шевелиться на чужой территории?       Комната светлая. Тёмная мебель её совсем не уменьшает. У двери большой шкаф почти на всю стену. Дальше свободная стена. Только плазма, плоская тумба под ней и пианино в углу у окна. Напротив диван. Тот самый. Помнишь, что было в прошлый раз? Потому и боишься на него садиться? Так. Не отвлекаемся.       Много книг и мало фотографий. На видном месте их нет вообще. По бокам от окна большие горшки с какими-то цветами. Любит растения? А животных? У него должен быть кот. Большой чёрный кот. Будешь ему его заменять?       — Ты голодный? — Арсений возвращается с тарелкой бутербродов. Ставит её на уже знакомый столик.       — Не очень. — Хотя бутерброды выглядит аппетитно. Вечно он меня кормит. Уже неловко его объедать. — Что ж… — Хлопает в ладоши. — Значит, можно садиться за работу. Сейчас как раз подходящее время!       Он выглядит каким-то коварно-воодушевлённым. Зачем-то подходит к пианино и пододвигает к нему ещё один стул.       — А...? — Загружаюсь. — Ну нет! — Вздыхаю, закатывая глаза. А в прошлый раз был бы только рад.       — Давай-давай! — Подталкивает меня к инструменту. — Сыграй мне что-нибудь! Начнём с чего-то попроще, например… Воспоминания о мазурке! Какие воспоминания? Я ничего о ней не помню! Может, просто потанцуем?       — Может, договоримся на Собачий вальс? Ага, стиль собачки!       Отрицание пройдено. Начинается торг. Оборачиваюсь на него через плечо, смотрю с надеждой. Ну, как смотрю, он снова подошёл ко мне вплотную. Безапелляционно толкает мои вросшие в пол ноги вперёд. У него это медленно, но получается. Я упираюсь как могу, хотя орудие пыток всё ближе.       — Неет! — Тянет, почти смеясь. — Ты ведь так хотел продемонстрировать мне свои знания сегодня на уроке! Мы с тобой не занимались две недели. Это плюс-минус шестнадцать часов. Плюс твоё домашнее задание. Теперь ты таким детским садом не отделаешься. Вот привяжу тебя к стулу, будешь отрабатывать!       И улыбается, козёл. А я, кажется, видел порно, которое начиналось с похожей фразы. Честное слово, лучше возьмите натурой. Я отработаю!       — Не хочу! — Завываю, когда меня все‐таки усаживают на несчастный стул. Хочу. Очень хочу. Удивить его хочу, порадовать. Лучше всех, кто был сегодня на уроке, хочу!       — Придётся! Это произведение — ещё не самое страшное, что есть в экзаменационной программе. А с экзаменами с тебя теперь не слезут. Ещё и выступления скоро. Чем ты думал, когда вернулся в школу и напомнил всем о своём существовании? Теперь мне придётся тебя тиранить. Но лучше уж это буду я, чем кто-то другой, верно?       Спрашивает почти заискивающе, но так сука уверенно, урчаще! Ответ ему не требуется. И зачем я столько раз подчёркивал его особенность для себя? Сам же все оружия выдал.       Маме так и скажу: «Лучше пусть это будет он, чем кто-то ДРУГОЙ, верно?» Вот и решили. Ей же Арсений нравится. Даже очень. Значит, и эта новость ей понравится, ведь почему бы Арсению всё-таки не понравиться мне? Мама! Она всё спланировала. Может быть, она ещё в детстве заметила у меня какие-то наклонности и, принимая неизбежное, решила отдать тому, кому точно доверяет? Ага. А ещё ваши семьи ещё за два поколения до вас заключили брачный контракт, по которому вы предназначены друг другу!       Мозг, вообще-то, вещь очень полезная, но в присутствии Попова — абсолютно нерабочая.       Я, тем временем, продолжаю качаться на стуле, несильно ударяясь затылком о чужую грудь. Пиздец, как же он всё-таки близко. Антон, очнись, пока не поздно!       — Не буду! — Заявляю, едва ли не топнув ногой. Буду. Обязательно буду. Сколько скажешь, буду. Но сначала — обязательный ритуал, сам понимаешь.       — Ну что ты разнылся, как маленький?       Тяжесть чужих рук на плечах тянет к земле. Поздно. Курок взведён. От резкого строгого тона тоже что-то тянет. Я затыкаюсь. Замираю, как перед выстрелом. Шею обжигает мимолётное касание больших пальцев. В солнечном сплетении пульсирует щекотное ожидание чего-то.       — Или мне вместо пропущенных часов начать считать что-то другое, м?       Спрашивает вкрадчиво-угрожающе, слегка склонив голову на бок, подавшись к самому уху. Пальцы крепче вцепляются в плечи, болезненно-приятно разминая.       Это выстрел. И мне бы заскулить. Ну или хотя бы припомнить, что он, вообще-то, сам решил исчезнуть на эти две недели. Бросил меня у самой границы уже горящих дедлайнов, очень непрофессионально с его стороны! Напомнить.. Ну так, чисто чтобы порадовать остатки гордости. Или уже останки. Потому что я даже слов таких вспомнить не могу.       Короткие разряды от тихого рычания в чужом голосе проходятся по всему позвоночнику, отдаваясь искрами в подушечки пальцев. Дыхание обжигает шею. Такое, сука, ровное... Поделитесь воздухом! Шёпот обволакивает, заполняет собой всю черепную коробку. Мягко, но точечно бьёт в каждую клеточку мозга. Всё внутри подпрыгнуло и сжалось от осознания угрозы.       — Нет!       Выдыхаю протестное, напуганное пищание. Скашиваю глаза в сторону, пытаюсь поймать взгляд. Зачем? Это же убьёт меня окончательно! Попросить о чём-то одним взглядом? Искать пути спасения? Поздно. Ловушка захлопнулась. Бунт подавлен. Я, чёрт возьми, совру, если скажу, что мне всё это не нравится!       Нравится его жёсткая хватка. Нравится внутренне скулить от вибрации в голосе. Нравится плавится от страха перед образом, который я, возможно, сам себе придумал. Бояться чего-то не должно быть так приятно. Я ненормальный, но мне нужен этот разрывающий сердце адреналин. Я готов провоцировать его снова и снова, но сейчас придётся играть. Хороший мальчик.       — Славненько! — Медленно выпрямляется, держит чуть мягче. — У нас осталось не так много времени. Работаем-работаем! — Достаёт ноты, хлопает в ладоши, подгоняя.       И мы работаем. Действительно не так долго. Я играю минут сорок, может чуть больше. За привычной нагрузкой мозг странно расслабляется, переключается, хотя, казалось бы, наоборот — приходится напрячься.       Музыка увлекает, забирает в себя, расставляет мысли по местам. Голова неприятно пухнет от объёма информации и движений, за которыми нужно уследить, но это ощущается правильно. Я не замечаю, как проходит время.       Это похоже на возвращение домой. Где всё тихо и спокойно. Правильно. Музыка радостная, звонкая. Я ему рад. Сердце пляшет мазурку и не желает останавливаться.       Арсений привычно сидит рядом. Следит строго, внимательно, но снова становится собой. Одобрительно кивает, хвалит меня за то, что я всё-таки занимался сам и не растерял весь навык за эти две недели. В его глазах танцуют искры солнечного света, и сам он будто с трудом сидит на месте. Тебя не позовут на танец, не думай!       Я снова Умничка. Его. Как я жил без этого?       Уже не помню. Хорошо, что рассказал обо всём заранее.       А потом зовёт за собой на диван. Осторожно перехватывает с инструмента мои чуть дрожащие руки и мягко тянет на себя. Кормит заслуженными бутербродами. Меня накрывает какой-то совсем детский восторг, когда он неожиданно достаёт пульты от крутой приставки. Нельзя прыгать по чужому дивану.       — Ой ты господи, с ребёнком поиграют! — Вскликивает восторженно-умилённо, заметив мои горящие глаза. — Ты ведь просто хотел внимания… — Шепчет задумчиво, продолжая улыбаться.       Смотрит на меня оценивающе, будто впервые видит. Я в это время заворожённо листаю каталог игр, едва ли не высунув язык.       — Ты чё такой довольный, Шастун? — Оборачиваюсь на его неожиданное замечание. Сидит полубоком, закинув руку на спинку дивана, смотрит на меня с каким-то сомнением. А мне нужно срочно захлопнуть рот. — Думаешь, в этом списке не найдётся виртуального рояля, на котором тебя заставят играть? — Говорит грозно, но глаза хохочут, едва ли не громче моих. Как же я его люблю. Нельзя кидаться на шею к взрослому мужику.       Но Арсений не какой-то там. Арсений классный. Весёлый и очень азартный. Мы играем почти весь вечер. Шуточно переругиваемся и гоняем друг друга по всей комнате. С ним бывает так легко, будто пришёл к Димке на ночёвку. Ночёвку?       «Очнулся» я, когда за окном была непроглядная тьма. Наигравшись, мы включили какой-то фильм, сейчас он почти заканчивается. Обнаружил себя лежащим головой на чужих коленях. Как к этому вообще пришло?       Рука, осторожно перебирающая волосы, лишает всякой возможности мыслить. Вздыхаю, блаженно прикрыв глаза. Хорошо. Просто хорошо. Не важно, почему и как. Главное не урчать. Только бы не урчать!       — Кот, тебе домой не пора? — Раздаётся спокойное, тоже почти убаюканное. Кот. У него есть кот. Большой неуклюжий кот. С зелёными глазами. Кот лежит на коленях у сидящего на диване мужчины. Едва слюни не пускает ему на штаны от того, как приятно его чешут за ушком.       В комнате горят только два ночника по бокам от дивана. Приятно. Тепло. Почти интимный полумрак. О чём был этот фильм?       — Не гоните! — Крепче хватаюсь за его ноги. — Дом такой большой, и я там совсем один.       А ещё там гора домашки и неизбежные мысли о том, насколько ненормально всё происходящее в этих стенах.       — А как же друзья? Тебя там ещё не потеряли? Ты даже никому не писал сегодня... Он всё ещё может о ком‐то думать? Я же сейчас усну...       — Они уже привыкли.       Еложу головой, устраиваясь удобнее. Чтобы точно не прогнали. Ещё бы лапки вперёд вытянуть и фыркнуть причмокивая.       — Как вы тогда отметили? Ты так и не дорассказал. Ах да, то, с чего всё началось.       — Хорошо.       Надо произносить меньше слов с Р. Сдерживать довольное урчание всё сложнее.       — Ты пил? — Спрашивает почти утвердительно. Вопрос, очевидно, не про воду. Звучит странно: как ты можешь пить, Антон, ты же маленький!       — Да.       Мне бы поднапрячься, отвечая на такие опасные вопросы, задуматься хоть на секунду. Но импровизированный массаж головы полностью отключает мыслительную способность и заставляет говорить всё как на духу. Я даже не успеваю задуматься о возможных последствиях. Арсений говорит так спокойно. Будто совсем не настроен ругаться. .       — Вы же не попали в неприятности? — Он действительно звучит скорее обеспокоенно, чем недовольно. Заботливый мой.       — Нет. Всё было культурно. Мы тихо посидели дома.       Вспоминается небольшая квартира, больше похожая на место стихийного бедствия. Мама Макара — святая женщина!       — Уроки музыки ты так же тихо дома отсиживал...? — Почти не спрашивает, просто рассуждает вслух.       Он же не собирается говорить об этой женщине, пока рядом есть я? Хотя, возможно, сейчас в нём говорит другая женщина — по имени Профессиональная солидарность. Я не ревную.       — Я всё ещё не понимаю, зачем нам этот предмет в выпускном классе. Музычиха просто по Вам скучает. Вот и жалуется.       Арсений хмыкает. Он наверняка сейчас хочет сказать, что сдача экзаменов и хорошая успеваемость по этому предмету могли бы очень упростить мне обучение в музыкалке, но сейчас это будет слишком долго, нудно и ненужно. Я ведь понимаю. Понимаю, что не хочу ни у кого, кроме него, учиться. Так и скажу. Может, он в мою шарагу устроится? Ага, чтобы оказаться в опасной близости к музычихе! Ещё и разговоры пойдут, что Шастун и здесь — блатник. Но из-за парты я на него хочу смотреть чаще...       Мне бы задуматься о том, как мы медленно сворачиваем на обсуждение моих грехов. Быть осторожней со словами. А лучше — отрицать всё и сразу. Но... Арсений так приятно перебивает мои волосы: слегка тянет, вгрызаясь в мелкие прядки, и тут же отпускает. Не зря их отращивал! Я даже не замечаю, как его голос становится увереннее. Давление с каждым пунктом увеличивается. Будто капая неприятное лекарство. По чуть-чуть. Тихо, спокойно. Преувеличено расслабленно. Зная, что уже ввёл меня в странный гипноз, следит за реакцией. Ждёт, когда я очнусь и пойму, как близко нахожусь к обрыву. У тебя паранойя.       — Учительница биологии, которая меня ни разу не видела, тоже по мне скучает? Чем ты ей не угодил? Всё-таки докладывают. Этой женщине весь свет не угодил, и что теперь делать?       — Я так много шутил на обсуждении последней темы, что теперь она считает меня сексуально озабоченным. — Тихий смешок вырывается сам. Тогда было весело. — Хотя сама порой шутит в разы жёстче, по настроению. Может, она права? Может быть.       — А учителю физики ты зачем хамишь? Это нехорошо, Антон. Нехорошо так открыто мной манипулировать. Но кто тут будет против?       — Годами относиться к ученику и выставлять оценки только на основе первого впечатления — тоже нехорошо.       Я спокойно защищаюсь. Чувствую, как Арсений улыбается.       — Я вот всегда знал, что ты хороший мальчик. — Говорит совсем ласково. — Ты же у меня хороший?       Всё та же манипуляция, только теперь вживую, а следовательно — во сто крат действеннее. Теперь от неё не скрыться, не выдумать какую-нибудь более безопасную для сердца интонацию. Теперь от неё жмуриться и урчать не хочется, нет, теперь мы на опасной грани с потерей человечности. Той самой гранью, за которой остаётся только скулить: неконтролируемо громко и протяжно, но запредельно счастливо, настолько, что счастье это иначе как нечеловеческими звуками — уже не выразить. В то время, как тебя могут хоть наркотиками накачивать, хоть на органы продавать — уже на всё согласен. Лишь бы в руках этих беспокойно вертеться, на деле — всё больше в послушное им тесто превращаясь. Липнуть всё сильнее, желая не то что вжаться ближе, а натурально впитаться — так, как слова эти впитываются.       «У меня» бывают разные. Многие из них имеют под собой невидимый каркас в виде «Мне нет до вас никакого дела, но расположить как-то к себе надо».       «Кто это тут у меня?» — Порой излишне задорно спрашивает любой плохо знакомый с вами человек, вдруг обнаруживающий вас на своей территории и, возможно, временно — в границах своей ответственности.       «Пацаны, сегодня собираемся у меня!» — Объявил Макар, и от этих слов сразу запахло дешёвым пивом и долгими спорами насчёт состава команд в «Фифе».       Это «У меня» — тающим зефиром на язык ложится. Обнимает со всех сторон, заставляя свернуться в маленький трепещущий комочек, такой, который, кажется, можно в одной ладони от всего мира спрятать. Тихо нести, зная, что он только «У меня». Осторожно, по-свойски, но совсем не собственнически. Иногда всё же прижимая к самому сердцу, чтобы уж точно никто-никто не догадался. Чтобы услышать, как они на одной ноте трепыхаются.       А может, и не к самому. Кто знает, какие Арсений в это вкладывал смыслы? Однако человеком разумным я теперь стану не скоро. Так и растекусь по его коленям розовой лужицей — ищи-свищи в ней прежнего Шастуна.       После такого «У меня» разве что за поцелуями лезть не хочется, показывая, какой я весь его. И то, только потому, что остатки здравого смысла слабо-слабо, но всё же держат за узды.       А мне бы просто нежиться на солнышке, доверчиво подставляя бедовую головушку с тысячей и одной сотней странных сравнений. Да, я знаю, что у котов верх доверия — подставленное пузико! У меня на этот жест не хватает ни столько доверия, сколько наглости. Пока что.       А человек-солнце — бьёт без промаха, обещая заработать мне на полноценный солнечный удар, отправляет в мою сторону целую артиллерийскую очередь из комплиментов. Сердце на каждом из них подрывается, радостно в глотку улетая. Он всегда знал. Всегда верил. Просто очень хотел поделиться со мной прекрасным и поделился. Это всё его заслуга. Ты у меня хороший. В смысле? Как Ваша ответственность? Или в этом, правда, есть что-то ещё. Что-то, хотя бы отдалённо напоминающее те тонны любви, которыми меня придавило к тебе.       Я не знаю. Ничего не знаю. Меня просто нет.       Мысли текут непослушной, сладко-сиропной жижей.       На голос: мягкий, убаюкивающе-спокойный, тот, которому верится без оглядки.       Очень хочется верить, что в этих словах есть капля «мой». Мной обученный. Моя гордость. Пусть я ещё даже не сделал ничего, чем можно было бы гордиться, в такие моменты кажется, что он делает это заранее. И пока вся эта нежность медовая на тебя льётся, ты не можешь не задуматься о том, что не заслуживаешь её.       Врёт. Я был ужасным. Капризный, избалованный, ленивый мальчишка. А он был пугающе спокойным. Серьёзным до омерзения. Терпел всё и замораживал внутренности одним взглядом. Столько всего произошло за эти месяцы... А теперь мы здесь. Терпел, а теперь отыгрывается, привязав меня к себе так сильно, как только возможно. Он точно мне всё это ещё припомнит. А я буду только рад выпросить прощение. Не думай лишнего.       — Кем ты хочешь стать? — Вдруг спрашивает, почти серьёзно. Это, правда, сейчас так важно?       — Котом! — Задорно, без запинки.       Будто в подтверждение своих слов, слегка потягиваюсь, совсем по-кошачьи. О да, как давно это хотелось сделать! Прогибаюсь в спине с довольным фырканьем. Подставляясь под вторую руку, которая стала оглаживать спину, повторяя мои движения.       Этот жест мог бы меня напугать. Напугал. Где-то очень далеко, там, где я не успел это осознать. А ещё что-то неприятно зазудело где-то внутри. Неужели совесть?       Арсений тихо смеётся на мою дурашливость. Слегка наклоняется вперёд, будто крепче обнимая. Всё хорошо.       — Кооот... — Тянет, тепло улыбаясь. — Ласковый. Талантливый. Послушный. — Продолжает тоже совсем урчаще. Правдиво. Искренне, несмотря ни на что. Он, правда, обо мне такого мнения? — Всегда ведёшь себя хорошо. Правда, Антон? На тебя ведь просто наговаривают, верно? Вот оно.       Зуд становится почти невыносимым. Навязчивый вопрос «сколько?», к которому сегодня несколько раз подкрадывались невзначай, тут же убегая, снова повисает. Если не во всём окружающем нас мире, то в моей голове. Звучит набатом. Требует ответа. Не даёт больше ни о чём думать.       «Непослушный» — рычит чужой голос в голове. Совсем не так ласково, как наяву. Или эта доброта — обман? Руки холодеют, будто упираясь в холодное стекло.       Вздыхаю: тонко, со свистом.       — Тридцать. — Срывается с губ тихо, разрывая уютную тишину. Зачем?       — Тридцать? — Отзывается эхо. Зачем?       — Я выкурил тридцать сигарет за неделю.       Шепчу хрипло. Дышать вдруг становится тяжело, будто в лёгкие разом вернули весь скуренный табак. Крепко зажмуриваюсь, молясь, чтобы сверху не раздалось недовольное мычание. Чтобы руки не исчезли. Не перестали гладить. А теперь попробуй признаться себе — зачем?       — Ты же понимаешь, что это плохо. — Спокойно.       Настолько спокойно, что мне уже кажется, что меня, вообще-то, хотели навести на совсем другие мысли.       — Угу... Сам навёл.       — Для тебя же. Ну точно, сам себя сдал, идиот!       — Угу.       — Ты молодец. — Очередное согласие застревает, ударяясь о нёбо, я слушаю затаив дыхание. — Продержался целую неделю. Значит, можешь ещё. Что случилось потом? Потом я испугался, что ты больше не придёшь.       — Не знаю. Сорвался. Забылся. Переживал много. — Так виновато, будто оправдываюсь не перед самим собой. Я ведь должен делать это для себя. — Не удержался, и всё пошло по новой. Просто вдруг очень захотелось… Последствий. Страх потерял. Зад перестал ныть от воспоминаний. Руки забыл.        Руки, которые никуда не исчезли. Продолжают перебирать чёлку. Нежно, задумчиво. Вторая медленно спускается от плеч всё ниже и ниже. Заставляет окончательно вернуться в реальность. Выделяется ярким пятном среди ощущений и приковывает к себе всё внимание.       — По мне скучал. — Подсказывает коротко, ненавязчиво озвучивая все мои мысли.       Вкупе с передвижение рук это звучит слишком многозначительно. Почему-то очень хочется смеяться. С ним я стал так часто смеяться. Глупо, совсем не по делу. Хорошо.       — Забылся, но зачем-то считал каждую сигарету... — Шепчет насмешливо, недоверчиво, наклоняется ближе. — Ты курил, потому что хотел курить? — Рука на голове замирает, будто слегка тяжелея. — Или потому что хотел со мной это обсудить? — Кончики пальцев мелко похлопывают по ягодицам. Совсем случайно.       Хриплое вопросительное «м?» добивает окончательно. Тело заходится мурашками. Шестерёнки в голове лихорадочно вертятся. Щёлкают. Дыхание обрывается. Я борюсь с неожиданно острым желанием вильнуть бёдрами и согласно замычать. Дыши просто, Антон. Ну вот, приплыли. Каковы были шансы, что он не понял всё ещё тогда? Сука. Убейте меня на месте!       Всё он понял. Теперь попросту издевается. Как отец, что с серьёзным видом, пугал маленького Антона прорастающими в животе арбузными косточками. Даже манера речи та же.       Только вот я уже не маленький, и шутки эти выросли вместе со мной. Шутит их со мной без зазрений совести. Само подсознание. А я смеюсь. Смеюсь и не могу сказать «нет», ведь теперь от этих шуток, и правда, что-то прорастает в животе. Нечто совсем не арбузное.       Глупо хихикаю. Может, это нервное. Поднимаю голову. Сажусь, поджав под себя ноги, лицом к Арсению. Мне не мешают. Смотрят выжидающе.       Набираю побольше воздуха в грудь.       — А ещё... я не делал половину домашнего задания. Просиживал уроки, ничего не делая. Хамил учителям. И участвовал во всех активностях, только чтобы не учиться! Пропадать так совсем! С улыбкой.       Выпаливаю, задыхаясь от счастья, будто рассказываю о самых важных достижениях в жизни. С каждым словом лицо всё больше трескается от шальной улыбки. Воды в океане напротив опасно темнеют, поблёскивают коварством. Он всегда знал, что ты хороший, уж точно лучше, чем хочешь казаться. Что делаешь всё это специально. И теперь, так уж и быть, подыграет — тоже специально. Ре бемоль мажор!       — Всё сказал? — Пробирающе низко. Опасно. Тонкая полуулыбка колит куда-то между рёбер. Впрыскивает адреналин.       Разгоняет сердце. Хотел обсудить. Вот для этого.       — Ага! — Киваю головой как болванчик. Внутри поднимается волна визга. Улыбаюсь «Я у мамы дурачок. Бессмертный». Всё ещё тот дурачок. Который игнорировал Вас часами. Рвал учебники. Выливал на них пасту из ручек. И улыбался издевательски. «Не буду я ничего делать! Что Вы мне сделаете, а?».       — А теперь беги, Шастун! — Выдыхает, скалясь. Показательно, скрывая смех.