Семь нот до любви

      По пути домой понял, что очень хочу шоколадку. Вот прям до трясучки. А ещё хочу остаться в живых. Отчаянный псих. Чем ты раньше думал? Ладно оценки по базовым предметам выровнять получилось. А остальное? Оно ведь стало ещё хуже! Куда вообще катится твоя жизнь? Почему ты задумался об этом только под страхом получения пиздюлей? От абсолютно чужого человека, который, по идее вообще, тебя пальцем тронуть не может и носиться с тобой — не должен! Не должен срываться к тебе после работы, чтобы развлечь бедного мальчика, оставшегося дома в одиночестве. Не должен одевать, как куклу. Не должен следить за твоими оценками. Не должен обнимать и успокаивать при любом всплеске эмоций. Не должен вызывать таких эмоций. Он должен был раздражать, бесить и тиранить, как любой другой учитель. А не покупать тебе мороженое в ларьке возле парка. Парка, по которому ты сейчас проходишь. Помнишь? Здесь, на лавочке, он снова пытался поговорить с тобой по душам, ну или просто как с человеком, а не перекидываться сухими колючими фразами, которыми ты ему отвечал. Ты на него тогда даже не смотрел, хорошо хоть за мороженое поблагодарить догадался. Вкусное, между прочим, дорогое, наверное. Уже тогда за это было как-то неловко. А он-таки сумел тебя разговорить и чуть не отобрал это самое мороженое, узнав про слабое здоровье. Было смешно. Было теплее. Сколько времени с тех пор прошло? Кажется — целая жизнь. На него должно быть плевать, как на любого другого человека, случайно оказавшегося в твоей жизни на какое-то время. Какое-то. Не навсегда, слышишь? К нему не надо бежать сломя голову! О нём не надо думать ночи напролёт. Его не надо так бояться разочаровать, будто это самый важный человек в твоей жизни. Фигня, эта ваша идея! А шоколадка вкусная.       Даже глюкоза сейчас не поможет мне быстро разгрести всю эту гору домашки. Встречать Арсения, примерно делая уроки — слишком подозрительно. Но другого варианта у меня уже нет. Будто волноваться и ждать его, аки парня из армии — это окей. Кончай притворяться нормальным, Тош. Хотя бы перед собой. Ты снова в его одежде и крутишься у зеркала, будто собираясь на бал. У зеркала.       Уроки. Точно, уроки.       Время шло, а стопка тетрадей не уменьшалась. Свалить всё в одну кучу, в прямом смысле, и пытаться разгребать, хватаясь за всё и сразу — идея на миллион долларов. Голова начинала болеть от количества не нужной, по большей мере, информации. От осознания собственного бессилия перед абсолютно непонятными вещами хотелось плакать, выть и раскидывать учебники. Очень по-взрослому. Где раньше были мои мозги? Почему всё должно быть так сложно? Как я вообще дошёл до одиннадцатого класса? Где здесь вопросы по вселенной Смешариков? Я вовсе не смотрю на часы каждые несколько минут. Если долго следить за секундой стрелкой, её движение почему-то начинает вызывать неясную тревогу.       Когда я в очередной раз был готов пробить головой стол, раздаётся звонок домофона. Готовый вырваться злобный рык замер, ударяясь о сомкнутые зубы. И я замер. Несколько секунд осознавая реальность звука. Очень раздражающего обычно звука. Теперь тоже всё раздражало. Я медленно выдыхаю, пытаясь задушить неожиданную волну гнева, в основном — на собственную тупость. Так же медленно открываю глаза, веки успели потяжелеть. Я всегда засыпаю, если приходится сильно напрягаться над тем, что мне не нравится. Губы сами дёргаются в подобии улыбки. Без пяти четыре. Он пришёл. Как обычно. Это он, точно он. Кто же ещё? Кому я ещё могу быть нужен, у кого нет ключей от дома?       Может, притвориться, что я его не жду? Пусть теперь он подождёт! Кого ты обманываешь? Вон, уже вскочил, у зеркала волосы поправляешь!       Он стоит там, у ворот. А на улице уже давно не тёплый сентябрь. Свет у меня в комнате горит. Я пытаюсь отсрочить свою смерть или сделать её ещё более вероятной и мучительной ?       Заплетающиеся ноги говорят о том, что моя смерть может наступить ещё до того, как я впущу мужчину в свой дом, если не перестану прыгать через две ступеньки. Отсутствие какого-либо приятного запаха в прихожей намекает на то, что тут, возможно, не так уютно как хотелось бы. А у меня вообще есть чем его кормить? А он надолго? А надо ли сейчас в трубку что-то говорить или можно просто нажать на кнопку? Хватит разглядывать его через камеру, открывай уже!       Писк открывающейся калитки, поворот замка и один мнущийся у входной двери Шастун. Неровно дышащий Шастун. Перепрыгивающий с ножки на ножку Шастун.       Будто в детство вернулся. Папа с работы возвращается, и надо бежать его встречать. Бежать, бежать со всех ног! С радостными визгами и распростёртыми объятиями. А тот подхватит на руки и закружит самолётиком. Мама будет ругаться, что у него руки с улицы холодные, но тоже пойдёт обниматься… Сейчас папа всё ещё на работе. Теперь Тоша большой и водит домой мужиков, пока никого нет.       Двери открываются, выпуская холодный ветер, немного косо летящих снежинок и, самое главное — Арсения. Тот немного отряхивается от снега, прежде чем войти. Может, щётку подать? Ага, каравай подай, пританцовывая!       — Ты будто снова мне не рад. — Вдумчиво, но без всякой обиды произносит гость, разуваясь и вешая пальто на крючок. — Я отвлёк тебя от чего-то? Такой тактичный. Я бы пошёл его встречать, даже если бы его приход отвлёк меня от пролетающей раз в тысячу лет кометы.       — Я это… уроки делаю! — Моей воодушевлённости могли бы завидовать пионеры.       На самом деле, я крайне возмущён! Не рад? Я ему не рад?! Он, что, не видит моих горящих глаз и распирающей изнутри улыбки? Не понимает, что я держусь из последних сил, чтобы не повиснуть на нём коалой? Чёртовы нормы поведения! Почему я не могу радостно прыгать вокруг него, как кенгуру? Ты, вроде как, собирался показать себя как взрослого, нет?       Гость одобрительно мычит и подхватывает с обувной тумбочки свой портфель. Вернее нет, обычно это был портфель — сейчас это целый небольшой чемодан. Он взял с собой так много вещей? Что там может быть? Тиски для носа любопытной Варвары, Шастун! Может там лежит какой-нибудь журнал из киоска, как папа в детстве приносил?!       Смущённо отвожу взгляд, явно слишком пристальный взгляд, от чужой вещи. Ну вот, мы ещё и слова друг другу не сказали, а я уже смущаюсь! Надо взять себя в руки! Надо развернуться к лестнице. Арсений слишком воспитанный, чтобы идти куда-то вперёд хозяина дома без хотя бы немого приглашения. Хорош хозяин. Человек с работы пришёл, надо ему хотя бы чай предложить. Он же тебя всегда кормит, а ты вот всё мнёшься на месте. Ещё и дверь так долго открывал. Он наверняка успел замёрзнуть!       Руки у него сейчас тоже холодные. Но он точно до меня не дотронется, пока не помоет их. Проверено.       Поднявшись на второй этаж, Арсений немного обгоняет меня и останавливается у двери в ванную. Я тоже рефлекторно останавливаюсь. Хорошо, что коридор широкий, а то ещё столкнулись бы как-нибудь, неловко.       — Я воспользуюсь ненадолго? — Спрашивает, уже почти берясь за ручку.       — Да, конечно! — Не сразу понимаю, к чему был этот вопрос. Правда, он мог бы и не спрашивать. Хватит восхищаться каждым его вздохом! Даже у оркестровых мышей уже диатез, а им ещё весь вечер на фоне играть.       Арсений благодарно кивает и скрывается за дверью, унося с собой лёгкий запах уличной прохлады и всё тот же чемоданчик. Я, зачем-то, ещё несколько секунд стою у закрывшейся двери и только потом неуверенно, будто бы с толчка, продолжаю идти к своей комнате. Это как-то странно. Что-то тут не так.       Возвращаюсь за рабочий стол. Надо бы продолжить писать, но в итоге я лишь потерянно кручусь на стуле. Почему потерянно? Что пошло не так? Откуда это неприятное ощущение? Будто все мысли резко затихли. Настолько резко, что образовавшаяся тишина сразу начинает давить на тебя со всех сторон. Не то чтобы я думал раньше хоть о чём-то, но ощущение не из приятных. Меня что-то выбило из колеи. Что-то. Какая-то мысль раздражающе быстро мечется по голове, не даёт себя поймать. Назойливо жужжит, но не оформляется до конца.       Всё ведь нормально. Арсений пришёл. Это хорошо. Мне как минимум не будет одиноко. Как максимум — его компания, оказывается, очень мне нравится. Сейчас он в ванной. В ванной.       Моей ванной, прямо той самой, где я на него…       — Боже мой…        Вздрагивая от собственного шёпота, прячу тут же вспыхнувшее лицо в ладонях. Хочется сгорбится, собраться в комочек и глупо мычать от накрывающей меня неловкости. Это нормально. Кто не занимается подобным в душе? Ну не на него же! Ой всё, давай ещё загонись из-за того, что мы все, вообще-то, моемся голыми, и теперь, стоя в соседней комнате, он может увидеть твой призрак в таком виде! Хотя подобные фантазии больше по твоей части…       Тараканы продолжают спорить и откровенно паникуют. Галдёж мыслей заглушает щелчок открывающейся двери. Я всё же инстинктивно поднимаю голову, не открывая глаз, растираю зардевшиеся щёки. Будто от этого станет лучше. Соберись Антон! Тебе ещё с ним целый вечер провести надо. Сумасшествие.       Сумасшествие — это Арсений, вплывающий в мою комнату и тут же беззвучно закрывающий за собой дверь. На нём больше нет свитера и тёплых брюк, вместо них — чёрные штаны, вроде тех, что сейчас на мне, и кофта-рубашка, почти как вчера, но на тон темнее. Вместо длинного тёмно-зелёного шарфа — очки в тонкой, почти прозрачной оправе. Он впервые у меня дома без строгих костюмов и идеально выглаженных рубашек. Сменившаяся погода диктует свою моду, и я готов ей за это поклониться. Но. Кто-нибудь, натяните на этого мужчину мусорный пакет! Может быть тогда он будет не настолько привлекательным. Надежды, конечно, мало. Надежды скрыть сердечки в глазах — нет совсем. Нельзя так долго смотреть на него. И на эти слегка завившиеся от скопившейся влаги волосы… В каком положении мне нужно оказаться, чтобы без всяких подозрений запустить в них руку? Только скажите!       Пока я лихорадочно соображаю, насколько уже нарушил нормы приличия своим пристальным взглядом, Арсений успевает оставить свой чемоданчик на диване и двинуться в мою сторону. Не смотреть точно на него по-прежнему не получается. Ну уж простите, я не виноват, что Вы похожи на принца из сказки! А ведь я ещё над сёстрами когда-то смеялся. Больше не буду.       — Вот теперь здравствуйте, Антон Андреевич!       Он с серьёзным видом протягивает мне руку для рукопожатия. А я смотрю только на его едва уловимую улыбку. Зачем-то вскакиваю на ноги, прежде чем протянуть руку в ответ. Арсений пробегается по мне быстрым взглядом и, на секунду, улыбается до проступающих ямочек. В глазах тоже что-то блеснуло, будто хрусталь на солнце. У меня от этого взгляда и короткой улыбки что-то довольно заурчало. Тем не менее, на несколько секунд перекрывая волной тепла возможность дышать. Рука у него тёплая, но не настолько, как обычно. Он заметил. Ему понравилось. Понравилось, что я будто помечен его вещами, тоже часть его собственности. Я бы на вряд ли нашёл у себя одежду на него. А жаль. Так ему пришлось тащить сменную. Тайна чемоданчика почти раскрыта.       — Здравствуйте, Арсений Сергеевич!       Видит бог, я пытался проконтролировать эту плывущую улыбку и степень смущения в голосе! Но… Выведите меня на улицу и столкните с крыльца в сугроб — может полегчает! Я ведь откровенно таю. А вместо того, чтобы помочь, этот изверг, с которым мы и так оказались слишком близко для рукопожатия на хотя бы наполовину вытянутых руках, пару раз трясёт мою руку и мягко тянет на себя, чтобы несколько раз похлопать по плечу, приобнимает. Как серьёзного человека. Этот серьёзный человек уже превратился в плавленый сырок. Податливый такой. Спасибо!       Когда меня отпускают, от чего-то хочется пыхтеть обиженным ёжиком и проситься обратно. Было так хорошо, а теперь придётся вернуться в жестокую реальность, и очень быстро. Арсений хмурится, с явным неудовольствием косясь из-за моего плеча на свалку учебников и канцелярии, под которой, без всяких почестей, был похоронен письменный стол.        — Значит, грызём гранит науки? — Спрашивает зачем-то, почти насмешливо. Кругом меня обходит и останавливается у края стола. Мне этот тон от чего-то совсем не нравится.       — Ага, все зубы обломал! — Неловко улыбаясь, падаю на стул и возвращаю его в прежнее положение.       В комнате явно что-то изменилось. Стало как-то напряжённо. Арсений всё стоит, тяжёлым, задумчивым взглядом осматривая рабочее место. Губы чуть поджал. Я тут же хватаюсь за ручку и пододвигаю к себе тетрадь с недописанным уравнением. Имитирую бурную мозговую деятельность. Хотя с ним хотелось бы не имитировать…       — Это хорошо. Это от стараний. — Кивает вдруг каким-то своим мыслям, кажется, даже улыбается. Но эта короткая улыбка больше меня не обманет. Я знаю, что ему уже что-то очень не нравится. — Не буду тебя отвлекать.       И уходит. Отходит назад, куда-то к дивану. Пока я пытаюсь убедить себя в том, что полностью сосредоточен на задаче. Я вовсе не думаю о том, как его руки слегка напряглись, упираясь о стол. Что глаза у него красивые, даже когда хмурится. Что мне не хочется, чтобы он куда-то отходил. Хоть его присутствие в поле зрения и не даёт сконцентрироваться на деле.       — Если честно, я так стараюсь, что совсем перестал что–либо понимать.       Вздыхаю горестно, губы поджимаю плаксиво. На самом деле, хочется высунуть язык от натуги и ощущения маленькой победы — у меня всё-таки получилось добить это задание! Но образ есть образ.       К тому же, разговор, кажется, не клеится, и от этого даже становится как-то грустно. Не люблю я это неловкое молчание. Нам ведь есть о чём поговорить… Есть же? Пожалейте меня! Я самый уставший в мире человек. Подневольный каторжник умственного труда. Меня засадили за это неблагодарное дело без всяких социальных гарантий на счастливое будущее…       Ну, историю и общество я уже сделал. Причём со всеми долгами. Это было хоть немного интересно.       Арсений тем временем что-то ищет в своих вещах, будто совсем не обращая на меня внимание. Беспредел! Я для кого тут стараюсь? Мой внутренний Станиславский оценил. А Вы…       — Ириску будешь?       На стол, рядом с моей рукой, приземляется упаковка названных конфет. Мамины любимые, ну и мои тоже. Пока я отвлекаюсь на шорох пакетика и пытаюсь понять, насколько это похоже на попытку меня задобрить, вознаградить за старания — Арсений ловко и бесцеремонно крадёт у меня кусочек шоколадки. Какая-то часть меня порывается возмущённо поднять брови. Нет, ну вы посмотрите на него! Само воспитание! Просто мелкий воришка! Ещё и улыбается своими красивыми глазами «Ничего не было. Тебе показалось».       Нет, теперь это похоже на вполне равноценный обмен. Будет выглядеть совсем не по-детски, если я на него соглашусь, вцепившись в предложенные конфеты. Это более чем серьёзно.       Несколько съеденных конфет ненадолго возвращают желание бороться за эту жизнь. Ненадолго. Уроки пишутся. Мысли крутятся. Мысли о том, что где-то там, за моей спиной, с видом часового ходит Арсений. Ходит и совсем не устаёт, не скучает — я слышу. Спина сама собой выпрямляется, а телефон прячется на коленях.       — Шастун! — Вдруг звучит строгое, совсем учительское, — Ты что, списываешь?       Поздно спрятал. Арсений смотрит из-за моего плеча, скрестив руки на груди и склонив голову на бок. Строго так смотрит, объяснений ждёт. Благо, что телефон тут же не отнял. Какие вы все одинаковые! Аж зубы сводит. И от желания развернуться в его сторону — хорошенько осмотреть. Люблю, когда он так стоит.       — Ну это же химия! — Пожимаю плечами, будто это должно всё объяснить.       — Ты не будешь её сдавать? — Вопрос здесь почти отсутствует. Меня действительно понимают без слов.       — Нет, конечно! — Коротко крещусь для большего эффекта.       — Тогда пиши. — Снисходительно кивает мужчина, видимо позволяя мне и дальше пользоваться ГДЗ. Понимающий он всё-таки у меня.       Быстро сменив гнев на милость, Арсений тем не менее больше никуда не отходит. Так и стоит над душой. Его присутствие рядом странным образом нервирует и придаёт уверенности одновременно. Ощущается теплом и мелким покалыванием в плечах и затылке. Не выдержав этого странно-приятного напряжения, я всё-таки поворачиваю голову в сторону, откуда, как мне кажется, исходит фантомное тепло.       — А Вы помните что-то из программы одиннадцатого класса по физике?       — Нет, боюсь, что уже нет. Так что помочь не смогу, извини.       А такие надежды были! Радует только то, что в чужом голосе действительно звучит участие. Меня не обламывают, просто чтобы обломать. Хотя он мог и поиздеваться. Роль у него сегодня такая. Точно. Он же актёр. Стихи хорошо читает. Помогал мне как-то выучить один. Что-то про Солнце и Землю. Раскритиковал меня тогда страшно, как обычно. А сам прочитал спокойно, без наигранных актёрских кривляний, но так, что челюсть отвисла. Оказывается, астрономия — это очень романтично! Или там не про космос?       — Мм, классно. Значит, вот насколько оно всё пригодится в жизни…       Я снова впадаю в уныние. Руки опускаются, отбрасывая ручку на стол. Тяжело вздыхаю, не скрывая полного разочарования в этом жестоком мире. Гора домашки какая-то нескончаемая. Высокая и тяжёлая, как надгробный камень. Так и хочется закрыть глаза и уснуть вечным сном. С физиком отношения наладить так и не получится.       — Ну, не бузи!       Легко отзываются откуда-то сверху, умилённо-улыбчиво растягивая букву «у». От этого тёплого, такого домашнего тона сразу хочется улыбнуться в ответ, хоть улыбку и не увидят. Чужая рука мягко опускается на голову, слегка поглаживая, перебирая волосы взад-вперёд.       Это именно то, что было мне жизненно необходимо. Именно сейчас. Когда мозг начинал перегреваться и молить о пощаде. Когда голову начинало сдавливать непонятным кольцом. Пришёл Арсений и его волшебные руки, ненавязчиво зарывающиеся в волосы всё глубже и глубже, массируя голову.       Выдох, уже легче. Сразу хочется поддаться назад, отдаваясь приятным ощущениям. Мысли расходятся, как встревоженная инородным телом водная гладь. Неприятные крупинки гнева таят без следа. Но рука достаточно быстро исчезает, а я едва ли не порываюсь следом, чтобы не потерять прикосновение. Вернись!       Ему ведь и самому это в кайф, или мне вчера показалось?       Но всё не так просто. Арсений слишком хорошо меня знает и бессовестно манипулирует, проворачивая очередной трюк. Всё равно, что с конфетами. Это вознаграждение, небольшая передышка, дополнительная мотивация хорошо работать дальше. Совсем не его простая прихоть, как могло бы показаться. Нет, у всего есть смысл. А зачем так стараться? Почему ты решил засесть за уроки именно сегодня? Так испугался вчерашней угрозы? Неясная, расплывчатая формулировка ударила молнией прямо по темечку. Он сказал, что проверит всё, даже если это не его профиль, даже если сам теперь признался, что почти ничего из школы не помнит. Сказал, что ему там всё должно понравиться. Тоном, с которым невозможно спорить, дышать и существовать в одной вселенной. Теперь ты сидишь здесь, не разгибаясь, уже почти три часа. А ведь он давно пришёл. Мог бы давно исполнить задуманное. Но он же всё понимает. Понимает, что ты совсем не готов. Понимает, что очень переживаешь. Даёт отсрочку, дополнительное время. Ходит рядом и тихо улыбается, глядя на то, как его мальчик, которому ещё вчера не было никакого дела до учёбы, теперь — прилежно выполняет задания, одно за другим, иногда психуя на самого себя. Ага, уже представляешь, как он мысленно называет тебя «своим мальчиком»? Ласково так, покровительственно.       Ну не чужим же! Мечты-мечты…       — Ты уже так давно сидишь, может, пора устроить перерыв? Здесь могла бы быть реклама вашей шоколадки.       Интересуется заботливо, едва касаясь плеча. Словами не передать, как мне хотелось услышать нечто подобное, даже если бы мне предложили отдохнуть с помощью музицирования. Да, скорее всего, так бы оно и было. Но сейчас я, кажется, наконец-то «поймал волну», и мне нельзя отвлекаться.       — Хорошо бы. Но боюсь, что если отвлекусь, потом не смогу заставить себя сесть обратно.       Я говорю медленно, с перерывами, не отвлекаясь от письма. Нельзя терять мысль! Буквально кожей чувствую, появившуюся на чужом лице ухмылку. Этот лис силой заставляет себя проглотить короткое, обжигающе-коварное «Я смогу». Но он слишком громко думает. Я тоже хорошо его знаю. Неосознанно отзеркаливаю эту ухмылку, уже предвкушая, как сотру её следующей фразой.       — Да и Вы не сильно помогаете. Только стоите над душой, как учителя на диктанте. У них хотя бы подсказку выпросить можно! Язва Шастун. Просто язва. Неужели ты настолько вошёл во вкус и смог разобраться в теме, что теперь даже хочется развлечься? В эту игру могут играть двое.       — Я создаю нужную атмосферу.       Удав самодовольный! Вообще ни на грамм не разозлился. Даже отошёл куда-то. Атмосфера у него! Я, конечно, не против оказаться с Вами в школьных декорациях… Но, во-первых: мы всё-таки дома, и обмануть себя у меня не получается. А во вторых: кормить моих тараканов крайне опасно. На что Вы вообще намекаете? На то, что не хочет мешать тебе в таком важном занятии. Но сделав всё так, чтобы ты не забыл, что за тобой следят, что это серьёзно. То, что тебя уже бесит невозможность видеть его перед собой, ведь письменный стол слишком маленький, и он не сможет сесть рядом как обычно — только твоя проблема. Проблема, которой поздно искать решение, аллилуйя — ты почти закончил! Но тебя всё равно ломает от того, что пока можно чувствовать его взгляд только спиной и лишь иногда — улавливать звуки шагов. Как ему не становится скучно? Тебе вот уже давно да. Тебе мало такого его присутствия. Хочется видеть. Смотреть в ответ. Так ведь и не поговорить толком!

Земля для того и живёт ведь,

Чтоб только на Солнце смотреть.

Хочется сделать что-то такое, чтобы он вывернул тебя наизнанку одним взглядом, пусть даже в спину. А ещё лучше — чтобы сам резко развернул на себя и… Треугольник ABC.       — Весело. Будто мне школы мало. Может, ещё к доске вызовите? Посмотрите на него! Даже не скрывает любовь к ролевым играм…       Почему-то становится очень хорошо от того, что у меня снова получается так открыто насмехаться. Я вообще мальчик хороший, у меня никогда не получалось быть настоящим хулиганом и ругаться с учителями. Но некоторые прям выводят. Арсений из их числа. Выводит и заводит.       — Непременно. Сейчас ещё дневник на стол попрошу положить, и вообще веселье начнётся!       Если первое слово было произнесено вкрадчивым шёпотом с явным кивком, то с каждым следующим — голос становился всё резче и холоднее, с проскальзывающими шипящими нотками. Эта холодная, отрезвляющая, по идее, волна с каждым словом всё ближе ко мне. А мне всё жарче. Бабушка говорит, что контрастный душ — это хорошо. Такой оценки, не было в твоём дневнике, ой как давно.       Бабушка не обманывает. Мне сейчас хорошо. Бояться шевельнуться и перевести взгляд куда-то кроме точки в тетради — хорошо. Чувствовать, как вмиг прикушенные губы подрагивают в иррациональной улыбке — хорошо. Арсений, ещё не пугающе злой, но завораживающе грозный — хорошо. А отец в курсе, что его крошка сын, кажется, в детстве совсем не те мультики смотрел? Хватит хихикать с самого себя. Сейчас не время. Береги воздух.       — Кстати о столе. Как ты вообще можешь чем-либо здесь заниматься? На что это похоже?       Возмущается Арсений совсем по-матерински, с тем же грохотом и резкостью, в две руки наводя на столе порядок. Я даже слегка отшатываюсь в сторону, пока учебники и тетради с завораживающей ловкостью оказываются разделёнными на две ровные стопки. Лишняя канцелярия перемещается в стакан. А мне хочется переместится под стол. Иначе я вспыхну тонкой соломинкой, попавшей в пламя, в которое обратился стоящий рядом человек.       Странно. Очень странно. Сколько раз мама убиралась у меня на столе? Причём ровно так же: пугающе быстро и идеально ровно, опасно размахивая вещами прямо у меня над головой. Когда мама становилась таким «ураганом», от неё хотелось держаться подальше, хотя бы чтобы случайно не получить чем-то по голове или не оглохнуть от ультразвукового потока различных претензий. Тому же огненному вихрю, что окружает меня сейчас, хочется довериться и позволить унести себя отсюда как можно дальше. Слишком много лирики, Антон, тараканы могут намазывать твои мысли на блины вместо сгущёнки. Тем более, что тебя никуда не унесут, а заставят дописать всё до последней строчки. Нельзя просто так взять и облокотиться на него спиной, падая в даже не предложенные объятия. Даже если он совершенно точно поймает, удержит и прижмёт к себе в ответ. Даже если очень-очень хочется. Нельзя! Это ненормально. Ну сделаешь, и что дальше? Как это объяснить? «Извините, я, кажется, достиг той степени влюблённости, когда хочется касаться всегда и без перерыва? И да, я влюбился!» И так вчера слабину дал. Приятно, конечно, но до сих пор неловко. Только не задумывайся об этом сейчас — зардеешься как девчонка! А он, между прочим, смотрит на тебя давно уже. Долго, внимательно. Он всё ещё недоволен тем, до какого состояния ты довёл своё рабочее место и даже не задумывался исправить его. Смотрит так, будто шею свернуть готов. Его мальчик должен быть опрятнее…       На столе давно всё приведено в порядок. Надо же, так и правда лучше! Глазам будто бы легче. Хотя смотрю я теперь только на Арсения. Он всё не уходит. Стоит прямо за мной, руку со стола не убирает, как бы удерживая меня, даже не касаясь. Мне приходится повернуть голову в сторону и всё-таки немного облокотиться назад, чтобы видеть его лицо. Голову к плечу наклонил, смотрит, будто ждёт чего-то.       — Почерк у тебя детский какой-то. Наверняка за грязь оценку снижают. Аккуратнее нужно.       Говорит от чего-то совсем тихо и без всякого упрёка. Дыхание слегка обжигает щёку.       Тетрадь. Точно, моя тетрадь всё ещё открыта. Хорошо, что не дневник, который теперь, кстати, спокойно лежит в одной из стопочек. Арсений мог бы взять его сам, но всё ещё не сделал этого.       — Ну извините, уроки чистописания остались в прошлом веке. Как и Ваша молодость! Нельзя, Шастун, Нельзя! Нельзя так нахально улыбаться, смотря при этом снизу-вверх своими большими-открыто-смешливыми глазищами! Этот мужчина окружил тебя со всех сторон, опомнись! Ну очень хочется!       Арсений хмурится. Я рефлекторно дёргаюсь в сторону от его плеча и совсем ненадёжно прикрываю голову руками, когда на меня шуточно замахиваются линейкой. Мне явно намеревались дать нехилый такой подзатыльник. В итоге, полупрозрачный пластик лишь слегка касается макушки в сопровождении тихого, почти ласкового «Балбес!». Не, ну ты видел? Видел?! Эта секундная заминка и почти вспыхнувший в глазах огонёк… это было очень опасно!       Тараканы ухмыляясь подмечают, что обитатели головы Арсения намного сдержаннее и рассудительнее. Но даже они однажды устанут в выборе между «Вытрахать» и «Умилиться» — выбирать второе.       Я мысленно посылаю этих тараканов в пешее эротическое, им это явно нужнее. Сколько можно портить момент? Такой тёплый, почти родительский жест! Хотя сердце на секунду замирает в ожидании, вполне готовое согласиться с тараканами. Меня не спасти.       Со вздохом признаюсь самому себе спустя несколько минут безуспешных попыток вернуться в мир формул и графиков. Арсений вернулся к дивану, видимо, решив заняться какими-то своими делами. Он же не обиделся? Не решил, что я правда против его компании? Может, не нужно было всё это говорить? Не нужно отвлекаться.       Не отвлёкся. Увлёкся. Увлёкся настолько, что теперь от одного слова внутри трепещут те самые треклятые бабочки. Трепыхание их крыльев щекочет что-то в солнечном сплетении и вырывается наружу глупейшим хихиканьем. Несколько секунд. Всего несколько секунд на расстоянии выдоха. Всего несколько секунд насмешливо-серьёзных переглядок… Один поплывший Шастун. Счастливый и искренне смеющийся Балбес. Поставивший очередную кляксу. Не хочу столько писать! Хочу пересесть за пианино. Если сказать об этом Арсению — он дьявольски рассмеётся.       Шастун сломался. Шастун готов добровольно начать урок. Шастун хочет играть. Просто потому, что сидя за инструментом, можно найти намного больше поводов для случайных касаний. Так было всегда. Хотя бы поэтому. А ещё потому, что не играть в присутствии Арса кажется неправильным. Зачем же ему тогда тут быть? Он же репетитор по фортепиано! А ещё друг... наверное. Успокойся. Тебе не нужно вечно думать об учёбе, чтобы ему понравится. Сколькими вещами, кроме игры на пианино, вы занимались? Он любит тебя не за это! Наверное. Алгебра такого ответа не потерпит.       А мне всё это терпеть. Терпеть жгучее желание треснуться обо что-то головой. Потому что невыносимо, чёрт возьми! Раз за разом прокручивать в голове одни и те же мысли. Одни и те же неподъёмные вопросы, которые даже нельзя никому высказать. А так хочется резко развернуться, подскочить к нему, схватить за ворот рубашки и прокричать прямо в это красивое лицо: Что происходит?! Что ты со мной делаешь?! Почему ты? Почему ты здесь?! Кто мы друг другу?! Как мне себя вести?! Почему я всё это чувствую?! Почему с тобой?! Что мне с этим делать?! Дыши, Антон.       Пробники по ЕГЭ не многим приятнее подобных мыслей, но с ними мы как-то разобрались — с этим тоже справимся. Мы — это Я, чуть более злобно-саркастичное; Я, вечно паникующее; гиперактивные тараканы и чёртовы хрупкие и нежные, огнедышащие бабочки. Антон Шастун — весёлая коммуналка, живущая под вечный аккомпанемент мышиного оркестра.       Арсений однажды прочитал стих про скрипку. Грустный. Очень точно описывающий жизнь любого музыканта. Мне своих скрипачей, пусть даже невидимых, уже очень жалко. Это же надо столько эмоций в одну секунду отыграть!       — Свобода!       Выкрикиваю победно, вскинув обе руки вверх, роняя на пол осточертевшую ручку, чуть не падая со стула, ведь забыл отрегулировать спинку. Везунчик по жизни.       Поймав равновесие, я наконец-то потягиваюсь до лёгкого хруста позвонков. Хотя это совсем не то, чего хотелось бы. Этого мало. Вот бы кто-нибудь встряхнул, помог потянуться по-человечески!       Кто-нибудь. Например Арс. Потянуть на себе двухметровую шпалу не так просто, но мне почему-то кажется, что он бы справился с этим лучше, чем кто-либо ещё. Так и формируются новые мечты.       Проще самому залезть на дыбу, чем попросить об этом. А ведь спина уже ноет от фантомных ощущений медленно тянущихся и расслабляющихся мышц. Он бы мог утянуть меня на себя, заставить выгнуться и чуть встряхнуть, будто в подскоке, вставляя позвонки на место с почти мелодичным треском. Всё это время крепко держа за руки. Поднятые вверх, почти заведённые за голову. Потом бы отпустил, чтобы пройтись руками по всей спине, сильно, с нажимом, остановиться на поясе, еще крепче, чем раньше, и снова потянул — уже в другую сторону. А я бы рук так и не расцепил… Нужно остановиться, пока это безобидное желание не превратилось в очередную постыдную фантазию. Тараканы вон уже попкорн достали!       Мы не переходим границы. Никогда. Может, нужно просто почаще пытаться вытянуться у него на виду, и Арс поймёт всё сам? Арс. Уже привыкаешь мысленно называть его так? Сильно понравилась вчерашняя идея? Главное, не обложатся наяву. Теперь и отчество будет лень произносить.       Этот человек, сам того не зная, в последнее время закомфортил меня настолько, что это становится опасным. Можно же совсем забыться! Нельзя! А почему он молчит, кстати?       До меня не сразу доходит, что на весь созданный мной шум, не последовало никакой реакции. Совсем. В комнате абсолютная тишина. Даже шагов не слышно, причём уже давно. Возможно, именно эта пугающая тишина спровоцировала меня на такие невесёлые мысли.       Развернувшись, обнаруживаю Арсения, полулежащим на диване… с ноутбуком на коленях. И в наушниках! Серьёзно? Он, что, всю свою квартиру в тот чемоданчик уместил? А постельного белья с собой не найдется?       Мысль о возможности, пусть даже и призрачной, ничем не доказанной, провести ночь под одной крышей с Арсом будоражит настолько, что снова приходится пораздавать тараканам подзатыльников, чтобы не думали лишнего. Насколько бы учитель не решил у меня остаться, к приходу он подготовился основательно. Даже аппаратуру с собой взял, чтобы от работы не отвлекаться. Это ведь по работе? Не сериалы же он смотрит, пока я тут над уроками мучаюсь?       Это было бы жестоко. Он мог бы отплатить мне так за моё поведение на первых занятиях. Меня тогда тоже ничем не смущало его присутствие, я мог позволить себе заняться чем угодно. Золотые дни. Для вечно недовольного и озлобленного Шастуна — Да. Для узнавшего все прелести чужого внимания и привыкшего смеяться искренне, без издёвки Антона — Нет. Для влюблённого маленького Балбеса, прирученного, словно нелюдимый дворовый кот — это самые страшные воспоминания. Такие холодные. По прошествии времени кажущиеся чужими, ненастоящими. Кстати о них.       Очень кстати вспоминается инцидент с наушниками. Тот самый, когда меня неожиданно выдернули из скучающей полудремоты и вполне миролюбиво усадили за инструмент. Забрав телефон и заставив тараканов биться в истерике.       Паниковать действительно стоило ещё тогда, когда меня чуть не подбросило на этом самом диване от лёгкого прикосновения к шее и неожиданной близости тогда ещё совсем чужого человека. Человека, которому теперь очень захотелось отплатить. За свои горящие щёки, спутанные мысли и сбившееся дыхание. За то, что теперь мне уже поздно отвечать взаимностью кому-то из одноклассниц.       Кому-то, кто не он. А что делать?       Хочется незаметно подкрасться сзади, совсем тихо, как он это обычно делает. Но так же у меня не получается. Вместо того, чтобы просто тихо встать и подойти — я действительно крадусь, почти приседая на корточки и сгибаясь буквой «Зю». Ещё и оглядываюсь как-то воровато на каждом шагу. Будто такое поведение не привлечёт ещё больше внимания, стоит Арсу случайно скосить глаза в сторону. Дурость несусветная, но от неё настолько захватывает дух, что тараканы со всей дури прожимают кнопку «думать нельзя — делать».       А я делаю. Шаг за шагом приближаясь к подлокотнику, на котором расположилась ничего не подозревающая, тёмная макушка. Очень странно звучит.       А ещё дыхание очень громко звучит. Оглушающе. Как меня ещё не услышали?       Почему так сложно дышать? Честное слово, я же не собираюсь прыгать с парашютом или совершать нечто столь же экстремальное! Просто хочу привлечь к себе внимание. Да, нормальные люди могли бы просто оказаться в поле зрения или как-нибудь по-человечески дотронуться плеча. Не подкрадываться со спины с лихорадочным блеском в глазах, рассматривая волосы, которых так хочется коснуться. Маньяк!       Боязно.       Рука замирает на полпути к вьющимся прядкам. Он столько раз делал нечто подобное, почему мне вдруг нельзя? Правда, последний раз обстановка была совсем иная, располагающая. А теперь я будто врываюсь в его личное пространство совсем без спроса. Ему, наверное, тоже в первый раз было неловко. Не знал, как я отреагирую на подобное, а потом каким-то образом понял, что я совсем не против. Быстрее меня понял. Вот ты сейчас ещё про первый раз подумай. Что за формулировка такая?       Последний же был буквально минут сорок назад. Что изменилось? Ещё совсем недавно я был готов повиснуть на его шее, да и каждый раз с такой охотой забираюсь к нему в объятия, а теперь боюсь даже плеча коснуться!       Обычно он сам делал первый шаг. Брал за руку, успокаивал одним касанием. Тогда это было можно, даже нужно.       Он может нарушать какие-либо личные границы, не вкладывая в это ничего лишнего. С дружеской простотой. А я, глупый влюблёныш, которого грозит разорвать от эмоций, просто потому что он рядом. Я могу Макару в любой момент на спину запрыгнуть и чуть ли не целоваться лезть. Потому что просто друг. Лучший, но друг. С Арсом так не получается. С Арсом всё серьёзно. Не двинуться и не вздохнуть, пока он улыбкой не намекнёт «можно». Пока сам что-то не сделает, переворачивая всё внутри.       Но ему можно. А кто вообще дал мне право отвлекать человека от работы? Мне вот никто не мешал. Кроме меня самого.       Арсений настолько увлечён прослушиванием чего-то, судя по всему, какого-то файла с отчётом о проделанной работе какого-то ученика, что совсем не слышит моего то и дело сбивающегося с ритма сердца, стучащего прямо у него над головой… А сердце меж тем гулко ударяется о рёбра, наполняясь неожиданной горечью.       Обида. Зависть. Ревность. Да, ревность. Он должен слушать меня. Я его ученик. Я обычно для него здесь играю. И готов сыграть прямо сейчас! Лучше, чем обычно. Лучше, чем кто-то, с кем он даже не видится лично. Он сам вложил в меня столько сил и времени! Разве может ещё кто-то занимать его, пока есть я, здесь, совсем рядом?       Пущенный по венам коктейль прибавляет какой-то разгорячённой, почти гневной решимости. Я осторожно тянусь к тонкому проводу наушника. Едва задевая шею и плечо, как мне кажется, отзеркаливая тот самый жест. Арсений даже не морщится, когда один наушник падает на диван, но сразу ставит запись на паузу. Выдёргивать сразу оба — это уже наглость, а у меня и без того всё внутри замерло после почти беззвучного нажатия на «стоп». Ёбаный цирк! И что теперь?       Арс никогда ничего не делал просто так. У всего была цель. Любое его движение в мою сторону имело смысл. Сначала ему нужно было пробиться через мою броню принципиального пофигизма и наглости. Тогда любое неожиданное касание или слово могло вывести из равновесия, резко сбить спесь и, воспользовавшись замешательством — спровоцировать на эмоции.       Почему это звучит так, будто я пытаюсь оправдать какое-то домогательство?! Боже, нет! Я пытаюсь оправдать своё обычное подвисание, найти хоть какой-то смысл в происходящем и стимул двигаться дальше.       Вот, например, если бы мы с Арсом из-за чего-то поругались, я бы смог спокойно так подойти к нему и заговорить. Ведь тогда у меня тоже будет цель пробиться через чужие иголки и привлечь внимание. Тогда за какие-то действия не будет так неловко. Можно будет даже чем-то его шокировать. Для дела же. А так... Ну давай, придумай теперь драму, как в смазливом кино, раз так повод нужен! Ты слишком много думаешь, Антон. Поздняк метаться, меня уже слышат.       — Арсений Сергеевич, я это… с уроками закончил.       «Проверите?» — Ухмыляясь договорил внутренний голос. В своих мыслях я жарко выдохнул вопрос куда-то в чужую шею, уверенно опираясь одной рукой в подлокотник. Но в реальности было уже поздно. О подлокотник я и правда упёрся, но это больше походило на попытку не упасть. Это фиаско! Полное. Абсолютное. А что надо было сказать? Вот если бы он на что-то так отвлекся во время нашего «официального» занятия, тогда бы да, я мог его как-то за это подколоть. А так… Я даже до конца не понимаю, зачем он здесь, чтобы чего-то требовать. Да всё что угодно мог бы сказать! Но не этим тоном первоклашки, робко выпрашивающего себе красивую наклейку в знак хорошей оценки. Он же так спиной почувствует, как ты переминаешься с ножки на ножку и ищешь куда бы глаза спрятать! Как тебя такого всерьёз воспринимать?       — Молодец.       Крышка ноутбука закрывается с тихим стуком, и тот оставляется в сторону, как нечто совсем неинтересное. Арсений слегка потягивается, почти лениво, неспешно садится, поворачиваясь ко мне в пол-оборота. А я, оказывается, снова подвис, так открыто-нелепо. Остался стоять с чуть вытянутой вперёд рукой, которую пришлось тут же опустить на диван, чтобы не выглядеть совсем по-идиотски. Влюблённый дурачок. Из-за одного слова расплылся в улыбке, как пёс из мультика про Бременских музыкантов. Он, кстати, почему-то был голубым. Засмотрелся на эти добрые, лукаво улыбающиеся глаза. Чтобы спустя секунду почти лишиться своей улыбки.       — Принесёшь дневничок?       Спросил ещё так легко, по-доброму. Будто о погоде спрашивает или снова конфеты предлагает. Будто у меня есть возможность отказаться. Будто моя казнь теперь не вопрос времени. Ещё и «дневничок» — не дневник. Таким тоном разве что с детками в садике разговаривают, уговаривая доесть мерзкую, остывшую кашу. А всё так хорошо начиналось… Он ведь уже намекал. Просто хочет, чтобы ты сделал всё сам, почти добровольно. Ты мог бы успеть морально подготовиться к такому исходу.       Скотина. Сидит теперь, ухмылку прячет. Довольный такой. Ему нравится, как я непонимающе-невинно хлопаю глазками, то и дело раскрываю рот в попытке что-то сказать, в итоге лишь выплёвывая бессвязный набор гласных. Всё ещё смотрит с какой-то почти родительской нежностью «Я ответственный взрослый и должен знать, что у ребёнка всё хорошо с оценками».       Собравшись с мыслями, я всё же решаюсь взять себя в руки. Даже позволяю себе недовольно нахмурится и тихо фыркнуть, мол «Серьёзно? Какого хуя?». Нельзя показывать свой страх! Во-первых: это выглядит подозрительно. Во-вторых: ежу понятно, что этот энергетический вампир питается эмоциями и теперь едва ли не облизывается, глядя на мою наверняка очень милую в растерянности моську.       Нельзя показывать, насколько я напуган вырисовывающимися перспективами. Но стоит признать, что от того, как спокойно Арс кивнул на моё молчаливое негодование «Я серьёзно. Принеси. Тебе ведь нечего скрывать?» что-то внутри болезненно сжалось. Болезненно-приятно. О, жестокий человек! Моя уставшая головушка пришла к Вам за порцией тепла и одобрения, а Вы указываете мне опустить её на плаху!       — Нет, знаете, я, кажется, ещё не всё дописал! У меня остался ещё один номер по немецкому…       Тараторю с елейной улыбкой и неловким фальшивым хихиканьем, порываясь бежать.       Что я несу? Какой на хрен немецкий? Тот, который у меня стоит факультативом и который я не пишу примерно никогда на ровне с ОБЖ? С какой стати я решил, что Арс «пошёл в наступление», только узнав, что я освободился, и ещё одно незаконченное дело сможет меня защитить и дать отсрочку?       Не учёл я также и того, что по дороге к рабочему месту мне придётся снова оббежать диван в опасной близости к теперь уже полностью сосредоточенному на мне Арсению.       Как итог: цепко схватившие руку пальцы, бесцеремонно потребовавшие остановиться, не успев сделать и двух шагов, и рухнувшее куда-то в пропасть сердце.       — Bringen sie Ihr tagebuch mit, schnell!