Семь нот до любви

Тушите свет!       В глазах и правда на секунду потемнело. Тёмная пропасть развезлась под ногами, утягивая меня куда-то вниз, поглощая собой весь воздух. Всего на несколько секунд, но я полностью потерялся в пространстве, летя куда-то на бешеной скорости, подкидывающей и сжимающей все внутренности, как под прессом. Ощущая лишь сжимающие запястье пальцы и слыша это нечто. Нечто, хватающее за горло, нечто, забирающееся под кожу, нечто, что заставило меня вздрогнуть всем телом и в ужасе опустить глаза, чувствуя, как конечности постепенно отнимаются от расходящихся по ним наэлектризованных мурашек.       Шипение накатывающей волны. Или это змеи? Ловкие, вьющиеся по рукам электрические угри, медленно пробирающиеся к самому сердцу. И ни капли воздуха.       Три месяца. Я знаю этого человека три месяца, уже почти четыре. В первый же день я отметил его достаточно приятный голос. Поставленный, глубокий, бархатный как одеяло, неспешный и спокойный, как сказка у тёплого камина, которую хочется слушать весь вечер, пока глаза сами не закроются. Через неделю меня впервые пробрало от угрожающе-рычащих ноток и тихого отзвука стали. Ещё через какое-то время — свело судорогой от хриплого, пробирающего до мурашек, отключающего мозги шёпота.       Я к этому привык. Признал поражение перед ласковым теплом камина и нежностью бархата. Смирился с тем, что ловлю кайф от сводящей что-то в животе строгости, опасно рокочущей властности и оглушающего своей глубиной рычания. Я думал, что слышал его голос любым. Думал, что когда-то, всё-таки привыкну и не стану вздрагивать от происходящих в нём перемен. Думал, что сильнее меня уже не накроет. Думал, что хуже быть не может. Может быть.       Я часто, скорее в шутку и с издёвкой, говорил себе, что он, должно быть, знает немецкий. Интуитивно понимал, чувствовал, что ему, с его манерой речи, очень бы подошёл этот хищно рычащий, «лающий» язык. Язык, на котором не нужно говорить громко. Хлёсткий и чёткий как скороговорка, он способен вызвать невольный трепет, даже если говорить вполголоса, как это обычно и делает Арсений. Чувствовал подвох в проскальзывающих интонациях. Чего-то завораживающе глубокого, свистяще-шипящего.       Слышал и до последнего надеялся, что мне кажется. Как же я отчаянно молился на эти слуховые галлюцинации! Не показалось.       Этот страшный человек и по-русски может уничтожить меня несколькими словами. Ему нельзя знать несколько языков! А тем более — немецкий. Это убийственная, незаконная смесь!       В которой теперь утонули все прочие звуки. Мгновения. Мгновения. Мгновения.       Арсений заговорил по-немецки. Бегло, чётко, уверенно, не задумавшись ни на секунду. Одной фразой перевернув мой мир. В который раз.       Заговорил так, будто именно этот язык является для него родным. И это всё. Конечная. Остановка сердца. Маленькая смерть. Это дурманом в голову, электрошоком в мозг и уши. Холодом под кожу. Горячими розгами по спине.       Да простит меня прадед, но я готов сдаться, мелко дрожа от низких вибраций голоса и проклиная природу за такой чуткий слух. Ну вот, теперь и пунктик на иностранную речь прибавится. Не человек — один сплошной фетиш.       Невозможно. Слишком резко. Слишком идеально. Так нельзя. Со мной так нельзя. Я же слабое создание, оказывается! Но просить остановиться уже поздно. И не хочется...       Медленно выдыхаю через сомкнутые зубы, так и не подняв головы, слегка трясу ею, как бы соглашаясь на всё, даже не пытаясь скрыть то, насколько сильно меня замкнуло. Отчаянно краснею, и в последний момент прикусываю язык, но с него всё же срывается.       — Ja, Sir.       Хриплое, потерянное и, надеюсь, всё-таки не услышанное. Я сам пугаюсь собственной смелости и на секунду опускаю голову ещё ниже. Кажется, сейчас у меня не было права даже на этот робкий писк. Моё произношение кажется мне немного хуже, хотя я и сказать тут ничего не успел. Такой тихий, я сам себя не слышал. Сознание всё ещё заполнено одной-единственной фразой. Он тоже говорил тихо, но уверенно: сдержанно-указующе, и всё же, резко. Намекая, что придуриваться бесполезно и мне всё равно придётся послушаться. Невозможно не слушаться, когда говорят так.       Плохо. Очень плохо. Я надеюсь лишь на то, что этот рваный выдох прозвучал не слишком жалко. Что у меня получилось вложить в этот короткий ответ хоть каплю той насмешливости, которая должна была быть, и не прибавил случайно какое-нибудь ругательство. Я всё ещё ничего не слышу.       Мою руку отпускают. Будто не держали совсем. Даже ожогов нет, хотя, казалось бы, уже должны быть. Оглушённый, я плетусь к своему столу и только там начинаю дышать, решаюсь обернуться.       Смотрю на Арсения с таким ужасом, будто он принёс в своём чемодане живого крокодила, которого грозится вот-вот выпустить. Кто из них быстрее сожрёт мою душу? На меня в ответ смотрят выжидающе, но так открыто, будто сейчас ничего такого не произошло.       Совсем ничего. Ничегошеньки и даже ещё чуть меньше. И ничего от меня не останется, если я услышу это ещё хоть раз! А ведь хочется...       Ничего. Просто меня всё ещё немного потряхивает, когда я, плохо осознавая свои действия, будто под гипнозом, нахожу на столе нужную вещь, немного разрушая при этом идеальный порядок.       Тем не менее, в этом есть свои плюсы: шок от услышанного на какое-то время переключает моё внимание и отключает чувство страха. В итоге, я спокойно, даже с некоторым подобием улыбки, передаю Арсению-немцу-Сергеевичу «главный документ школьника» и протокол многочисленных преступлений по совместительству. Даже не задумываюсь о последствиях, о том, что теперь мне нужно бы убегать и искать укромное место, в котором можно будет просидеть остаток дня, не поддаваясь на уговоры выйти. Уговоры? Угрозы. Шантаж, применение силы и неминуемая кара! Всё это явно ждало меня при попытке бегства. Теперь же я явился с повинным, почти по собственному желанию. Это ведь смягчит наказание? Мне, вообще-то, ещё адвокат положен! Призываем к ответу, шило из задницы!       — Вот, так бы сразу!       Туман перед глазами рассеивается, и я понимаю, что Арсений едва заметно улыбается, будто хочет ещё что-то сказать. Нет. Заткнись! Не говори больше ничего и никогда!       Понимаю также, что стою перед ним с дневников в руке, как провинившийся ребёнок. В последний момент рука сжимается на краешке глянцевой обложки чуть сильнее чем нужно. В итоге, книжка чуть не вылезает из неё при попытке спокойно передать из рук в руки.       Мне просто нужно было почувствовать хоть что-то, удостовериться в реальности происходящего.       В последний раз отец потребовал показать ему дневник, когда я учился классе в пятом, и теперь давно забытые ощущения детской тревоги и липкого страха снова напомнили о себе.       Тогда отец узнал, что мы с компанией регулярно прогуливаем уроки, и действительно очень разозлился. Более того, мама узнала, что прогуливаем мы их, лазя по стройкам. Она тогда очень испугалась за меня, но в итоге её страх лишь прибавил проблем. Тогда дело чуть не дошло до ремня, а мне очень хотелось спрятаться от папы под диваном, настолько страшен он был в гневе.       Арсений же вроде не злится, во всяком случае пока. Пока он даже не открыл дневник на нужной странице. Хотя вчера его теперь уже совсем не шуточное предупреждение прозвучало так же грозно, как и папины слова много лет назад. Глупо отрицать, что теперь мне едва ли не так же страшно. Страшнее.       Хотя ремня на нём нет, но чёрт бы побрал этот подозрительный чемоданчик!       Умом-то я понимаю, что Арсений не может ничего мне сделать. Просто не имеет права, да и смысла нет. Но по телу пробегает противный холодок, и сердце, то и дело, замирает. Злить его не хочется. Умом не хочется.       «Ему не понравится то, что он там прочитает. Папочка будет недоволен» — насмешливо тянет внутренний голос, вызывая очередную волну мурашек, пока я пытаюсь отвлечься, собирая рюкзак на понедельник. Я ведь прилежный ученик. Сегодня.       Будто в подтверждение моих мыслей сзади слышится первое осуждающее цоканье. Долистал.       Я замираю, нагнувшись над рюкзаком с учебником в руках. Зачем-то крепко зажмуриваюсь. Разозлится. Точно разозлится! А я ведь уже и не помню, что успел натворить за последнее время.       Вот он потирает переносицу. Двумя пальцами поправляет очки. Недовольно хмурит брови. Вот впервые покосился в мою сторону, и я вспоминаю, что пора бы отмереть.       Я не буду представлять, как он укоризненно покачивает головой. Как закидывает ногу на ногу, одной рукой перехватывая дневник поудобнее, второй — начиная задумчиво отбивать ритм на подушке. Как удивлённо вскидывает брови, наткнувшись на очередную запись красными чернилами. Не буду, потому что чувствую это всё спиной. Чувствую и начинаю ещё быстрее передвигаться вокруг стола. Спишу закинуть в рюкзак линейку. Обычно она там вообще не нужна, но позади раздаётся такое пугающе-недоброе покашливание, что если её быстро не спрятать — лёгким подзатыльником дело не кончится.       Никогда. Никогда я ещё не собирался в школу так быстро. Но мне жизненно необходимо чем-то занять руки. Я даже хватаюсь за обёртку от шоколада и выкидываю её в небольшое ведро под столом. Сегодня меня уже научили блюсти чистоту. А я молодец. Я хороший и опрятный мальчик. Вот только ведро оказывается полным, и надо бы пойти выкинуть мусор. Большое ведро стоит в туалете.       Я умру быстрее, чем успею добежать до двери. Судя по проходящимся по лопаткам волнам жара, его глаза уже начали испускать смертоносные лучи. Лазурно-голубые, красивые такие, неотрывно за мной следующие.       Сбегать нельзя, пусть даже на полминуты. Нельзя даже думать об этом! Он почувствует, узнает. И тогда сзади раздастся то самое, повелительное «Стоять!». Хорошо, если по-русски. Иначе стоять уже точно не получится. Подумать только, теперь порнушка в твоей голове зазвучит на языке оригинала! Нет! Нельзя. Контролируй себя, Антон. Ты уже нервничаешь настолько, что пытаешься сам себя отвлечь шутками. Но это очень плохие шутки!       Потому что правда. А вчера Тошенька был такой смелый! Сам нарывался на такой же грозный взгляд, что теперь то и дело стреляет в спину. Ещё и смеялся до нехватки воздуха...       У меня нехватка здравого смысла и инстинкта самосохранения. Иначе то, что я неожиданно решаю вытащить в центр комнаты тот самый деревянный стул со спинкой и сесть на него задом на перёд, прямо напротив Арсения — объяснить нельзя.       Получилось даже с какими-то изяществом. И то, что я вцепился в спинку стула, как в прутья решётки, совсем не выдаёт волнения. Я спокоен и даже почти весел. Интересно ведь, чем всё закончится...? Сидишь весь такой в предвкушении. Ну сиди-сиди, пока можешь.       Нельзя закрывать глаза и поддаваться внутреннему голосу. Этот чёртик снова издевается и рисует такие картинки, от которых только губы кусать, чтобы не сорваться на стон. И нет, это совсем не подозрительно. И нет, я не уверен в том, что сейчас Арсений пристально следит за каждым моим вдохом и нервным прокручиванием колец, ожидая, когда я не выдержу повисшего напряжения. Не забывай дышать, Антон.       А сам сидит и молча листает ебучий дневник с видом крайне заинтересованного в материалах дела судьи. Иногда смотрит на меня оценивающе-осуждающе, будто прикидывая, мог ли его глупый мальчишка натворить столько. Или уже раздумывая над мерой наказания? Ему бы ещё мантию чёрную. У священников она тоже чёрная. Мне можно будет исповедоваться перед казнью? У священников это называется рясой. Интересные у тебя фантазии, конечно... Так и тянет опуститься перед ним на колени? Попробуй! Это его ненадолго, но отвлечёт. Смутит, а потом, быть может, даже разозлит ещё больше. Надо же до такого додуматься, Шастун! Заткнись, чертила!       — Немецкий так и не написал. По нему теперь тоже плохой оценки ждать?       Вот же прицепился, язва! Усмехается ещё так. И смотрит из-под очков... неуютно, будто сразу поставил на мне крест, как в первый день знакомства. Неужели всё настолько плохо? Неет, я не позволю всё испортить, не вернусь в начало!       — В последнее время меня из немецкого занимает только Бах и их же с ними.       Отбиваю уверенно и сам радуюсь тому, что нашёлся с ответом, сумев быстро выплыть из своих мыслей. Ухмылка превращается в короткую, но яркую улыбку. Учитель явно доволен тем, как вовремя я вспомнил, что являюсь не просто влюблённой жижей, а влюблённой жижей с музыкальным образованием. А мне становится легче дышать. Ненадолго.       Спустя несколько секунд Арсений закрывает дневник и откладывает его на подлокотник. Поднимается, чтобы убрать ноутбук в сумку, и садится обратно, с задумчивым «пу-пу-пу» стряхивает с колен невидимые пылинки... Колен? Ну всё, готовь задницу! Место для неё уже готово.       И мне бы в очередной раз чертыхнуться, посылая этот язвительный голосок куда-то подальше. Но я лишь неотрывно слежу за каждым действием мужчины. Настолько неотрывно, что глаза почти начинают слезиться, а застывшая в одном положении шея — протестно ныть на каждом мини-повороте.              Арсений этот напугано-внимательный взгляд замечает, перехватывает, как пущенный по дуге воланчик. Как-то странно прищуривает глаза и подзывает к себе. Одним пальцем, медленно, как какого-то щенка. Причём этот короткий жест выглядит настолько завораживающе-уверенно, словно он всю жизнь только так с людьми и общается. Нет ну правда, не может быть такого, чтобы только у меня одного при виде этого жеста отрастали невидимые уши и хвост! Ты всё ещё борешься за свою адекватность?       Тяжело сглотнув, я всё же с готовностью соскакиваю со своего места, опять-таки, очень изящно.       Прямо праздник какой-то! В обычный день я бы уже несколько раз сбил бедный стул в попытках с разворота перекинуть через него ногу. Пересаживаюсь на диван, совсем не думая о том, что этот праздник может оказаться поминками. Где-то мы это уже видели.       Странно. Очень странно. Странно, что не страшно. Пока. Рядом с Арсением почти всегда спокойно и тепло, даже если он на самом деле очень раздражён. Хочется сесть ещё ближе, но так уже будет сложно смотреть друг другу в глаза. Сейчас это кажется очень важным. Хоть и опасным.       — Скажи мне, милый ребёнок.. Нет, ну это провокация!       — В каком ухе у Вас жужжит?       Продолжаю его вполне миролюбиво начатую фразу, не задумываясь, и сам прыскаю, просто сыплюсь. Глупо хихикаю, опустив голову, а потом снова поднимаю на него смеющийся взгляд. Арс настроен серьёзнее, в его пусть и всё ещё достаточно тёплом взгляде так и читается «И с этим дурачьём я ещё должен пытаться серьёзно разговаривать!».       — Зачем тебе дневник, если ты даже домашнее задание не записываешь?       Ну да, никто не записывает! Только потом всем классом у какой-нибудь заучки спрашиваем, а то и полностью списываем. Просто сидим и тихо ждём, когда до нашей школы дойдёт такое чудо прогресса, как электронный дневник. Вещь, конечно, по-своему опасная: не спрячешь, не потеряешь, не сожжешь. Но мне он уже не понадобится. Подумать только, скоро буду свободен! Не от Арсения.       — Замечания коллекционировать! И лебедей... как папа говорит. Завидная коллекция? Почему тебе так весело смотреть в глаза смерти? Никогда ведь таких наклонностей не было. Теперь улыбаешься, отвечаешь громко и смотришь так весело-заискивающе, будто всё это шутка. А сердце-то колотится! У смерти глаза красивые. Брови выразительно реагируют на каждую твою глупость. Она сама с тебя тихо смеётся, ведь знает, что ты уже никуда не денешься. Тебя можно сцапать в любой момент, и ты ведь сам от этого кайфанёшь!       — Завидная. — Медленно начинает Арсений таким глубоким, проникновенным тоном, что я снова вздрагиваю, весь превращаясь в слух. — Знаешь, она наводит меня на интересную мысль. — Голос льётся как мёд в замедленной съёмке :красивыми слоями-ступеньками. Арсений говорит так спокойно, будто готовится к длинным философским рассуждениям. И хоть сердце замирает, чувствуя явный подвох, уши испытывают экстаз, какие бы страшные слова он сейчас не сказал. — Я заметил, что всю первую неделю после нашей последней встречи никаких замечаний не было. — Дальше он начинает медленно загибать пальцы, а я лишь глупо киваю, чувствуя, как на каждом новом пункте пиздец подкрадывается всё ближе. Признание проблемы — первый шаг к исцелению. Но явно не в твоём случае.       — Ты не опаздывал на уроки. Почти не отвлекался на телефон. Учителя рассказывали мне, что ты много работаешь и стараешься исправить оценки. Это всё очень хорошо. Но потом что-то сломалось, и началось вот это вот всё. — Учитель неопределённо взмахивает свободной рукой в сторону мирно лежащего дневника и как-то устало вздыхает. А я каким-то образом понимаю, что на это кивать уже не нужно.       Нужно дышать. В горле пересохло. Я что, слушал его с открытым ртом? И почему мне кажется, что чужое лицо стало ближе? Глаза как-то потемнели, взгляд стал острее. Точно злится. Ой мамочки...       — Скажи, Антон. — Голос опускается ещё ниже, до пробирающей хрипотцы, и уже одна эта вибрация способна выбить из меня задушевный стон, но надо держаться. — Мне что, нужно каждую неделю проводить с тобой воспитательные беседы, чтобы ты хорошо себя вёл, м?       Ебучая «м»! Ебучая интонация «вопрос чисто риторический, но я всё равно задам его так, чтобы тебя всего перевернуло, подбросило и скрутило в узел!» Ебучая, потому что меня точно ею выебали. А ведь это я ещё даже не задумался о смысле слов!       Какое-то время я слабо мычу, будто пытаясь распеться перед уроком вокала, зачем-то закусив губу. Но потом эта секундная тишина с его стороны становится невыносима. Мне кажется, что в медленном качании головой слишком мало отрицания. Если его не станет больше, на меня набросятся, и тогда всё — пизда котёнку!       — Нет!       Выдыхаю тихое мяуканье, чувствуя, как лицо заливается краской. Сердце решило перегнать всю кровь в щёки, перед тем как остановиться где-то в желудке? Голос дрожит. Невидимые ушки боязливо жмутся к голове. Он ведь хороший. А я не запуганный. Кого я тогда боюсь?       Спешу опустить глаза куда-то вниз, на свои руки. Они, кстати, немного дрожат, упираясь в диван рядом с бёдрами. Прямо как тогда.       Я уже сидел так рядом с ним, напуганный до чёртиков. Переминался неловко на вытянутых руках, как мнущий одеяло кот, и смотрел на него неотрывно, боясь упустить малейшее движение. Искал спасение и намёк на жалость в этом строгом взгляде.       Из груди вырывается рваный вздох, и я снова боязливо поднимаю глаза вверх. На больше не отпускает. Капкан захлопнулся и не позволяет отвести взгляд.       Дьявол. Голову набок склонил, улыбается задумчиво и смотрит так пронзительно, точно на прицеле держит. Спокойным притворяется, у него-то всё под контролем. А у меня в глазах всё плывёт от осознания того, на какие «беседы» он намекает. Или не намекает? Вопрос не в намёке. Вопрос в том, как долго ты сможешь сопротивляться и отрицать то, что сейчас тебя так кроет совсем не от страха.       — Нет? — Переспрашивает как-то угрожающе, заставляет испуганно вжаться в диван, надвигаясь на меня, как грозовая туча, и опасно сверкая глазами-молниями. — А по-моему, ты нарываешься на серьёзный разговор и хорошую взбучку, Антон! — Я нервно сглатываю, уже и забыв, когда моё имя в последний раз звучало так грозно. Вообще всё забыв. Я не буду представлять, как эта фраза звучала бы по-немецки, я и слов таких не знаю!       Может и нарываюсь. Как тогда с отвратительным исполнением композиции. Как почти всё время нашего знакомства. Потому что мне нравится его бесить, до дрожи нравится. Об этом я ему не скажу. В этом я и себе признаюсь с трудом.       Как только я понял, что в школе про меня всё-таки докладывают Арсению — начал влипать в неприятности ещё чаще, чем раньше. Ругался со всеми подряд и даже чуть не довёл завуча до истерики. Вдруг Арсений бы пришёл ко мне в школу весь такой...ну такой, как сейчас? А дальше будь что будет!       Я не самоубийца, нет, я просто привык жить именно так. Родителям никогда не было на меня плевать, из меня не растили какого-то избалованного хулигана. Но когда я перешёл в средние классы, они стали так много работать, что плохое поведение стало чуть ли не единственным способом заполучить их внимание. А мне всегда хотелось его всё больше и больше. Да, сначала поругают, а потом каким-то волшебным образом вспомнят, что у них есть семья, и можно будет провести время вместе. Звучит так себе. Об этом я Арсу тоже не скажу. Не хочу, чтобы он плохо думал о родителях. Или о том, что ты мазохист.       — Будь я твоим отцом, давно бы отходил по одному мягкому месту за всю эту коллекцию! Но, к твоему счастью, я не он, и права у меня такого нет... Так что дыши ровно. Сука.       Дышать ровно. Каким образом мне вообще дышать, если последнюю фразу мне насмешливо выдохнули почти в самые губы?! А потом ещё плавно отстранился, будто вообще ничего не было. Меня ведь просто так всего внутри трясёт, как перед извержением вулкана! А щёки горят так, будто это они то самое «мягкое место». Отходил, блин. Мне как после этого отойти? Меня же после того случая и заклинило ещё сильнее! Может и правда, нужно повторить? Ну, чтобы отпустило... Ой, всё с тобой ясно, Антон!       — Тогда Вас это не остановило!       Это прозвучало очень смело. Очень насмешливо. Как обычно и звучат мои мысли. А потом Арсений как-то странно выгнул бровь. Это прозвучало вслух! Зашибись и уебнись просто, Шастун! Об стену, пожалуйста. С разбегу, спасибо.       А взгляд напротив всё осмысленнее и...что это, улыбка? Сам напомнил ему о том, о чём он, быть может, и думать забыл. Может, он под «беседами» реально беседы подразумевал! Ну или чай «Беседа». А теперь всё: только под диван и прятаться. Молодец, Антон!       — Тогда ты сам меня попросил его подменить. Вот как, надо только попросить...       Отвечает так спокойно. Будто не он секундами ранее так грозно прошипел самую страшную угрозу из всех. Руки уверенно на груди сложил. Подбородок немного опустил, но смотрит будто свысока. Бесит. Как же бесит. Не пытайся скрыть довольную ухмылку, гад, я тебя знаю!       — А Вы всегда делаете то, о чём Вас просят? Почему это звучит так хитро и с вызовом, будто у меня есть какой-то план? План, как заработать инфаркт. Он же только отступил, разрешая дышать... Не всегда. Тогда я очень много раз просил. Не помогло. Если он сильно зол, просьбы не работают.       — Смотря о чём и как просить.       Наши взгляды скрашиваются как шпаги. С его лица так и не сходит ухмылка, а я снова тяжело сглатываю и борюсь с румянцем. Почему все его фразы...такие? Почему? И нет, я не хочу представлять, в каких ещё обстоятельствах она могла быть произнесена. Только не этим голосом. Слышишь, Маленький? Нужно только хорошенько попросить, и Папочка тебя накажет.       — А если я сейчас попрошу... меня не ругать, это сработает?       В голове звучат фанфары, и бьют барабаны. Кажется, сейчас моя последняя нервная клетка готова кланяться мне до земли. Хотя я не уверен, что смог произнести свою просьбу без какого-нибудь блядского облизывания губ и заикания, уж очень сильно путаются мысли. Зато почему-то уверен, что этот змей читает меня как открытую книгу.       Смотрит на меня несколько секунд удивлённо, даже немного растерянно, едва ли не прыская со смеху. А потом заговаривает неспеша, будто бы совсем смягчившись, будто не представлял ещё недавно, как моя бедная тушка поворачивается на вертеле.       — Кто станет тебя ругать, Антон? Ты же взрослый парень, в твоём возрасте это как минимум смешно, как максимум — бесполезно. Ты и сам должен понимать, что за учёбу давно пора взяться серьёзно, выпускник всё-таки. Парень. Двухметровое чудо, у которого голос скачет с баса на фальцет, абсолютно не стремящееся соответствовать своему возрасту. Взрослый парень, с которым говорят мягко, как с ребёнком. Ведь этот взрослый сидит, сложив ручки на коленках, строит свою фирменную моську: с щенячьими глазками, сложенными домиком бровками и дрожащими губками. Смотрит жалостливо и с таким трепетом, как у божества, просит не ругать. За то, что плохо учился и проказничал, как маленький. Маленький, с которым говорят фразами из мультиков и которого могут отшлёпать, ведь иначе он хорошо себя вести не станет. И даже эта фраза про «Хорошо себя вёл» используется только к маленьким. А он взрослый. Взрослый, которому теперь в очередной раз хочется ударить себя по лицу. Но может лишь глупо моргать, слушая убаюкивающе-спокойный голос. Слушать и мечтать провалиться сквозь землю, ведь как же неловко перед этим по-настоящему взрослым человеком с бесконечно красивыми глазами. Неловко, стыдно за самого же себя и свои мысли. Взрослый, серьёзный, ответственный, здравомыслящий... Таким ты сегодня планировал показывать себя, Тоша? Ну не получается у меня вести себя адекватно рядом с ним! Не можется и не хочется. Может, я ему таким и нравлюсь? Сам же со мной играет... Нравлюсь ведь?       Что он там дальше говорит? Я так заслушался, что уже даже не понимаю, чему киваю.       — Я понимаю, что чужие нотации только заставляют подростков смеяться, закатывать глаза, фыркать и прочее-прочее-прочее. Без всякого результата отправляясь куда-то на свалку, ибо пофиг. Сам таким был.       Тут он коротко улыбается, и я не могу не ответить на эту улыбку. Почему-то впервые задумываюсь над тем, что он-то ещё совсем молодой. Не как Ленин, конечно, но и на том спасибо.       Я привык подкалывать его за возраст и некоторую занудность. Лишь иногда и чаще всего про себя. Так привык, что сам поверил в то, что этот серьёзный статный мужчина, скорее всего, годится мне в отцы. Хотя лучше конечно в папочки, да! Было бы намного страшнее, если бы мне действительно так понравился какой-то старик. На самом же деле, он вполне может сойти за старшего брата. Особенно, когда улыбается и говорит со мной так просто, не как препод, — как друг. Когда творит со мной на пару всякие глупости... Просто со мной.       Такой молодой, и уже столького добился. Я знаю про него очень мало, но мне кажется, он совсем не простой человек. Наверняка очень много работал. Мне теперь тоже придётся, раз пошли такие разговоры. И почему мне стало грустно, когда со мной заговорили серьёзно, по делу? Кажется, я совсем не хочу взрослеть и брать на себя ответственность. Хочу быть с ним Маленьким. Играть музыку и дурачиться. А не чувствовать себя, как на совещании, от которого зависит всё моё будущее.       — Не стану выносить тебе мозг, не моё это дело. И учёба твоя меня не касается...       Почему-то от этих слов становится немного больно. Он будто открещивается от меня, как совсем чужой человек. Выставляет рамки, которые кажутся совсем ненужными. Не с ним. А в чём он не прав? Твоё воспитание не входит в его обязанности. Но если хорошенько попросить...       — Хотя мне приятно, что я смог усадить тебя за уроки одним своим присутствием... — Тут улыбка перерастает в тихую ухмылку. — А ведь это я даже указку не взял...       И смотрит так хитро. Какая же у тебя, сука, память хорошая! Всю жизнь мне это припоминать будешь? Хотя я в общем-то не против, но при таком раскладе мне действительно придётся куда-то выселить своё воображение. Чтобы самому случайно крышей не переехать здравый смысл. Ему и так несладко живётся.       — Не смешно. — Обиженно надуваю губы и даже как-то резко отворачиваюсь от него, показательно, всего на секунду. — Я вообще-то правда вчера испугался. А ведь хотел же поблагодарить. Дурак.       Глаза напротив блеснули в предвкушении, будто услышав заветное слово. И зачем я кормлю его своими эмоциями?       — Так уж испугался? — Тянет сладко, чуть ли не скалясь, и снова плавно «отслаивается» от спинки дивана. — Испугался, что я останусь чем-то недоволен? Хреново?       — Да!       Слишком резко и громко. Совсем расслабился, тем не менее, снова включаясь в странную игру, на этот раз действительно понимая, что это просто игра. Или нет?       — А знаешь, я ведь правда недоволен. — Бросает быстро и как-то шипяще. — Бесишь ты меня, Шастун, так бы взял и...!       Окончание фразы, которого по сути и не должно быть, тонет в грозном рыке. Чужие руки опасно сжимаются в кулаки прямо у ворота футболки, имитируя захват. Арсений вдруг резко оказался совсем близко, чуть ли не накидываясь на меня с искажённым в явно шуточной злобе лицом. А я и не замечаю, как поддаюсь назад, почти полностью упав спиной на диван.       Дыхание снова перехватывает. Глаза распахиваются в, бог знает насколько, притворном ужасе. Я сам не понимаю своих эмоций. Меня снова всего прошибает током от чего-то завораживающе-опасного, а ещё хочется смеяться. Я бы залился совсем детским, визгливым смехом, ведь снова вспомнил детство. Мама часто так делала перед тем, как накинуться на меня с объятьями и поцелуями. Впрочем, действительно почти удушающими.       Может поэтому, у меня такая странная реакция на разозлённых людей и резкие смены настроения? Я просто не могу воспринимать их всерьёз и включаю мозг только тогда, когда меня уже почти готовы выкинуть из окна.       Вот и сейчас Арс на самом деле может быть более чем серьёзен. Но мне так хорошо. Он настолько близко, что кожа сама электризуется и покрывается почти болезненными, колючими мурашками, будто меня щекочут не касаясь. Смеяться хочется настолько сильно, что в груди начинает болеть. Но я лишь лежу с полуоткрытым ртом, боясь издать и звука. В любой момент из меня может вырваться согласное, трепещущее «Возьмите!». Только оно и осталось в голове.       Как потом объяснить, что я не специально попадаю в такие ситуации, по которым только порно снимать? Оно как-то само, честно!       Ну оказался прижат к дивану, ну нависает красивый мужик сверху. И бог знает, как мы вообще уместились на этом диване. А чёрт знает, сколько раз за вечер меня уже поимели взглядом. С кем такого не бывает? Обычная пятница!       — Мне правда не нравится твои оценки, да и поведение в школе никуда не годится. С этим действительно нужно что-то делать. Хотя бы из солидарности с учителями. Но наказать тебя я не могу, а разговаривать об этом нет смысла. Что же мне с тобой делать, Антон?       Вопрос задан серьёзно, без всякой игривости. Будто он и правда этим очень озадачен, а у меня есть все шансы повлиять на решение. На самом деле, этот вопрос не требует ответа. Как нечто из разряда «За что мне такое наказание?». Зря я, конечно, привёл пример с «наказанием», будучи в такой жизненной ситуации, но суть ясна.       Тут такой же вымученный вздох. И очень горячий, ведь Арс, кажется, совсем не собирается куда-то подниматься.       На самом деле, он почти сидит, а мои ноги наполовину свешиваются с дивана, даже достают до пола, так что я почти не чувствую его вес на себе. В голову невольно приходят сравнения с прошлым вечером. О да, именно о таком положении я и грезил весь день! Он может вжать меня в любую поверхность, нависая сверху, и я буду готов пролежать так сколько угодно, ощущая себя абсолютно правильно.       Под ним, желательно глаза в глаза. Чтобы нырнуть в эту синеву и больше не дышать. Чтобы хриплый голос обжигал кожу и слух. Чтобы больше ничего, кроме этого пробирающего хитрого взгляда и бешеного стука сердца. Просто лежать и щуриться, как довольный кот, и плевать, что меня сейчас, вроде как, ругают.       — Понять и простить? — Предлагаю тихонько, с надеждой, снова складывая брови. И наивно хлопаю ресницами. Интересно, он уже заметил, что обычно, смотря на него, я не моргаю совсем? Должен быть контраст.       Арсений коротко улыбается и всё же садится, возвращаясь в исходную позицию. Мне тоже приходится собраться и принять сидячее положение. Мы немного молчим, а я лишь надеюсь, что в последний момент, он не успел заметить в моих глазах короткое альтернативное предложение «Выпороть и выебать». Ты весь такой из себя альтернативный, Шастун! Надо срочно куда-то эту альтернативность девать. Дрочка уже не справляется.       — Пойму и прощу. — Утвердительно кивает через какое-то время.— Всё, что тут написано. — Машет в сторону дневника, про который я уже совсем забыл. — Сам школьником был. Но вот как быть с тем, что ты всё ещё куришь?       Он задумчиво поправляет очки и будто бы ждёт каких-то объяснений. А я почему-то срываюсь. Обещал же не капать на мозги, и вот, мы всё на те же рельсы! То ли от недовольства тем, что у меня отняли тепло и снова заговорили серьёзно, то ли из-за страха перед темой курения, за которое мне действительно может влететь, но я взрываюсь неожиданным гневом.       — Ой, ну курю и курю! Вам-то что с того? Сейчас все курят. Чё Вы ко мне прицепились? Ну не дать не взять — взбесившийся подросток. Словами отрывисто плюётся, смотрит исподлобья, волком рычит. Сейчас ещё вскочит и руками начнёт размахивать, ведь никто его не понимает, все только жизни учат. Зато хоть теперь примерно на свой возраст выглядишь! Только вот, ты видимо за эту секунду помутнения успел забыть на кого возникаешь. И что дать-то тебе как раз могут. Леща. Мигом щеночком заскулишь.       Всё это как-то очень ярко читается в хмуром взгляде мужчины, но затыкаться мне уже поздно. Толком ничего не сказал, а прозвучал настолько капризно-истерично, что самому от себя стало противно.       — Не нужно говорить об этом, как о каком-то достижении. Со «Всеми» пусть их родители разбираются. Ты не «Все», Антон! Ты талантливый парень с большим будущим. И я не позволю тебе, пусть пока только в теории, но укоротить свою жизнь этой гадостью! Ты меня понял?       Арсений вдруг выглядит действительно разозлённым. Даже повышает голос, чтобы звучать со мной в тон. Отчитывает по-настоящему, то и дело тыча меня пальцем в грудь, громко чеканит некоторые предложения по словам. Он будто нависает надо мной, даже не сдвинувшись с места, желая вбить в меня каждое слово.       А в таких чистых глазах под хмурыми бровями столько негодования и грусти... «Я злюсь, потому что мне не всё равно. Почему ты не ценишь своё здоровье, дурашка?». Действительно. Если так продолжится и дальше, все те красивые образы о затруднённом дыхании станут совсем не образами. Будут преследовать меня вне зависимости от нахождения рядом Арсения. Я так не хочу. Надо что-то менять. Ты только сейчас об этом задумался? Только доведя себя до отдышки при малейшей нагрузке, до внезапных приступов удушья посреди ночи. Вдруг задумался о том, чтобы что-то изменить в своей жизни? Получив в который раз метафорическим обухом по голове от человека, что теперь просто сидит напротив и ждёт. Чего-то. Смотрит печально-спокойно, взглядом, от которого лёгкие будто в колючий свитер укутывает. Тепло, но больно. Сам во всём виноват.       Лучше бы удушил.       Ему совсем не нравится то, что он видит. Даже он от меня устал. Устал волноваться, но всё равно волнуется. А родители будто не замечают. Может, рассказать им?       А что это изменит?       Перед ними тоже будет стыдно. Даже сильнее.       У мамы глаза будут такие же грустные. Её истерика ножом по сердцу будет. Я это заслужил, она — нет. Она ведь каждый раз столько сил прикладывает, чтобы меня вылечить, ни на шаг не отходит, изводится вся. А болезни с каждым разом всё дольше только потому, что я сам себе хуже делаю. Мерзость.       И главное, ведь сам нахожу повод, даже горжусь этим. Для встречи с Арсением и какого-то эмоционального отклика от него теперь тоже вечно повод ищу. Эта зависимость мне нравится больше. Сил на то, чтобы справиться с этим в одиночку у меня не хватит. Смелости попросить заменить одну зависимость другой — не хватит.       Это даже в мыслях звучит отвратительно!       Воображение живо рисует картинку с бледно-желтушным телом, что лёжа под капельницей, на последнем издыхании разрушенных в хлам лёгких пытается объясниться в чувствах сидящему рядом человеку. Наверное, только тогда, в последнюю секунду, мне и не будет страшно сказать. Тогда уже никто не осудит.       Тогда уже будет слишком поздно. Антон Андреевич, да Вы сам себе режиссёр! Драма на уровне сериалов «Россия 1», всё как заказывали! Только вот как же глупо так умирать...       Я хочу, чтобы он хвалил меня и радовался успехам. Чтобы мы ещё долго занимались ненавистным фортепиано. И обнимались — тоже долго, так, будто это абсолютная норма. Чтобы он долго не отпускал меня от себя и не морщил свой снобий нос, учуяв запах табака. Не винил себя и моих родителей за бездействие.       Я не хочу, чтобы он нервничал, стоя под дверью больничной палаты, и ругался с врачами, чтобы пройти кто мне. А кто сказал, что он к тебе придёт? Глаза его сказали.       Мне бы испугаться, да я и пугаюсь, смотрю на него ошарашенно, не ожидав такого напора. Но и плавлюсь от сквозящей в этой строгости заботы. Заяц я, а не волк.       Быстро и понятливо киваю, давя счастливую улыбку. Она, зараза, всё равно пробивается, совсем не прибавляя мне разумности. Нельзя улыбаться, пока тебя ругают!       Я ведь даже не издеваюсь, не хочу разозлить его этой улыбкой. Это не улыбка в стиле «Да-да-да, только отъебись». Я уже очень давно так ему не улыбаюсь. Мне не всё равно на его слова.       Такое мог бы сказать кто угодно. Скорее всего, я услышал бы от родителей примерно то же самое. Но именно от Арсения они оказались особенно важными. Такими тёплыми, несмотря на всю агрессивную подачу. Они отпечатываются в сознании, выжигаются мягкими солнечными лучами где-то в районе сердца. Ну и ещё кое-где.       Он недоволен. Он зол. Он тоже сорвался и заговорил так громко, как никогда прежде. А меня теплом накрывает. Мне бы прижаться к нему и урчать благодарно. Шептать, что больше никогда, что для него брошу, и тепло это возвращать.       Но сейчас нельзя. Сейчас не поймёт, решит, что подлизываюсь. Хотя может и стоило бы. Но я ведь искренне, правда, хочу!       Он, наверное, знает.       Он ведь так в меня верит, боже, как верит! На словах про «талант» его взгляд так теплеет, что расплакаться можно! Я никогда так в себя не поверю. Я в себе этого таланта не вижу. А он видит. Значит и чувства мои понимать должен. А вот принимать ли?       — А если так вышло, что твои родители всё ещё не знают об этой привычке, значит, твоё избавление от неё — полностью моя обязанность. Должен же за тобой следить хоть кто-то. Или стоит рассказать им?       Тут созвучность наших мыслей — абсолютно обоснована и предсказуема. Это не повод для трепыхания бабочек. Но повод опустить голову ещё ниже. Мама столько лет с ним дружила, вдруг он теперь из-за меня одного в нас всех разочаруется?       — Не стоит. Я сам как-нибудь. Я всё понимаю, честно.       Отзываюсь глухо, совсем присмирев. Крепче сжимаю пальцы на коленях, растягивая и сминая ни в чём неповинные штаны. Мягкие. Его. Честное слово, ещё секунда прямого взгляда, и я брошусь к нему на шею! Я почти не слышу какой-либо угрозы или давления в вопросе, но спешу ответить как можно быстрее.       После Арсений замолкает надолго, как-то совсем вымотанно. Тишина не давит, не напрягает, но будто бы опустошает. Я сижу, опустив голову, и медленно перебирая свои украшения.       Холодно. Склизко-тоскливо. Нас разделяют всего несколько сантиметров, они впервые ощущается так остро. Неправильно. А я сижу, как потерявшийся котёнок, и не знаю, можно ли мне придвинуться ближе. Нужно. Всё тело кричит о том, как это нужно. Нужно тепло. Хотел драму? Вот тебе — пожалуйста! Действуй теперь, как знаешь.       — Понимаешь?       Арсений всё-таки подаёт голос, хмыкает тихо и совсем беззлобно. Я мелко вздрагиваю, привыкнув к тишине, как-то судорожно втягиваю ртом воздух. Вдох больше похож на всхлип. Включите кто-нибудь грустную музыку, мне уже самого себя жалко!       — Понимаешь, что скурил... сколько? Тридцать? Сигарет за неделю. — Начинает совсем мягко, но не без укора, кажется, даже порывается дотронуться до плеча, во всяком случае, я чувствую приближающееся тепло. Но касания так и не случается. Я скорбно киваю, так и не подняв головы. — И как минимум одну из них на территории школы.       Голос звучит всё так же спокойно, но чуть жёстче. Будто ставит точку в условиях задачи, предлагая самому подумать над решением. Решать нужно, как можно быстрее и без ошибок, хотя существование верного ответа вообще никто не гарантирует. Думай, Шаст, думай.       — От таких привычек так быстро не избавиться и...       Мямлю едва слышно. Шестерёнки в голове скрипят, но вращаются. А вдруг мне вообще сейчас говорить не стоит?       — Я понимаю. — Арсений явно кивает. — И учителя в школе, наверняка, хоть немного, но понимают. Однако мы ведь должны быть очень требовательными и принципиальными злодеями... Сколько иронии! Но он ничего не сказал про безжалостных... он меня пожалеет. А почему он столько раз сделал акцент на слове «школа»?       — Вы не злодей.       Выдыхаю, поднимая на него доверчивые глазищи. Большие такие, очень милые.       В море штиль. Над морем дымчато-серые облака. Как сигаретный дым. Ещё не тучи, но и не те пушистые облачка из мультиков, на которые хочется лечь.       В желудке медленно стягивается пружина. В мозгу же пружинки уже полопались, и тот постепенно превращается в желе, закипает от мыслей и паники. А я смотрю на него снизу-вверх, и легче не становится. Какие бы то ни было логические аргументы у меня закончились, так и не начавшись. Остаётся лишь давить на жалость.       Очень сильно давить. Ведь я наконец-то понимаю, к чему всё идёт. Во всех вариантах решения задачи в графе с ответом каллиграфическим почерком вырисовывается слово «Пиздец». Тебе, Антон.       — Конечно. Я был там в роли твоего родителя. И как отец пообещал, что ты больше не будешь курить. А теперь мне звонят и жалуются на моего ребёнка, как думаешь, это приятно?       Тоном «Я не злодей, просто раставляю ловушки». Тоном «Мой светлый, добрый человечек, ты же всё прекрасно понимаешь».       А я никак не думаю. Не дышу и не думаю. А тогда думал. Вдыхал никотин полной грудью, стоя прямо на спортивной площадке, и думал «Я пиздец как скучаю. Просто появись в моей жизни, даже если мне придётся прятаться от тебя на крыше!». Прячься.       Думал, что если что-нибудь и случится, то быстро. Налетит на меня как гневный вихрь и дело с концом. А потом забвение, из которого выведет только холодный душ. Ан нет. Он снова медлит. Даёт время задуматься обо всём, прочувствовать момент. Сгореть не от боли, а от ожидания и страха. И говорит ещё так зловеще-спокойно. Нагнетает понемногу. Оттягивает. А потом ударит. Может быть, даже совсем не сильно. Неприятно. Но это потом. С каждой минутой всё ближе.       А сейчас я чувствую себя Маугли, вокруг которого медленно сворачиваются кольца Ка. Только виновато вздыхаю и слабо мотаю головой. Даже не пытаюсь сопротивляться гипнозу. Глупый человеческий детёныш. Спасаться совсем не хочется. Сам полез. Отпустите уже мальчика смотреть мультики! Как же хотелось услышать это «моего» в другом контексте. Прямо как тогда с вопросом про любовь.       А ведь тогда он сказал, что ему понравился мой жалостливо-просящий, почти умоляющий взгляд. Так сказал, что хоть в прорубь крещенскую прыгай — не остынешь и не отмолишь. У его тараканов тоже есть свои заскоки.       Хочется смотреть в глаза напротив. Яркие, блестящие из-за очков. Кажется, я уже смотрю на него так долго, что взгляд смягчается. Его ведь даже очки не старят! Как можно быть таким?       — Ты мог хотя бы так не палиться? — Вздыхает сокрушённо, поняв, что ответа от меня ждать не стоит. — Как нам с этим быть? В данную секунду слово «пялиться» подошло бы так же хорошо. Предположим, что его он произнёс мысленно. Шастун в космосе. Там сигнал не ловит. Там только свет далёких звёзд и тишина. Главное, не вспоминать, что он там без скафандра.       — Я... думаю, нам стоит поесть! — Почти подпрыгиваю на месте и улыбаюсь так ярко, будто во мне сейчас не происходит маленький апокалипсис. Арсений озадаченно выгибает одну бровь, но не перебивает, а я продолжаю лепетать с какими-то абсолютно детским задором. — Папа с работы приходит поздно и уже давно отвык ужинать дома, а Вы наверняка пришли ко мне голодным. Я обязан Вас накормить! А то, как я невзначай сравнил тебя с папой обязано вызвать приступ умиления, заметь! С папой, не отцом. Я всё понимаю. И улыбаюсь так счастливо-смущённо, голову к плечу наклоняя. Ну точно, кот ласки требует. Большой, наглый и бесконечно любимый. Любимый же?       Путь к сердцу мужчины лежит через желудок. В моём случае, это скорее путь в инфекционное отделение. Но что не сделаешь ради спасения своей задницы? Ой, кого ты там спасаешь? Сам подставиться рад, только смущение мешает.       — Ты на галчонка из Простоквашино похож!       Заявляет вдруг со всей непосредственностью, мило морща нос и тихо смеясь. А до того очень мило, удивлённо и почти смущённо улыбался, слушая весь этот бред. Хотя, нет, не бред. Просто предложение неожиданное. А так оно намного правдивее той горе-отговорки с немецким. И куда более искреннее.       Я хочу накормить этого человека. Сделать для него что-то. Даже если это будут простые бутерброды. Даже не для того, чтобы как-то задобрить. Просто потому, что он такой хороший. Мамочки, какой же он классный! Это мой человек. Кто ещё будет так умилённо сравнивать меня с персонажами мультиков и вообще говорить мне подобное? И как мало мне нужно для счастья...       — Ну пойдём...       Кивает, продолжая улыбаться, глядя на то, как я нетерпеливо хватаю его за руки. Мне от чего-то вдруг становится очень трудно усидеть на месте. То ли зад чует подвох и подаёт сигнал к бегству, то ли всё же потеплевший взгляд учителя сумел настолько меня оживить. Я правда, то и дело подпрыгиваю, как тот самый галчонок... Он такой внимательный. И говорит со мной на одном языке. И руки тёплые. И вообще...       — Должно же у тебя быть право последнего ужина.       Бубнит как-то пугающе отстранённо, уже поднявшись с дивана и почти выйдя в коридор. Рук я не отпускаю, так и веду его за собой, не переставая улыбаться. Но на этой фразе останавливаюсь, глупо моргая, и порываюсь выдернуть руку, чтобы убежать. Делать такое, почти стоя на лестнице — не самая лучшая идея. В итоге, я лишь неловко улыбаюсь и иду вперёд уже медленнее. Арс ничего не говорил. Я ничего не слышал.       Я вовсе не мечтаю перенестись на кухню со скоростью света, чтобы не оказаться зажатым прямо в коридоре. Он всё-таки кажется узеньким.